Текст книги "Баллада о призраках и надежде (ЛП)"
Автор книги: К. М. Моронова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)
Глава 20
Лэнстон
Поезд не так легко найти, как вы думаете, по крайней мере в Монтане. Нам приходится проехать весь путь до Вайтфиша, чтобы успеть на поезд Amtrak.
Гибридный внедорожник, который мы забираем со стоянки автосалона, совершенно новый, глянцево-черный, с токсичным запахом новой машины, от которого начинает болеть голова. Я никогда не перестану понимать, как это странно воспринимать все как что-то призрачное. Странно, насколько реально это кажется, как продавцы не моргают глазами, когда я выхватываю ключи с их стола.
Было тяжело расстаться с моим спортивным мотоциклом. В известном смысле я понимал, какую боль чувствовал Джерико, оставляя «Харлоу» позади. Мотоцикл был значительной частью моей жизни, но Офелия заверила меня, что мы сможем найти другой в течение нашей поездки. Джерико и Елина дрожали от волнения, едва найдя время для быстрого «до встречи» и для обмена телефонными номерами, чтобы мы могли связаться с ними позже, а затем они отправились в путь. В их списке желаний прежде всего Гавайи. Елина клянется, что отпуск, которого у нее так и не было, успокоит ее призрак.
Я только бросаю последний взгляд на «Святилище Харлоу» через зеркало заднего вида. Эмоции распирают мою грудь, но я почувствовал достаточно боли и печали в этих стенах; я не хочу больше этого. Делаю глубокий вдох и улыбаюсь; рука Офелии крепко сжимает мою, когда мы оставляем туманное горное заведение позади.
Прощай, Уинн. Прощай, Лиам. Моя нижняя губа дрожит, но на смену приходит надежда. Моя история может начаться здесь. Мы можем оставить все остальное сзади.
Я за рулем.
Я уже давно не ездил ни на чем, кроме мотоцикла, и Боже, как приятно снова почувствовать руль под своими ладонями. Я предпочитаю мотоцикл, но не буду беспокоиться об этом. Мчась по автостраде и включая музыку с девушкой на пассажирском сиденье, я снова чувствую себя восемнадцатилетним. Не то чтобы я жаловался на то, что мне вечно двадцать девять.
Офелия хмурится на меня и делает музыку потише. Я даже не знаю, что это за песня, после моей смерти появилось столько новых исполнителей, но мелодия мне нравится.
– Мог бы сказать мне, что ты совсем сошел с ума. Я бы нас подвезла, – дразнится Офелия, драматично закатывая глаза и оглядываясь в боковое окно.
Мои брови дергаются от ее гнева.
– Ты против того, чтобы повеселиться? – Я смеюсь, нажимая на тормоза так сильно, что она дергается вперед, пытаясь откусить кусочек от своего пончика. Глазурь покрывает всю ее верхнюю губу и нос, мне приходится сжать губы, чтобы не расхохотаться от смеха.
– Лэнстон! – Офелия тычет пончик мне в лицо, липкая глазурь размазывается по моей щеке и волосам.
– Эй, я за рулем! – говорю я настойчиво, потому что уже съезжаю с обочины на скорости девяносто. Позади нас поднимается пыль, и машина чуть не опрокидывается, когда я нажимаю на тормоза.
Мы тяжело дышим, лица покрыты глазурью, пряди волос прилипли к носу и щекам. Пончик медленно сползает по лобовому стеклу, оставляя за собой синие полосы и падает на приборную панель. Я смотрю на Офелию, она поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Глаза у нас обоих широко открыты от адреналина. Нет промежуточной точки, в которой мы сначала улыбаемся или хихикаем; оба взрываемся смехом – таким, от которого у вас сводит живот и горят бока. Слезы застилают ей глаза, когда она безуспешно пытается вытереть глазурь с лица.
Я достаю несколько салфеток, которые положил на центральную консоль после того, как мы купили пончики, и передаю ей одну, оставляя одну для себя и присоединяясь к ней, пытаясь вытереть глазурь из своих волос. Она быстрее меня. Салфетка, которой я пользовался, совершенно бесполезна; мне нужна целая горсть, чтобы вытереть остатки из щеки. Я смотрю на нее. Мои губы все еще кривятся в улыбке, потому что это слишком смешно, чтобы не смеяться, даже если это отстой.
– Видишь, что ты наделала? – неодобрительно говорю я.
Она приподнимает подбородок.
– Это ты начал.
Я замечаю, что на верхней части ее губы все еще осталась точка глазури. Моя рука двигается, даже не задумываясь. Ее глаза расширяются, когда мой большой палец нежно проводит по ее коже. Рот немного открывается, мой взгляд задерживается на нем, любуясь каждой нежной чертой.
Офелия делает резкий вдох и отводит взгляд, ее щеки краснеют.
– Надо спешить, потому что опоздаем на поезд, – говорит она, глядя в окно и отказываясь возвращаться ко мне. Я прищуриваюсь, глядя на нее. Затем накрываю ее руку своей. Она поворачивает голову, но вместо изумления я вижу в ее глазах жар.
Я улыбаюсь – просто, но волшебно.
– Не беспокойтесь, мисс Розин, я посажу вас на поезд.
Я включаю радио, и в этот раз звучит песня, которую я уже знаю: Ride Ланы Дель Рэй. Мои руки возвращаются к рулю и я нажимаю на газ. Офелия издает самый сладкий визг, когда нас безжалостно бросает вперед.
– Лэнстон!
Но через несколько минут она начинает подпевать песню, и я присоединяюсь к ней. Украдкой поглядываю на нее, ее дикие фиолетовые волосы развеваются на ветру, окно опущено. Ее ноги закинуты на приборную панель, и все, о чем я могу думать, – это о том, как она хороша, и о свете, который она излучает в мою усталую душу.
– Билеты, пожалуйста.
Мы молча наблюдаем, как кондуктор пробивает билеты и передает их семье из четырех человек. Детям с виду девять и шесть лет. Мать приятно улыбается, а отец взволнованно смотрит на своих детей. Они радуются и смеются, держа билеты на поезд, как новые сокровища. Очевидно, что это их первая поездка на поезде. Я улыбаюсь, наблюдая за их взаимодействием, и завидую тому теплу, которое есть в этой маленькой семье. Доброта излучается из них, она не вынуждена и не фальшива. К горлу подходит комок. Я завидую отсутствию боли в их глазах, отсутствию страха, но так чертовски счастлив, что они хотя бы получили шанс. Видят мир через призму любви и заботы.
– Мои родители тоже меня не любили.
Мои глаза бросаются на Офелию, широко открыты и шокированы. Она приподнимает плечо, затем опускает его, прежде чем достает свой iPod. Поскольку поезд довольно пуст, у нас есть целая секция, но она пересаживается ко мне. Наши плечи сталкиваются, и у меня внутри все дрожит. Я протягиваю ей наушники, не беспроводные. Я умышленно взял олдскульные проволоки, потому что когда речь идет о вселенной, иногда нужно определенное вмешательство. Странно ли, что я в восторге от того, что мы связаны аккордами наушников? Это удовлетворяет безнадежного романтика во мне.
– Я не говорил, что мои не любили меня, – рассеянно отвечаю я, позволяя своим глазам вернуться к теплу, которым семья наполняет вагон; их смех, как болезнь, распространяется, заставляя других улыбаться.
Я думаю, что это мне больше всего нравится.
Болезнь любви.
– Не нужно было этого говорить. Такие люди, как мы просто выделяются. Мы не можем скрыть эту часть себя. Это шепот в нашем взгляде, тень на наших нахмуренных бровях.
Она не смотрит на меня, когда говорит, а затем нажимает кнопку воспроизведения. Музыка вливается в мой наушник, заставляя меня улыбнуться, потому что я мгновенно узнаю песню. «Train Wreck» Джеймса Артура.
Мои брови хмурятся, а на губах появляется мнительная улыбка.
– Серьезно? – Я толкаю ее в плечо, а она толкает меня в ответ, не пропуская ни одного удара. – Ты собираешься проклясть этот поезд или что-нибудь, – говорю я (прим. пер. песня переводится, как «катастрофа поезда»).
Она поднимает подбородок, мягкие пряди волос спадают на ключицу.
– О, потише, технически, мы уже занимаемся этим.
Ее пальцы перебирают мягкое кружево платья. Черный цвет очень нежный и хорошо смешивается с темно-бордовой тканью в виде роз. Похоже, что в ее платье действительно вплетены маленькие розочки.
– Если мы найдем еще одного мертвого пассажира, значит, это полтергейст?
Ее рот лишь чуть-чуть открывается и она хмурится на меня.
– Это ужасно! – Улыбка, с которой она произносит эти слова, выдает ее.
– Хотел проверить, как ты относишься к черному настроению.
Я смеюсь, плечи расслабляются от мрачности песни. Я катастрофа, это точно. Офелия смотрит на сидящую напротив семью. В ее взгляде горит та же зависть. Ее карие и зеленые глаза вспыхивают, и я выпрямляюсь.
– Ты когда-нибудь хотел детей? – спрашивает она холодным, как лед, голосом.
Мой ответ мгновенный.
– Нет.
– Почему?
Я опускаюсь на свое место и закидываю ноги на соседние стулья. Мои черные кроссовки хорошо сочетаются с тканью кресел.
– Мне ненавистна мысль о том, что я стану таким же, как мой отец. Холодным и отсутствующим. Я знаю, что я не такой, но все равно, я достаточно волновался, чтобы никогда не захотеть этого. – Мои слова по вкусу как грязь. Не стоит даже говорить о нем. – А ты?
– Нет. Мне нравится быть независимо и тратить все свое время на то, что мне нравится. – Офелия гордо улыбается.
Большинство людей считали бы это эгоистическим, но я восхищаюсь тем, что она сказала это так смело – без всяких извинений и уверена в своем выборе. А почему бы и нет? Будьте счастливы с собой. Вы не обязаны иметь детей только потому, что на этом настаивают ваши родители. Никто не живет вашей жизнью, кроме вас.
– Такие вещи, как танцы и твоя неуправляемая коллекция растений? – Я дразню ее, и она дергается на своем сиденье, стараясь устроиться поудобнее.
– Да, а теперь, очевидно, и ты.
Я смотрю на нее с едва заметным изумлением.
– Я тебе нравлюсь?
Большинство людей довольно быстро раздражаются моей мрачностью. Я предпочитаю одиночество, как и Офелия, и все же, кажется, мы разделяем эту маленькую святыню – желание купаться в компании друг друга. Она сонно кивает. Ее плечевая кость упирается в мою руку, но я не говорю ни слова; ее тепло поглощает меня.
– Я не хочу, чтобы люди видели меня, но мне нравится, что ты видишь. Ты тоже хорош, поэтому это помогает.
Я хихикаю, мои глаза становятся тяжелее с каждым дыханием.
– Ты думаешь, я хороший?
Она не отвечает, но на ее плеере начинает играть следующая песня «Jealous» группы Labrinth. Я улыбаюсь, как безнадежный романтик, откидываясь на спинку неудобного сиденья поезда и кладу голову на ее плечо.
Это очень похоже на историю любви. Возможно, на этот раз она может стать моей.
Глава 21
Офелия
Самое большое открытие в истории призраков – это кофейня в передней части этого поезда. Я проскальзываю позади работников, упорно обслуживающих ранних птичек, жаждущих кофеина. Хихикаю над их нахмуренными бровями и преданностью своей работе. Мне становится немного грустно от того, что они не видят меня, когда я прокрадываюсь мимо них и знакомлюсь с эспрессо-машинами. Мои годы, проведенные в колледже в качестве баристки приносят свои плоды, и, к счастью, нет ничего особенного в новых технологиях, когда дело доходит до приготовления хорошего эспрессо. Я делаю себе латте с белым шоколадом и карамелью и американо для Лэнстона. Между зубами – два черничных кекса в пакетиках.
Я иду через купе поезда, пока не дохожу до нашего, что уютно устроилось в конце. Все, кто ехал в этом вагоне, уже вышли, так что остались только мы. Когда останавливаюсь в нескольких футах от него, мое сердце сжимается. Голова Лэнстона склонена набок, в уголках губ застыло спокойствие. Высокие скулы придают его лицу резкость и холодность, но я знаю, какая у него нежная кожа, какое гостеприимное и привлекательное сердце.
Он шевелится, когда я сажусь против него. Ставлю лате между бедрами и протягиваю ему чашку, которую приготовила для него. Он несколько раз моргает, чтобы отогнать сон, и с милой улыбкой пьет напиток.
– Ты его отравила? – шутит он, когда я бросаю ему его кекс. Даже не пытается поймать его, и тот падает ему на колени. Лэнстон лишь слегка закрывает глаза, когда делает глоток американо. Удовольствие слетает с его губ при следующем вдохе.
– Наверное, стоило, – говорю я раздражительно, делая глоток лате, не оглядываясь на него.
Лэнстон заставляет меня чувствовать многие вещи, от которых я зарекалась. Любовь всегда приносила мне только боль. Я думаю о нем, моем последнем любовнике, моей неудач. Я содрогаюсь от мысли о нем. В последние часы жизни он приносил мне только страдание. Хотел он этого или нет, но это была моя правда. Иногда мне кажется, что именно память о нем притягивает ко мне тьму. Она ощущает запах страданий. По крайней мере, мы двигаемся. Те, что шепчут еще некоторое время не смогут нас догнать с таким темпом. Надеюсь.
Деревья и яркие зеленые луга простираются, сколько достигает глаз. Дождь не утихает с тех пор, как мы въехали в Орегон. Мне нравится, как дождевые капли отражаются на стекле, пузырятся и прилипают друг к другу, пока в конце концов не падают. Лэнстон читает книгу, которую прихватил в книжном магазине на железнодорожном вокзале в Портленде. Его волосы падают на лоб, а взгляд пробегает по страницам. Я наблюдаю, как его прекрасные карие глаза внимательно изучают слова, впитывая каждое из них в свое воображение. Мне часто интересно, что он думает, если я задерживаюсь в его мыслях так же, как он у моих. Это любовный роман.
Теперь, когда я вспоминаю об этом, в его комнате было много стопок романтических книг, неорганизованных и небрежно составленных. Мужчины. Как они могут сделать беспорядочную комнату эстетически привлекательной? Не так, как грязные комнаты с бельем на полу, а те, в которых занавешены шторы, а их произведения искусства просачиваются со страниц в их жизнь. На столе были разбросаны вырванные страницы понравившихся ему рисунков и пятна от кофе по краям его старейших романов.
Думаю, я люблю эти книги больше всего. Те, которые, можно сказать, хорошо читали и обожали, перелистывали так, словно каждое слово было сценарием, те, с маленькими пометками и подчеркиваниями – сокровища, как мне нравится думать.
– О чем эта история?
Лэнстон не поднимает на меня глаз и говорит:
– Это история о реинкарнации, о том, как найти бывших влюбленных. – Его голос полон воспоминаний и тоски.
Я думаю о своей прошлой любви и о том, как она больно ранит мое сердце. Нет никакого шанса, что он может быть моим преображенным любимым.
– Я хочу найти своего бывшего любимого, – бормочу я, глядя в окно, представляя, как он мог бы выглядеть, будь жив. Почему-то все, что я могу представить – это Лэнстон. Его светло-каштановые волосы и ореховые глаза, которые он имел бы в любом виде. В любой жизни. Лэнстон кладет книгу на колени и смотрит на меня. Я стараюсь не показывать, что замечаю.
– Я не верю в реинкарнацию, – говорит он так, будто это неоспоримая истина.
– А почему бы и нет? Притворяться весело.
Он опускает голову.
– Мы не были бы здесь в ловушке, будь это по-настоящему.
В ловушке. Удивительно, что мы так различно видим эту середину. В некотором смысле я чувствую, что мне дали второй шанс – принять все, прежде чем исчезнуть навсегда. Думаю, именно этого я боюсь больше всего быть никем. Все мысли и эмоции, которые я испытала, все, что я сказала…это не может быть зря.
– Лэнстон, почему ты так стремишься узнать, что ждет нас после этого?
Я возвращаю взгляд к нему и вижу, как его пальцы сжимают книгу. Он кривится от боли.
– Если бы я тебе сказал, ты посмотрела бы на меня по-другому. – Он изучает меня, пытаясь решить, стоит ли говорить о том, что он действительно чувствует.
– Все равно расскажи, – говорю я невозмутимо.
– Ты действительно похожа на Лиама. Он тоже был назойлив. – Я моргаю и не обращаю внимания на его юмор. Лэнстон смотрит на меня добрыми глазами и говорит: – Я просто хочу перестать чувствовать. Этот зуд, от которого я всегда страдал, холодное и темное место, которое я, кажется, постоянно ищу. Место, где мои мысли давно отброшены, а все, что когда-либо причиняло мне боль, сброшено, как кокон. Я хочу быть обнаженным, чтобы моя кожа оставалась в тени, чтобы мои кости лежали неподвижно, и чтобы печаль, охватившая меня, была совершенно нечувствительна.
Его слова пронзают меня, как холодная сталь, топя своей болью и усталостью. Он похож на меня. Знакомая душа.
В вагоне поезда на несколько секунд воцаряется тишина. Я не могу придумать, что сказать в ответ. Я самый квалифицированный человек, чтобы говорить о таком – о желании умереть. Мне всегда говорили, что больные люди не могут помочь другим больным. Что такие люди, как мы, желающие умереть, плохи. Мы просто хотим внимания. Мы желаем внимания. Конечно, если все, с кем я когда-либо говорила, говорили мне это, то это правда, не правда ли?
Я плохая…Я грешна, потому что у меня есть мысли о смерти. Я эгоистка, потому что не хочу быть здесь. Я попаду в ад, если убью себя. Такие, как я, не попадают в рай. Они так говорили. Сколько ночей я не спала, молясь богу, в которого не верила, чтобы на следующий день проснуться лучше? Я хотела поправиться. Хотела быть хорошей. Хотела перестать быть разочарованием для тех, кто не понимал битвы, которую я вела с моим мозгом. Химикаты, говорили они. Химические вещества в моем мозге были неверными.
Никто не был таким больным, как я, говорила я себе, потому что так мне проповедовали. Нет, больные люди не могут утешать друг друга, потому что мы знаем? Но иногда в глубине моего мозга появляется догадка. Что, возможно, осознание того, что мы не плохи и не одиноки в своем образе мышления, помогает.
Хотела бы я знать, что я не единственный человек, которому хочется сидеть в темном углу и быть забытым – быть мертвым. Конечно, это удивительно и ненормально – стремиться к таким чувствам. Не существовать. Наблюдать, не являясь самим собой, как мы это делаем сейчас. Так многие не понимают. Они отрицают эту идею всем своим существом, потому что их мозг работает на нормальном уровне. Их химические вещества сбалансированы. Действительно ли это то, к чему все сводится? К химии.
Такие люди, как мы, путешествуют по миру в одиночестве, потому что нас воспитали так, что мы должны это делать. Улыбаться и притворяться.
Улыбайся и притворяйся. Никому нет дела до твоей депрессии. Улыбайся и притворяйся. Не позволяй им видеть, кто ты на самом деле. Если увидят, то упрятут тебя за решетку.
Потому я так долго игнорировала это? Не хотела, чтобы меня видели.
Но Лэнстона. Он хочет, чтобы я увидела его. Хочет, чтобы я знала, что он очень страдает с этими драгоценными глазами, у которых столько тепла и нежности. Он хороший. Не виноват в том, что у него сломался разум. Как кто-то может такое заявлять? Я никогда не видела такой божественной красоты в чужой душе, такой доброты. Я понимаю тебя. Все сражения, которые ты ведешь в своей голове против себя самого. Я провожу пальцами по его губам, и он склоняется к моей руке. Я тебя вижу.
Но все, что хочу сказать ему, не доходит до него. Мои слова не могут отвечать моим мыслям. Если я отважусь их произнести, то сломаюсь, а я не хочу откапывать похороненные кости. Поэтому вместо того, чтобы сказать, чего я действительно хочу, я говорю:
– Я бы тоже хотела найти такое место. Я бы наконец-то отдохнула целую вечность.
Глаза Лэнстона мигают, но не от удивления, а от подтверждения. Подозревал ли он, что я похожа на него? Наши волны постепенно сходятся в этом море отчаяния.
– Почему же ты не хочешь этого? Что ты боишься, моя роза? – говорит он с грустной улыбкой.
Потому что я боюсь. Я откидываюсь на спинку кресла и снова смотрю в окно, прижимая пальцы к оконному стеклу, холод пробирает до костей.
– Я говорила тебе на сеансе Джерико…Я еще не закончила здесь.
Выходит грустнее, чем я планировала. На самом деле я хочу сказать, что хочу доказать, что я хороший человек, прежде чем столкнуться со своим концом. Лэнстон долго смотрит на меня. У нас так много тайн. Так много осталось несказанным и оберегается.
– Однажды я тебя пойму, – говорит Лэнстон, это больше похоже на клятву, чем на заявление.
Я улыбаюсь этому.
– Надеюсь, что да.
Глава 22
Лэнстон
За последние четыре дня поездки я обнаружил, что Офелия вдохновляет меня больше, чем думал сначала. Каждое утро она пробует новый вкус кофе, стремясь почувствовать все по полной. Я даже потакал ей несколько раз, интересуясь, можно ли попробовать изысканные латте со сливками. Я неохотно признаю, что наконец-то понимаю, что стоит за этим увлечением.
Мы исследуем купе, измеряя, сколько времени нужно, чтобы добраться из одного конца в другой, чтобы занять время – действительно идиотские вещи, но наш смех раздается громко и искренне. Мы на собственном опыте убеждаемся, что призраки действительно могут страдать морской болезнью. Возможно, именно наше желание чувствовать себя живыми способствует возникновению таких аномалий, как тошнота. Я убираю волосы Офелии с ее лица, пока ее тошнит в раковине в ванной. На каждой остановке находим новые книги и разные блюда, которые хотим попробовать. Задняя часть поезда больше похожа на крепость из накопившихся романов и пустых пакетов из-под чипсов, одеял, из которых мы сделали кровать.
– Какой инфантильной считали бы меня мои родители, если бы они могли увидеть меня прямо сейчас, – говорит Офелия со смехом, перехватывающим дыхание.
Мы тесно кутаемся в пушистые одеяла из искусственного меха, которые мы расстелили на полу. Она держит в руке красную лакрицу и лениво проводит ею по нижней губе. У нее тонкие пальцы – косточки под кожей рельефно выступают. На боку платье облегает ее талию и подчеркивает бедренную кость. Я хочу провести рукой по ее изгибам и почувствовать каждый сантиметр ее кожи – изгибы и долины ее прекрасной души. Мы ограничиваемся только поцелуями, но наши страстные тела, кажется, имеют более интимные планы. На мгновение я очарован, почти не слыша её. Она смотрит на меня суровым взглядом, и я понимаю, что что-то упустил.
– Хм?
– Лэнстон!
Офелия надувает губы, я извиняюсь. Ее тело прижимается ко мне, бедра касаются моих, и мы делимся теплом.
– Извини. Что-то с твоими родителями, да? – Я смотрю на нее невинно. Она хмурит брови, но не обращает на это внимания.
– Да, они всегда считали меня ребенком. – Она кусает лакрицу и отрывает ее, протягивая мне, чтобы я откусил. Я жадно беру ее.
Трудно не закатывать глаза при мысли о том, что другие считают ребячеством.
– Несчастные люди не хотят, чтобы другие обретали радость в простых вещах. Вот и все, – говорю я перед тем, как откусить кусочек, и думаю про себя, что она только что откусила ту же конфету. У меня горят щеки.
Офелия наклоняет голову в мою сторону. Ее фиолетовые волосы красиво завиваются, обрамляя лицо. Эти карие глаза пронзают меня насквозь. Наши губы так близко, что я чувствую запах сладких конфет на ее губах. Тяжело сглатываю, стараясь переключить свои мысли, прежде чем у меня появится эрекция.
– Они, безусловно, были несчастными, – отвечает она с безэмоциональным выражением лица.
Ее глаза опускаются к моим губам, и я наблюдаю, что в ее голове проносятся те же мысли – накинутые одеяла, спутанные конечности, тесно прижимающиеся друг к другу. Наша кожа обнажается и становится гладкой, когда мы соединяемся, когда растворяемся друг в друге. Щеки краснеют, она отворачивает голову. Я протягиваю руку и осторожно беру ее за подбородок, поворачивая лицо к себе.
– Что тебя так поразило? – шепчу я.
В темном купе поезда, в одиночестве, мне кажется, что даже призракам приходится говорить вполголоса. Ее нос находится всего в дюйме от моего. Цветочный аромат, исходящий от ее волос и улыбки, заставляет меня испытывать к ней такую страсть, какую только может испытывать человек к другому человеку. Она затаила дыхание, не уверена, стоит ли отвечать. Я жду, и за прошедшие несколько минут знаю, что буду терпеливо ждать всего, что она скажет.
– Ты так легко говоришь, что у тебя в голове…Я тоже хочу поделиться с тобой, но не могу заставить себя сказать. Может быть, я могла бы записать это для тебя? – Офелия говорит нерешительно, словно ожидает, что ее прервут. Интересно, сколько раз она пыталась открыться, но ее слова и идеи попадали в закрытые, жестокие уши.
– Я бы не хотел ничего больше, – говорю я, успокаивая ее. Она загорается, и ее глаза мерцают, как лужи меда. – При одном условии.
Офелия удивленно приподнимает бровь. На моих губах расплывается милая улыбка. Это самое искреннее чувство, которое я испытывал за долгое время.
– Если ты дашь мне письмо, я дам тебе рисунок. Нам никогда не нужно говорить о том, что мы прочли или увидели; нам нужно только принять это.
Из ее уст вырывается короткое дыхание, и она смотрит на меня.
– Но стоит ли этого хотеть?
– Тогда мы можем говорить до восхода солнца.
– А если нам нужно больше времени?
Я смеюсь, восхищен этим милым, сломанным привидением.
– Тогда мы будем говорить, пока наши голоса не смогут больше нести вес наших слов.
Она дарит мне дерзкую улыбку и спрашивает:
– А если еще больше?
– Когда наши голоса замолчат, я проведу пальцами по твоей коже и расскажу тебе истории своим прикосновением.
Офелия молчит, кратко изучая мои черты лица, прежде чем шепчет:
– Почему ты так добр, Лэнстон? Я ведь плохой человек.
Слабость в ее тоне выдает все эмоции, которые она отказывается показывать. Это признание причиняет боль, оно болезненно распирает мою грудь, как когда-то смерть.
– Почему ты не считаешь себя хорошим человеком?
Она только закрывает глаза.
– Возможно, когда-нибудь я расскажу тебе в письме.
Я наклоняюсь вперед и прижимаюсь своим лбом к ней. Она смотрит в мои глаза, прежде чем они мягко закрываются. Моя рука опускается на изгиб ее талии, и я целую ее. Частица моей души открывается, и она тянется прямо к моей груди. Офелия выгибает спину, чтобы приблизиться, наш поцелуй становится глубже, когда она проводит пальцами по моей челюсти. Кровь приливает в мой члены, когда наши языки преследуют друг друга. Все тело Офелии томится в моих объятиях, отдаваясь мне. Ее руки спускаются по моей шее и скользят по ключицам, посылая мурашки по хребту. Мой член болезненно пульсирует под штанами, пока мы кутаемся в одеяле. Офелия лежит на полу подо мной, когда я разрываю нашу связь и начинаю укрывать ее шею поцелуями, покусывая кожу так, что с уст слетают тихие стоны.
– Лэнстон, – восклицает она, перебирая пальцами мои волосы, пока я стягиваю платье с ее плеч и спускаю ее вниз, обнажая ее грудь.
Провожу языком по плоти, всасываю сосок в рот, вращаю языком по нему. Она извивается подо мной, с губ срываются хриплые крики и стоны. Я могу сказать, что она хочет большего и нетерпеливо ждет этого. Мрачный смешок вырывается из моего горла, я поднимаю голову, чтобы посмотреть на нее, и вижу отчаянный взгляд, устремленный на меня. Наклоняюсь, чтобы поцеловать ее, она издает тихий, слабый звук, когда я прижимаю свою эрекцию к ее сердцевине.
Руки Офелии проскальзывают под мою рубашку и спускаются ниже в брюки. Я улыбаюсь ей в губы.
– Ты хочешь большего?
Офелия кивает, опьяненая от сладострастия. Расстегивает мои штаны и дергает их вниз. Сухой смех вырывается из меня, я прячу лицо в ее волосы, нахожу ухо и нежно прикусываю. Она тяжело дышит, высвобождая мой член, быстро обхватывает его рукой, вызывая низкий стон, который срывается с моих уст.
– О, блять, – слабо произношу я, когда она начинает двигать рукой вверх и вниз. Ее нежные пальчики ласкают меня до самого кончика и в медленном ритме опускаются назад к основанию. Я смотрю на нее сверху вниз, кусая нижнюю губу Офелии. Глаза полны жажды, похоти, они хотят, чтобы я прикоснулся к ней. Кто я такой, чтобы отказывать?
Мои губы припадают к ее губам, наши тела неистово двигаются вместе, проголодавшиеся от всех тех моментов, когда мы сопротивлялись раньше. Провожу рукой по ее животу и приподнимаю платье. Она нетерпеливо скулит, я не могу удержаться, чтобы не улыбнуться ей в губы.
– Терпение, Офелия, – говорю я тихо и вяло. У нее теплые бедра, она двигает ими, пока я сжимаю ее плоть, медленно приближаясь к ее сердцевине и останавливаясь перед тем, как добраться до трусиков. – Я говорил тебе, как ты красива, или я только повторял это снова и снова в своей голове? – спрашиваю, затаив дыхание.
Она прикусывает мою нижнюю губу, от этого по моему члену пробегает волна тепла.
– Ты, должно быть, повторял это мысленно, – отвечает она, улыбаясь и пряча лицо в изгиб моей шеи. – Скажи мне.
Офелия отпускает мой член и устремляет его к своему животу. Я стону от мягкого ощущения кожи на моем кончике, опускаю ее тело на одеяло и перекатываюсь на спину. Она подчиняется импульсу и садится на меня, идеально расположившись на моем члене – между нами только ее тонкие трусики.
Смотрю на нее из-под полуопущенных век, чувствуя нарастающий между нами экстаз. Офелия кладет руки мне на грудь и начинает тереться обо мне. Я невольно выгибаю бедра и сжимаю в кулаке простыни. Она смотрит на меня сверху вниз, как богиня в ожидании.
– Я не могу отвести от тебя глаз, ни на мгновение. – Мне нужно немало усилий, чтобы сдержать свои слова и тон, несмотря на то, что она продолжает издеваться надо мной, но я сохраняю покой в голосе. Хочу, чтобы она знала, как сильно я ее ценю. – Я понял это в тот момент, когда увидел тебя в театре. Твой мрачный танец и тяжесть мира, которую ты несла так легко. Твоя красота такова, что мир умолкает, чтобы молча смотреть и слушать.
Ее движения замедляются, пока она не замирает. Руки скользят по моей груди, пока она не опускается на локте, опираясь ими с обеих сторон от моей головы.
– Ты говоришь самые красивые вещи, – тихо говорит Офелия. Наши носы едва касаются, она смотрит мне в душу. – Безнадежный романтик или трагический поэт? – Ее губы расплываются в милой улыбке, и я смеюсь, обнимая ее.
– Безнадежный романтик.
Она сознательно кивает. – Я так и думала. – Потом целует меня, мы кутаемся в одеяла. Она ложится на свою сторону, а я на свою. Отодвигаю белье и нахожу доказательства возбуждения. Стоны вырываются из моего горла, пока я глажу ее клитор; реакция мгновенная, она изгибается навстречу нашим страстным поцелуям еще сильнее и стонет, когда снова сжимает мой член в кулаке.
Мы остаемся в тандеме, тяжело дыша по мере того, как нарастает наше удовольствие. Офелия гладит меня то быстрее, то медленнее, пока я не теряю способность ясно видеть, и стону, когда кончаю в ее руке. Она замедляет движение и работает над головкой, пока мои бедра не перестают дергаться.
Я вижу, что она тоже близко, ее зубы впиваются в нижнюю губу, и она тяжело дышит, я проталкиваю в нее палец. Наши губы снова встречаются, потираю ее клитор, она не начинает дрожать в моих объятиях. Не останавливаюсь, пока она не кричит от наслаждения, и я не понимаю, что она удовлетворена. Офелия смотрит на меня в последний раз, прежде чем улыбается и склоняет голову на изгиб моей шеи. Я тоже улыбаюсь, обнимаю ее и прижимаю к себе, целуя в макушку.
