Текст книги "Баллада о призраках и надежде (ЛП)"

Автор книги: К. М. Моронова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 26

Лэнстон

Как может быть, что ты знаешь кого-то больше, чем знаешь себя? Я бы знал ее в любой жизни, в этом я уверен. Я не верю в такие вещи, но если существует реинкарнация…Я начинаю думать, что Офелия – это моя вечность. Мы бы находили друг друга в каждой жизни или смерти, даже в виде призраков. Мы знали бы, как и я знаю сейчас. Наши души зовут и манят, ожидая неизбежную встречу.

Она смотрит на меня так же, как когда-то Уинн, но даже больше. Она освобождает меня и помогает мне расправить крылья, поощряет найти свет, к которому я стремлюсь, присоединяясь к моему приключению. Она – искра желания и безудержной любви.

Я безнадежный романтик. Я знаю это. Но я никогда не знал, что эту маленькую розу я искал.

Офелия с благоговением смотрит на высокие потолки собора Святого Патрика. Когда рассматривает архитектуру, у нее не раз открывается рот. Я смеюсь про себя над ее реакцией на это место. Оно красивое, но в каком-то смысле жуткое.

Воздух тяжел под этими старыми камнями. Запах плесени и старения витает в воздухе, именно так, как я ожидал, пахнет такое старое место, как это. Витражи захватывают дух, они пропускают разноцветное освещение и покрывают полы радугой, изображающей поклоняющегося бога.

– Это… я не знаю. Я даже не могу это выразить, – говорит Офелия, медленно поднимаясь к хору. Священник читает проповедь, а на скамьях собирается много туристов. Проходы не очень просторны, старое дерево скрипит под тяжестью посетителей.

Мы проходим мимо священника и поднимаемся в закрытую часть здания. Здесь темно, камни не такие чистые, а воздух насыщен пылью и влагой. Я иду за Офелией, обходя взглядом большие картины, украшающие стены.

– Здесь как-то не по себе, – ворчу я, зная, что это прозвучит так, будто я боюсь темных, старых мест. И это верно.

Она не поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и говорит:

– О, не будь ребенком. Никто не может увидеть эти части собора. Где твоя жажда приключений?

Я саркастически улыбаюсь.

– У меня ее нет.

Офелия смеется и протягивает руку позади себя, открытую и ожидающую меня. Я вкладываю свою ладонь в нее и разрешаю ей вести меня за собой.

– А что, если здесь живут привидения? – спрашиваю я медленно и с юмором. Холод пронизывает мои кости, когда мы продолжаем уходить через запретную зону. Это останавливает ее на полпути. Офелия оборачивается и бросает на меня кислый взгляд.

– В самом деле?

– Ну, очевидно, что не мы, но что, как вокруг прячутся недоброжелательные призраки? – Мои глаза скользят по темным коридорам, и я клянусь, что вижу движение в дальнем дверном проеме.

– Почему ты думаешь, что они недружелюбны? – Я пожимаю плечами, а она вздыхает. – Может, это мы недружественные.

Я жду, пока она снова повернется лицом вперед, прежде чем закатываю глаза. Вспышка белого пробегает по коридору от одной двери к другой. Мы оба замираем, и я кладу руку ей на плечо.

– Убираемся отсюда, – шепчу я, уже разворачиваясь на пятках. Офелия убирает мою руку со своего плеча и уверенно шагает в комнату с призраком. – Офелия!

Она игнорирует меня. Я тихо ругаюсь, прежде чем иду за ней; кулаки сжимаются в стороны от страха, а дыхание становится прерывистым.

– Эй? – тихо зовёт Офелия. Ее голос похож на шелк, обольстительный и добрый, на такой звонкий звук должен ответить каждый.

Мы оба останавливаемся возле косяка и всматриваемся в большую пустую комнату. Худощавый, высокий призрак танцует в одиночестве. Ее белые волосы напоминают мне звездный свет, и когда она медленно кружится, слегка приподняв руки, то ностальгически улыбается. Может быть, она вспоминает своего партнера.

– Привет, призраки. – Ее мрачный голос скользит по моей спине. Ее шаги легкие, и я замечаю, что на ней нет обуви – только похожее на тряпку белое платье, накинутое на плечи. – Далеко от дома, не правда ли?

У меня бегут мурашки по спине. Как она узнала?

Когда никто из нас не отвечает, женщина перестает танцевать и поворачивается лицом к окнам, выходящим на ухоженные сады внизу. Дождь постоянно стучит по земле, сгущая воздух. Мне приходится несколько раз клепнуть, когда вокруг женщины начинает появляться туман.

У нее такое меланхолическое настроение. Она не смотрит на нас, когда говорит.

– Что вы хотите?

Офелия смотрит на меня, и я качаю головой. Я хочу сказать, что ты хотела ее преследовать.

Откашлявшись, Офелия отвечает:

– Мы только проездом.

Призрак немного приподнимает голову, но все еще не поворачивается в нашу сторону.

– Проездом? Зачем двум привидениям путешествовать? Разве у вас нет имения, где вы могли бы поселиться?

Я сжимаю губы в тонкую линию, изо всех сил стараясь не рассмеяться. Эта женщина, вероятно, давно умерла, если мыслит такими архаическими способами. Должны ли призраки где-нибудь поселяться?

– Список вещей, – вмешиваюсь я, – которые мы не смогли сделать при жизни.

Женщина делает паузу. Рассматривает нас. Затем поворачивает голову только настолько, чтобы мы смогли увидеть ее лицо со стороны. Я дрожу и сопротивляюсь желанию отшатнуться. Нервы в моем теле пронизывают меня убегающими от меня ощущениями.

Где ее глаза? От женщины остался только рот; ее длинные белые волосы, кажется, плачут вместе с ее скорбью. Офелия тоже напряженно смотрит на меня, пораженная открытием ее отсутствующих черт.

– Вы никогда не видели таких, как я, не правда ли? – ласково произносит призрак.

Я уверен, что нетрудно догадаться о причине нашего внезапного молчания. Мы оба качаем головами, почти как дети. Не хотим быть грубыми, но мы тоже в шоке.

– Радуйтесь этому и переходите в загробный мир. Чтобы вы не стали такими, как я.

Офелия нерешительно делает шаг поближе. Я хочу оттянуть ее назад, но держу руки крепко прижатыми к бокам.

– Как призраки регрессируют в ваше состояние? – смело спрашивает она.

Призрак поднимает руку, свет из окна проникает сквозь ее кости. Она спокойно говорит:

– Я здесь гораздо дольше, чем любое привидение в Дублине. Думаю, я начала замечать перемены после первых нескольких столетий.

Столетий? Какой ужас! Мои брови хмурятся от жалости к призраку. Застрять здесь, в промежутке, так надолго жестокая судьба.

– Мы можем вам чем-нибудь помочь? – спрашиваю я. Если мы помогли Чарли, возможно, сможем помочь и ей. Однако я ничего не знаю о городе, и я уверен, что Офелия тоже.

Женщина поворачивается лицом к окну и, глубоко вздохнув, опускает плечи.

– Есть одна вещь. – Офелия вспыхивает и бросает на меня быстрый, нетерпеливый взгляд через плечо.

– Я не выхожу из этого собора уже более трехсот лет. Понимаете, когда я любила одного мужчину. Он приносил мне розы и пел. После моей смерти я не знаю, что с ним произошло. Если бы вы могли узнать это для меня, я думаю, что это принесло бы мне большое облегчение. Мир. – Она снова приподнимает голову. Я думаю, что она смотрит на меня, но трудно сказать, имея лишь отпечатки на лице, где должны быть ее глаза. – Меня зовут Эланор. Пожалуйста, найдите моего Грегори Бриггса.

Это задача, которую я не ожидал от нее услышать. Смотрю на Офелию, она высоко поднимает подбородок, слезы наворачиваются на ее глаза, но еще не текут. Да, моя роза тоже безнадежный романтик. Ее сердце, должно быть, разрывается от жалости к этому старому, забытому призраку, танцующему во тьме, один, далеко от мира. Даже ее лицо забыто.

– Я узнаю, что с ним произошло, – говорит Офелия, но это не заявление, а обещание. Эланор, кажется, довольна этим и восстанавливает свой грустный медленный танец.

Мы выходим из собора и не разговариваем, пока не оказываемся в нескольких кварталах от него, проскальзывая в теплую пекарню, чтобы выпить послеобеденной чашки чая с круасанами. Мы накладываем себе еду, не замечая ни персонала, ни посетителей. Вода уже давно высохла на моей одежде, но волосы Офелии все еще мокрые. Я удивляюсь, почему оно иногда так долго сохнет. Капля стекает по ее лицу и капает с носа. Хмурюсь и тянусь через стол за шарфом, взятым у девушки, сидящей позади нас.

Щеки Офелии покраснели, и она невинно улыбается мне, когда я вытираю ей лицо и волосы.

– Спасибо, – задумчиво бормочет она, прежде чем отхлебнуть чаю.

Я откидываюсь на спинку деревянного стула и рассматриваю ее. Пытаться понять эту женщину все равно, что пытаться решить самую сложную в мире математическую задачу. И я буду первым, кто признает, что никогда не был сильным в математике.

Она решает ее за меня.

– Как мы найдем Грегори Бриггса? Мы даже не определили промежуток времени для поиска. – Офелия умолкает и делает еще один длинный глоток.

Я смеюсь и откусываю круассан.

– Офелия, мы не сможем его найти. Бедный призрак должен обрести свое спокойствие другим способом.

Это вызывает у меня угрюмость.

– Мы найдем способ.

Я тяжело сглатываю, чувствуя, как тепло разливается по венам. Ненавижу конфронтацию, даже такую незначительную, как эта.

– Офелия, с чего бы нам начать? Ты сама говорила: нельзя долго оставаться на одном месте. Те, что шепчут могут снова нас догнать, а мы уже здесь целый день. – Я стараюсь говорить доброжелательно и с умом, но она выглядит озадаченной.

– Я увидела в ней так много от себя, Лэнстон. Я не хочу уходить, не дав ей ничего, даже маленькой информации, которая могла бы помочь ей пойти дальше.

Ее глаза тускнеют, и она уставляется в свою кружку. Она права, у нас есть время, по крайней мере, на быстрый поиск в интернете или на то, чтобы порыться в старых библиотеках.

– Как насчет того, чтобы посмотреть, когда мы будем в Тринити-колледже?

Глаза Офелии встречаются с моими, когда она поднимает голову. На ее губах расплывается милая улыбка, и я разрешаю своим глазам задержаться на ней. Я бы сделал что угодно, чтобы видеть ее улыбку вечно.

Глава 27

Офелия

Тринити-колледж. Это хороший кампус со многими, очень многими туристами. Я не знаю, как студентам удается что-то делать в этой шумихе. Территория наполнена интересными глазами. Сады зеленее, чем вы когда-либо видели, запах свежего дождя – я могла бы остаться здесь на несколько дней, просто наблюдая за цветами и студентами. Это идеальное место, чтобы раскрыть новую книгу и делать заметки.

Лэнстон вычеркивает Тринити-колледж из списка желаний и улыбается.

– Мы почти завершили половину списка. – Он смотрит на меня, в его глазах танцуют любопытство и привязанность. – Ты чувствуешь себя ближе к тому, чтобы перейти на другую сторону?

Я качаю головой.

– Нет. А ты?

Он прячет бумажку обратно в карман и выдыхает с глубоким вздохом.

– Нет, но у меня тоже нет представления о том, как это чувствуется.

Губы выгибаются в улыбке, но я не пропускаю, как напряженно сжимается его челюсть. Он боится, что мы все вычеркнем из списка и застрянем здесь.

Это обоснованный ужас. Я тоже чувствую это.

Но, по крайней мере, мы все равно будем вместе. Я думаю и смотрю на Лэнстона, изучающего архитектуру Тринити-колледжа. Его губы покраснели от холодного воздуха, глаза горят любопытством. По крайней мере, мы все еще будем вместе.

Улыбаюсь этой мысли, как бы быстро она не исчезла.

Мы решаемся зайти внутрь библиотеки, проскальзывая между туристами, которые с благоговением рассматривают поразительную комнату. Нет, это больше, чем комната; это большой зал больше любого, который я когда-либо видела. Книжные полки высоки, почти двадцать футов или около того. Полки занимают два этажа. Из-за сквозняка на потолках красиво изгибается дерево с насыщенным коричневым оттенком. Каждая секция имеет стремянку, которая выглядит слишком тонкой, чтобы ею пользоваться. В конце каждого ряда стоят скульптурные бюсты людей, давно умерших. Центр комнаты состоит из нескольких стеклянных витрин, расположенных в идеальной линии. В каждой из них хранятся артефакты и вещи, которые можно найти в музеях.

Лэнстон проводит пальцами по стеклянным витринам и поднимает глаза на книги, увлекаясь знаниями, которые сохраняет это место. Боль в моей груди усиливается, когда его глаза немного тускнеют.

– Знаешь, ты все еще можешь что-то сделать со своим опытом здесь, – тихо говорю я, глядя на свои переплетенные пальцы. Он смотрит в мою сторону, и я вижу в них проблеск надежды.

– Например?

– Все, что захочешь.

Я протягиваю руку к его рюкзаку и кладу ему в руки тетрадь. Одна из его подтяжек сползла на плечо, и сейчас он действительно похож на себя. Беспорядочный, неорганизованный человек, которым он и есть. Его светло-каштановые волосы взлохмачены, а карие глаза смотрят на меня с теплом.

– Позволишь мне нарисовать тебя еще раз?

Я поднимаю бровь и озорно улыбаюсь, складывая руки на пояснице, небрежно отходя от него.

– Ты никогда не спрашивал, Невер, – саркастически говорю я, и слышу, как он хихикает сам про себя. Мягкий звук его голоса разжигает уголь в моей груди.

Мысль о влюбленности в призраков кажется смешной. В моей короткой жизни уже был шанс на любовь, и он не кончился хорошо. Я поднимаюсь по винтовой лестнице в конце холла на второй этаж со старинными книгами. Здесь пахнет запыленными страницами и старой скрипучей древесиной. Тишина библиотеки, хотя в ней находится не менее сотни людей, оглушительна.

Мои глаза быстро находят Лэнстона. Он выбрал колонну, к которой можно прислониться, его глаза изучают полки и лестницы, а рука неистово рисует. Его брови сосредоточенно возводятся вместе.

Как столь чистый, прекрасный талант и страсть могли остаться незамеченными? Я с трепетом смотрю на его работу, восхищаясь каждой эмоцией, которую он вырывает из моей души. Я хочу делиться своими переживаниями, как и он. Но сначала я должна закончить рассказывать ему свою историю, иначе не уверена, что он поймет меня до конца.

Чем дольше я смотрю на него, тем грустнее мне становится.

Кто помешал его мечтам стать самим собой? Для кого он был недостаточно хорош? Обожания и вдохновения, питающие его прекрасный ум, должно быть достаточно. Хотелось бы, чтобы кто-нибудь сказал ему, что его искусство не должно прятаться в комнате в центре психической реабилитации. Оно должно было транслироваться и кричать с крыш.

Взгляните. Я существовал, и это то, что я чувствовал внутри. Это образы, которые я нарисовал для того, чтобы мир стал свидетелем, ощутил вместе со мной.

Я бы хотела быть этим человеком для него. Будь мы живы. Я бы показала всем здесь, на что он способен.

Я тихо вздыхаю.

Мой взгляд переходит на ряд книг, обозначенных разными религиями. Там есть обрамленное изображение женщины в окружении демонов; огонь поглощает ее, и в ее выражении ощутима боль. Усталость затягивает мои легкие, когда я смотрю на пытки, изображенные с такой беспощадностью. Это то, чего я боюсь? Туда идут плохие люди. Поэтому я все еще здесь?

Мы остаемся в библиотеке до конца дня, наблюдая за людьми, которые приходят и уходят, не подозревая, что за ними наблюдают призраки. Я ищу мистера Бриггса в исторических книгах, но не могу найти ни одного упоминания о нем. У меня щемит сердце, но, может быть, тот призрак, застрявший в соборе, уже забыл о нашем обещании. Она казалась довольно отстраненной. Эгоистично, я надеюсь, что это так. Как упоминал Лэнстон, мы не можем оставаться надолго, но это не останавливает чувство вины.

Оставшееся время я трачу на то, чтобы написать Лэнстону второе письмо моей истории, и складываю страницы в карман. Он использует не менее пяти страниц в своем блокноте, прежде чем находит меня и позволяет своим плечам опуститься от усталости.

– Готов? – спрашиваю я, немного откидывая голову, потому что усталость застилает глаза.

Он кивает и протягивает мне руку.

Мы находим пустую комнату в общежитии в университетском городке Тринити. Кровать не застелена, шкаф пуст. Лэнстон накидывает пальто на кровать и ложится, подняв голову, ожидая, что я пойду за ним.

Я задерживаюсь в дверях, потирая большим пальцем страницы, которые написала, чтобы он прочел их сегодня вечером. Мы не говорили о первом письме. И о его рисунке. Но я хочу посмотреть, как он читает его сегодня вечером. У меня тоже есть вопрос о его картине, о стоящей за ней боли. Истории, от которой перехватило дыхание. Лэнстон хмурит брови и садится. Обе подтяжки сняты с его плеч, и в этом беспорядке он выглядит беззаботным. Тусклый свет освещает его полные губы.

– Что произошло? – спрашивает он.

Письмо становится тяжелым в моей руке, когда я вытаскиваю его из кармана. Глаза Лэнстона опускаются на страницы, и на заспанном лице появляется улыбка.

– Я хочу посмотреть, как ты его читаешь.

Лэнстон ничего не отвечает. Вместо этого тянется через край кровати к своей сумке. Вырванная страница уже сложена, он быстро находит ее, одаряя меня невинной улыбкой.

– Кажется, у нас были одинаковые мысли.

Глава 28

Лэнстон

Офелия садится рядом со мной. Наши ноги касаются и обмениваются теплом.

– Ты первая, – нервно говорю я и протягиваю ей вырванную страницу.

Одна из вещей, которую я больше люблю в искусстве, – это то, что оно очень открыто для интерпретации. Мне не нужно объяснять всю стоящую за ним тьму. Люди чувствуют или видят то, что хотят – то, что им нужно видеть. Она осторожно забирает у меня свернутую страницу и всматривается в нее так, будто в ней хранятся тайны мироздания. Длинные ресницы прикрывают глаза.

Я терпеливо наблюдаю, как она разворачивает ее, жадно всматриваясь в угольные пятна и штриховку. Лицо невозмутимое и нечитаемое. Мои ноги становятся беспокойными, ожидая, что она что-то скажет, во что бы то ни стало.

Я изобразил эту картину с места гнева. Он годами сидел в моих легких, тяжелый и удушающий.

Мальчик сидит, свернувшись калачиком, обхватив руками колени. Его глаза – в центре внимания, в них – страх и непонимание того, почему его так жестоко избивают. Кожа вокруг скул в синяках, потемнела и сильно заштрихована. Высокая темная фигура нависает над мальчиком – похититель моей души.

Офелия смотрит гораздо дольше, чем я думал. Тянется к лицу мальчика и нежно проводит пальцем по бумаге, будто хочет его успокоить. Затем ее глаза поднимаются к моим, растерянным.

– Он всего лишь мальчик. – Утверждение, а не вопрос. Ее голос слабеет от боли.

Я киваю, кусая внутреннюю часть щеки, чтобы унять нежелательные слезы. Ее лицо угрюмое. Мрачные мысли проявляются у боли в ее взгляде и в том, как она сжимает пальцы. Офелия снова опускает взгляд и проводит пальцем по странице.

– Хотела бы я сказать ему, что, что бы он ни сделал, не заслуживает такого. Хотела бы, чтобы он это знал.

Что-то старое и обиженное в сердце дает трещину, когда я слышу, как она это говорит. Как мне хотелось, чтобы кто-то другой увидел меня, грустного мальчика, нелюбимого ребенка. Посмотрел и увидел страдание в моем взгляде. Сказал: «Я тебе помогу». Но этого не произо. Никто не хотел меня видеть, пока не появились Лиам и Уинн.

Сколько раз я звал мать: «Пожалуйста, помоги мне. Почему это допускаешь?» И просил отца: «Пожалуйста, остановись. Мне жаль, что я существую».

Это больно.

Это разъедает мой мозг изнутри, как болезнь.

Офелия тянется ко мне, хватает за плечи и прижимает к себе жадно, отчаянно. Ее объятия высвобождают слезы, которые я так долго прятал. Тепло рук проникает в мою измученную душу и обретает место, где мне все еще так холодно.

– Можешь рассказать мне больше о мальчике? Я хотела бы услышать его голос, даже если он уже взрослый человек. Иногда нам просто нужно отпустить сломанные части нас самих. Освободить их и позволить им быть свободными, – шепчет она у моего уха, мягкие губы касаются моей кожи.

Я медленно обнимаю ее, сжимая кулаками рубашку на спине и притягивая поближе. Мои слезы капают на ее плечо, и она позволяет им течь. Офелия напевает песню, которую я узнаю, когда она медленными, ласковыми движениями гладит меня по затылку. Это песня «Death Bed» группы Powfu. Позволяю своей голове припасть к ней, а она крепче сжимает меня другой рукой, прижимая нежный поцелуй к моей шее. Легче признаться в чем-то, когда ты не смотришь в глаза человеку, который тебе очень дорог. Я не хочу, чтобы она смотрела на меня по-другому, но я не хочу больше прятаться от своих демонов. Я делал это довольно долго.

– Обычно его раздражал мой юмор. – Я начинаю, Офелия умолкает; ее рука на мгновение мягко ложится на мою шею, прежде чем восстанавливает томные поглаживания. – Но потом, когда я стал старше, стало больше вещей, с которыми не мог ничего сделать. Дело было не в неприятностях, которые я вызывал, и даже не в плохих словах, которые говорил. Он ненавидел меня. Ненавидел мои особенности. Как я любил изучать литературу и искусство. Надежда, блестящая в моих глазах, когда я мечтал о жизни лучше, чем у нее. То, как легко я улыбался, не ощущая на себе бремя мира. – Я делаю паузу, глубоко задумываясь, вспоминая ужасающие взгляды, которыми он на меня смотрел. – Думаю, это он ненавидел больше всего.

Офелия отстраняется только настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. Ее нос касается моего, когда она заглядывает в мою душу. Я боюсь обрести там жалость, но встречаю понимание и ярость.

– Твой отец был паршивым куском дерьма. Завистливый мудак, завидовавший твоей способности быть счастливым. – Ее голос – самый злый, который я когда-либо слышал, и он заставляет мои глаза расшириться от удивления.

– Я не знал, что ты умеешь ругаться, – упрекаю я ее, но она полностью отвергает это.

– Ты заслуживаешь такой большой любви, Лэнстон. Надеюсь, ты это знаешь.

Я лгу.

– Знаю.

Офелия хмурит брови и сжимает в кулаке мою рубашку, щипая мою кожу своими эмоциями, которые видны как на ладони.

– Не лги. Ты…Ты самая прекрасная душа, которую только можно вообразить. Я вижу синяки, которые давно зажили на твоей бледной коже от насилия, затяжные мысли о смерти, которые ты носил в себе, потому что хотел, чтобы это закончилось. Ты пытался умереть. Много раз.

Я пытался умереть. Я признаюсь себе, и слезы тихо текут по моим щекам – много раз. Поднимаю глаза на ее руку, вижу, как бабочка и моль гоняются друг за другом, они скрывают под собой многое, о чем она не хочет говорить. Пока что не хочет.

– Я знаю эту безобразную боль. Он не дает нам пощады, не правда ли? Я знаю эту болезнь так же совершенно, как и тебя. Это злокачественная опухоль, которая растет под одеялом плоти, скрыта, потому что некрасива. Когда ты пытаешься говорить об этом, люди быстро умолкают. Они не хотят видеть безобразные, плохие вещи внутри нас. Болезнь, которая уносит многих из нас. Она ворует их ночью, а мы ждем. Мы ждем. – Офелия делает паузу, делает несколько глубоких вдохов, когда ее глаза тоже наполняются слезами. – Мы ждали так долго. Чтобы нас услышали. Чтобы нас выслушали. Чтобы нас поняли. Мы ждали света. К утру, которое, кажется, просто недостижимо. И все же, мы всегда достигаем этого, не правда ли? Устало покачиваясь, всегда мечтаем о наступившем дне.

Я прижимаю свою ладонь к ее щеке, когда Офелия горько плачет. Она прижимается ко мне, и я шепчу:

– Я открою тебе тайну, моя роза. – Ее глаза затуманены слезами, но она ждет моих слов. – Мы – свет.

Глаза Офелии расширяются, а затем почти закрываются, когда ее накрывает новая волна эмоций. Концы ее волос мокрые, тело кажется холоднее. Провожу пальцами по ее коже, успокаивая ее как могу.

– Вместе мы больше не являемся маленькой, незначительной свечой на фоне темных столбов мира. Мы – инферно – растущий, живой зверь, который требует, чтобы его увидели, чтобы нашли наши родственные души, – ласково говорю я.

Она изучает мои черты лица, прежде чем шепчет:

– Как фениксы – символ возрождения после трагедии. – Уголок ее губ поднимается в полной надежде улыбке.

Я отвечаю грустной улыбкой.

– Настоящий вопрос в том, сможем ли мы когда-нибудь по-настоящему летать.

Ее глаза мерцают давно утраченным пламенем.

– Надеюсь, что да.

Она передает мне свое письмо. Офелия сглатывает, между ее бровями появляется озадаченная морщинка.

– Ты уверена, что хочешь остаться, пока я читаю?

Она уверенно кивает. Я хватаю ее за руку и тяну к себе на колени. Офелия расслабляется на моей груди и вздыхает с облегчением от нашей связи. Наши пальцы переплетаются, и я обнимаю ее с любовью – так, как следует обнимать призрак, столь драгоценный, как он.

Лэнстон,

Привет, на чем мы остановились? Ах, да, в начале конца. Болезненная игра, в которую смерть любит играть до того, как мы созреем.

С чего мне начать свою историю? Догадываюсь, с чего… когда мне было пять лет, моя двоюродная сестра покончила жизнь самоубийством. Я еще не понимала всей этой серьезности, но после похорон моя семья говорила о ней ужасные вещи. Они говорили, что она была эгоистичной и попадет в ад за «совершение смертного греха». Что она будет гореть за то, что она сделала.

Даже в молодом возрасте я думала о себе, как несправедливо они это сказали. Она была хорошим человеком, это все, что я помню о ней, но я знала, что она не была плохой. Она была самым щедрым и заботливым человеком, которого я знала.

Но я тоже помнила, что о ней говорили. Я держала это под замком в отсеке моего мозга до того дня, когда мой мозг начал вращаться против меня.

Патрик был первым парнем, в которого я влюбилась. Он не был очень мил, но мы встречались несколько лет, пока мне не исполнилось семнадцать. В это время я узнала, как сильно человек может ранить тебя без оружия. Он изменил мне с какой-то высокой блондинкой, и на этом все кончилось. Предательство, которое я буду носить в себе до конца жизни.

«Ты плохой человек. И ты это знаешь. Это должно было случиться», – сказала мне мачеха.

Я не знала, что кто-то другой следил за мной, за моими страданиями, как жнец за гнилью, что терпеливо ждет, пока я созрею. Кто-то наблюдал за мной, пока я не превратилась в развалину.

Мой убийца всегда был рядом. Всегда рядом.

Жаль, что я не знала.

Страницы складываются, когда я ослабляю хватку вокруг них. Офелия не отрывает головы от моей груди. Дышит ровно, наверное, слыша ускоренное биение моего сердца.

– Как ты умерла?

Мой вопрос звучит грубо, и ее тело напрягается. Когда она не отвечает, я воспринимаю это как ответ, что Офелия не готова говорить об этом. Но потом она медленно приподнимает голову и садится на корточки, чтобы посмотреть на меня.

– Я расскажу, обещаю, что расскажу. Но сначала ты должен услышать всю историю. Иначе я боюсь, что ты не поймешь, – безропотно говорит она, опустив глаза на руки.

Я киваю ей.

– Когда будешь готова.

Мы спим, прислонившись сердцем друг к другу. Мои руки обнимают ее плечи, а ее лицо прячется у меня на груди. Мне снится, как она тонет, ее волосы качаются на волнах. Испуганно просыпаюсь, тяжело дышу, но она здесь, крепко спит в моих объятиях. Опустив голову назад к ней, я лежу без сна и всматриваюсь в темноту. Слишком боюсь закрыть глаза и увидеть ее смерть во сне.

Офелия придерживает свою бежевую шляпу от солнца, когда порыв ветра грозит сорвать его с головы.

– В каком пабе мы с ними встречаемся? – кричу я, перекрикивая вой скал Мохер. Мои глаза сужаются, глядя на смартфон, который мы взяли с собой на случай, если нам нужно будет связаться с ними обоими.

– Он называется «Старые камни», в Голуэе.

Она нависает над моим плечом и показывает на него. Ее губы касаются моей щеки, прежде чем она отстраняется, и я улыбаюсь.

– Не могу дождаться, когда увижу Джерико и Елину. Надеюсь, они достигли большего прогресса, чем мы, – говорю я. Прошло чуть меньше месяца с тех пор, как мы виделись в последний раз. Никогда еще время не шло так быстро, как я с ней.

Офелия смеется.

– Надеюсь, что нет. Это означало бы, что они не появятся, и мы останемся ждать всю ночь. – Ее искренняя улыбка поднимает мне настроение.

Скалы влажные и холодные, как и большая часть Ирландии. Облака несутся низко в небе, встречаясь с землей и скалами. Зелень окружающего мира здесь яркая и шумная. Гораздо больше захватывает дух, чем на фотографиях, но здесь чертовски холодно.

Мы исследуем замки вдоль дорог в Голуэй, покупаем безделушки в сувенирных магазинах и находим новые книги и блокноты, которые хотим привезти с собой. Удивительно, но вещи, которыми мы больше всего дорожим во время путешествия, совсем не дорогие. Это вещи от сердца.

В Голуэе есть те же улочки с коттеджными домами, которые вы так любите рассматривать в Pinterest. Там есть плотно построенные таунхаусы, двухэтажные магазины и музыка. Все закрывается рано, чтобы люди могли спешить к пабам.

Увлечение Офелии неудержимо, да и мое, честно говоря, тоже. Мы ходим вдоль и поперек каждой улицей, рассматривая все, что видим, заходим в каждый магазин и пробуем выпечку или сладости. Когда солнце начинает садиться, мы направляемся к «Старым камням». Паб заполнен до отказа. В любом другом месте моя тревога и стресс зашкаливали бы, но здесь люди веселые и шумные. Бурная энергия со смехом и плясками наполняет воздух, быстро вызывая улыбки на наших лицах.

– Надо было одеться попроще, – громко говорит Офелия, перекрикивая крики и пение. Ее платье отнюдь не изысканно, но я понимаю, что оно подразумевает: джинсы и футболка были бы уместнее. Впрочем, нас никто не видит, так что это не имеет значения. Но не мешало бы почувствовать, что мы вписываемся.

– Ты выглядишь чертовски потрясающе, – не подумав, восклицаю я, и ее глаза расширяются. Ее щеки краснеют, и я решаю просто смириться с этим. – Ты уже знаешь, что я считаю тебя самой красивой женщиной в мире. – Мне больно улыбаться.

Офелия открывает рот, чтобы ответить, но нас перебивает сжимающая ее женщина. Офелия кричит, прежде чем сознает, что это Елина, и обе взрываются смехом.

Я поднимаю голову и вижу, что Джерико подходит ко мне, чтобы обнять.

– Вы готовы к ночи своей жизни? – кричит он. Я принимаю его дурацкие объятия и смеюсь.

– Только бы не окончить жизнь расточительностью и глупостью.