Текст книги "Баллада о призраках и надежде (ЛП)"
Автор книги: К. М. Моронова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)
Глава 11
Лэнстон
Офелия нервно осматривает собравшихся. Сжимает кулаки на коленях и покачивает левой ногой, пока мы ждем, когда появятся последние несколько призраков. Джерико спокойно улыбается и кивает, пока они занимают свои места.
Я откидываюсь на спинку простого пластикового стула и смотрю на Офелию из другого конца комнаты.
Несправедливо сравнивать этот момент с Уинн, но когда я смотрю на Офелию, то вижу совсем другие вещи, чем в случае с моей прекрасной Колдфокс. Сейчас я вижу женщину, которая отчаянно пытается поддерживать фасад, что все хорошо. Она хорошо скрывает свои шрамы, но они есть, невредимы и гниют под поверхностью.
Ее глаза поднимаются к моим, и я ободряюще улыбаюсь.
Джерико скрещивает ноги, обнажая черные носки, подходящие к его костюму. Он поправляет очки, глядя на Офелию.
– Друзья, сегодня с нами новый призрак, который вы могли узнать, если ходили на ее шоу, мисс Офелия Розин. – Она наклоняет голову, когда все без энтузиазма здороваются. – Мисс Розин, мы любим начинать с того, что рассказываем, как давно мы умерли и почему думаем, что мы до сих пор здесь. Не хотите начать?
Джерико кладет блокнот на колени и смотрит на нее.
На мгновение я думаю, что Офелия откажется, но она удивляет меня, приподнимая подбородок, выпрямляя спину.
– Я уже десять лет мертвано все еще здесь, потому что не готова уйти. Я хочу танцевать, это моя мечта с детства. – Она делает паузу и смотрит на каждое лицо в кругу, прежде чем натыкается на мое. Ее зелёные глаза смягчаются, и она тихо говорит: – Я еще так много могу дать миру. Хочу, чтобы они знали, кто я.
– Хочешь, чтобы кто-нибудь знал? Живой человек? – интересуется Джерико.
– Достаточно одного человека. Незнакомец, который часто будет думать обо мне по какой-либо другой причине, кроме того, как я умерла, – отвечает она суровым тоном. Ее брови нахмурены, но нижняя губа немного дрожит.
Приходит неловкая тишина, и Офелия это замечает. Она сделала большой шаг, придя сюда, чтобы быть уязвимой, и я вижу, как жалость начинает проступать на ее мрачном лице. Она отрицает свою смерть.
Блять, мы все такие, но она убеждает себя, что все еще может дарить частицы себя живому миру. В моем желудке образуется узел от уныния, который вызывает это мнение.
Джерико прочищает горло и говорит:
– Вы знаете, что это невозможно.
Офелия пытается придать своему лицу холодное и безэмоциональное выражение, когда бездушно спрашивает:
– Невозможно, почему?
Лицо психолога кривится от боли.
– Мисс Розин, потому что вы мертвы.
– И что? Неужели мои представления не повлияли на вас каким-либо образом, пусть даже незначительным? Вы ведь сами говорили – вы ходите на мои представления уже пять лет.
Она пожимает плечами, и несколько голов кивают. Елина и Поппи стреляют в меня взглядами. Они озадачены тем, что она здесь. Я приподнимаю плечо. Если им интересно, как я заставил ее пойти за мной сюда, у меня нет ответа. Чистое везение.
Поппи прочищает горло, ее голос тих и нервен.
– Наблюдать за твоим выступлением стало для меня лучом надежды. – Джерико смотрит на нее, его лицо становится задумчивым. – То, как ты полностью принимаешь свое существование здесь, это прекрасно.
Офелия выглядит в шоке, а потом улыбается. Меня это очаровывает.
– Возможно, со стороны кажется, что я хорошо это воспринимаю, но, боюсь, я только скрываю печаль в своем сердце лучше других.
Ее глаза тускнеют, когда она сжимает руки на коленях. Ей тяжело – это всегда тяжело в первый раз на групповой сессии.
Но есть что-то, что можно сказать о том, почему она решила быть такой резкой и сильной снаружи, лишь для того, чтобы успокоить рядом. Она страдает внутри, как больное гниющее из корней растение – гниение не заметно снаружи, по крайней мере, сначала. Но это такой медленный, трагический способ позволить себе умереть.
Я хочу утешить ее. Знать всех скрытых демонов и обнимать ее, пока тьма не покинет нас. Мы вместе прогоним тени, которые ищут нас, если придется.
Вокруг меня бормотают голоса, но я погружен в раздумья, позволяя своему разуму размышлять о том, что она может скрывать за этой милой улыбкой. Офелия – загадка; ее улыбка может убедить кого угодно. То, как она пляшет и чувствует музыку, может обмануть любого наблюдателя.
– Невер.
Я задираю голову. Мысли в моей голове мгновенно умолкают.
– А?
Джерико бросает на меня встревоженный взгляд, которым он смотрит уже много лет. Его волнует мое рассеянное внимание, как и всех.
– Я сказал, что твоя очередь. Ты не думал о том, почему ты до сих пор здесь?
Спина выпрямляется, я засовываю руки в карманы куртки.
– Да, извини за это. Я все еще думаю, что это связано с…ну, знаешь, с тем, что я умер так несправедливо. Иногда я просыпаюсь посреди дня, не зная, сколько времени прошло и какой сегодня день. – Я замолкаю, сдерживая то, что действительно хочу сказать, но чувствую себя таким виновным за то, что даже подумал об этом. Я должен быть с ними, с ними тремя. Почему я должен был умереть?
Я счастлив, что это был я, а не кто-то из них, но печаль и одиночество невыносимы. Мои глаза застывают, и я смотрю на Офелию. Ее розовые щеки и полные губы вызывают боль в моей груди. Я не хочу говорить этого при ней, но я хочу быть искренним, а я, блять, не идеален. Никто из нас не идеален.
Мы все определенным образом разрушены, у нас синяки и шрамы. Но это то, что я больше люблю у других, поэтому хочу, чтобы она увидела и мои. Любовь не зависит от условий. Сломанные части нас должны быть там, откуда мы начинаем, а не то, что мы неизбежно откапываем после лет отслаивания слоев, только чтобы почувствовать усталость и скептицизм.
– Думаю, я все еще здесь, потому что есть вещи, которые не успел сделать и пережить. Я никогда не был полностью эгоистичен и не делал того, что хотел. Есть части меня, которые я еще не нашел, но я хочу найти. Есть вещи, которые люди мне должны. – Глаза Офелии расширяются, и у них появляется проблеск надежды, будто она никогда не слышала, чтобы кто-то был настолько откровенен. Наклоняется вперед в своем кресле, словно цепляясь за мои слова. Я почти вижу, как идея загорается в ее глазах – список желаний. – Я хочу прощения от людей, которые причинили мне боль, – говорю я тихо; боль, разливающаяся по моей груди, является ничем иным, как агонией. Крепко сжимаю пальцы. – Неужели я так много прошу? Прости меня. Я тебя люблю. Я горжусь тобой. Но почему? Почему они этого не говорят? Однажды было бы достаточно, даже если это шепотом. Я просто… – Клубок в горле разрастается, и я несколько раз безрезультатно пытаюсь его проглотить.
– Ты злишься.
Ее голос – неземной и лишенный эмоций.
Я моргаю мимо набегающих слез, и с мукой смотрю на Офелию, нахмурив брови. Понимание и сочувствие, которые нахожу в ее взгляде, успокаивают, и боль в моем сердце немного утихает.
Я киваю.
– Я такой злой, черт возьми. На стольких людей.
Джерико смотрит между нами. Я вижу, как в его взгляде мелькает что-то, что я не совсем узнаю, какое-то сознание.
– Кажется, у вас обоих есть планы за пределами стен «Святилища Харлоу». Почему бы не изучить это? Почему бы не вместе? – спокойно произносит Джерико. Он наклоняется вперед на своем кресле, локоть прижата к колену, рука прикрывает рот, будто он видит у нас какой-то потенциал, будто он хочет сказать больше, но меняет мысль.
Покинуть «Харлоу» всегда было возможно, но это мой дом. Хотя паранормальный мир пугает, когда я думаю о том, чтобы сделать это с партнером, это не кажется столь плохим. Список желаний… он не казался мне приемлемым вариантом, когда я думал о том, чтобы выполнить его наедине, но когда думаю о нас двоих в этом приключении…мои глаза расширяются, а в груди нарастает боль. Мое сознание шепчет: «Иди. Возьми ее за руку и никогда не оглядывайся». Я встречаюсь с Офелией взглядом, и кажется, что мир вокруг нас исчезает. Остались только мы и стулья, на которых сидим, глядя друг на друга, и мечта, растущая в моем сердце. Офелия встревожена светом в моих глазах, и это быстро развеивает эти кратковременные мечты.
Комната снова становится в центре внимания.
После того как никто из нас ничего не говорит, Джерико сознательно кивает и переходит к следующему человеку. Снова начинается бормотание вокруг меня, и я позволяю нечетким звукам смягчить навязчивые мысли в моей голове.
Я знаю, что меня не должен затрагивать один только взгляд. Она не сделала ничего. Я понимаю, что мысли и эмоции, которые бушуют во мне, иррациональны и бессмысленны. Но они все еще здесь, существуют так же ужасно, как всегда. Я просто хочу больше не думать. Освободиться от мучений за собственные поступки.
Может ли призрак быть склонным к самоубийству? Я все еще часто думаю об этом: желание умереть.
Я беспокойно потираю указательным и большим пальцами рукав свитера.
Это затяжное желание умереть все еще глубоко внутри меня, царапает, слабеет. Я долго не понимал этого, но теперь, кажется, понимаю. Я хочу ничего не ощущать.
Быть некому.
«Ты никогда не должен был существовать». С этого все началось? Черствые слова, так жестоко сказанные моим отцом. Как долго я мечтал, чтобы он гордился мной? Я не могу заставить себя навестить его. На моих похоронах он даже не проронил ни слова и не проронил ни одной слезинки. Молится ли он за меня? Чтобы я нашел покой?
Это меня смешит.
Безбожники не молятся даже за своих сыновей.
Двор и поле за ним еще никогда не казались такими зелеными. Низко нависшие облака прижимаются к вечнозеленым растениям вдали и к ветвям леса. Камни «Харлоу» гладкие и блестящие. Мох и свежие цветы добавляют колориту заведения, хотя я не совсем уверен, что сегодня оно распространяется и на музыкальную комнату.
Я прижимаю локти к груди и всматриваюсь в комнату. Отказываюсь признавать, что до сих пор боюсь привидений. То, что ты стал одним из них, не делает неизвестным менее страшным.
– Что такого сказали другие призраки об этой комнате, что вызывало у них подозрения? – с нетерпением спрашивает Офелия. Ее волосы завязаны в хвост, несколько вьющихся фиолетовых прядей обрамляют лицо. Она оборачивается, чтобы взглянуть на меня, и стреляет в меня веселой улыбкой. – Да ну, давай, трусишка.
Я сердито смотрю на нее, но опускаю руки, чтобы не выглядеть так настороженно. Ей понадобилось несколько часов, чтобы прийти в себя после группового занятия. Но сейчас она вернулась к своему привычному положению, или просто очень хорошо притворяется.
– Ты уверена, что хочешь это услышать? Они довольно страшные, – мрачно говорю я. На ее лице расцветает любопытство.
– Да, скажи мне.
– Предупреждаю, ты будешь слишком испугана, чтобы спать в одиночестве.
Она смеется и падает на диван с цветочным принтом в центре комнаты.
– Испытай меня, – решается она и похлопывает по месту рядом с собой. Я улыбаюсь и сажусь. Офелия подтягивает ноги и игнорирует тот факт, что она находится в платье. Мне приходится очень сосредоточиться, чтобы не отводить взгляд от ее лица. – Ну что? Продолжай, – уговаривает она меня.
Я прочищаю горло.
– Целых пятнадцать нынешних жителей «Святилища Харлоу» утверждают, что слышали или видели странные и страшные вещи в этой комнате. – Я рассказываю своим голосом, и независимо от ее усилий, уголки ее губ поднимаются. – Иногда это был тихий плач под покровом ночи, иногда стук клавиш пианино. Кто-то утверждал, что видел мужчину, который бегает из одного конца комнаты в другой. Но большинство слышали звук дверей, скрипящих всю ночь, топот холодных неодушевленных ног по коридорам, которые всегда, всегда возвращаются в эту комнату.
Глаза Офелии широко раскрыты от внимания, и я не пропускаю ее неглубокий глоток.
– Что ты думаешь? Неужели призрак пытается устроить переполох?
Она настороженно оглядывается вокруг, словно теперь осознает, что в комнате полумрак. Дождь, зловеще стучащий в окно ритмичными узорами. Ее взгляд возвращается ко мне, и я расплываюсь в широкой улыбке.
– И кто теперь трусишка? – я дразню ее.
Ее смех мгновенный, она наклоняется вперед и толкает меня. Я следую за движением, позволяя своему телу упасть обратно на диван. Моя бейсболка падает с краю. Я смотрю в потолок и смеюсь вместе с ней.
Руки Офелии опускаются с обеих сторон моей головы, когда она двигается надо мной. Тело не касается моего, но она так близко, что тепло кожи смешивается с моим.
– Я думаю, что ты все это придумал, чтобы напугать меня, – уверенно говорит она.
Моя губа дергается. Хотел бы я это придумать.
– Простите, мисс Розин, боюсь, что нет, – отвечаю я, опираясь на локти.
Она садится назад на корточки, а я поднимаюсь вместе с ней и не отстраняюсь, когда наши плечи касаются. Мы сидим лицами к большому эркерному окну, глядя на горы и густые ряды деревьев, злобно надвигающиеся облака обещают дождь. Я вдыхаю и снова улавливаю ее аромат роз. Он тонкий, едва ощутимый.
– Мисс Розин была моей мачехой. Называй меня Офелией, – говорит она, и я слышу гнев в ее голосе. Хотя взгляд, который она бросает на меня, игривый и дразнящий.
Я заставляю себя повернуть взгляд на лес и облака, не отрываясь от окна, когда отвечаю:
– Ладно. Значит, Офелия.
Пауза.
– Или роза1. Я…не против, чтобы меня называли розой, если тебе больше нравятся прозвища.
В ее тоне чувствуется уязвимость. Я обращаю свое внимание на нее, она выглядит такой маленькой рядом со мной.
Ее глаза встречаются с моими, но никто из нас не говорит. Наши щеки покраснели, и прежде чем я успеваю открыть рот, чтобы что-то сказать, доски пола за диваном скрипят.
Обе наши головы откидываются назад. Воздух холоднее секунды назад, но там никого нет. Мы смотрим друг на друга, и оба поднимаемся, как по команде, и выходим из комнаты. Как только оказываемся в коридоре, Офелия разражается смехом и до смерти меня пугает. Она бросается бежать по коридору к крылу общежития, и я спешу за ней.
– Почему ты смеешься? – зову ее тоже смеясь, хотя мне страшно.
Она кричит в ответ:
– Что это, блять, было?
Я улыбаюсь в ответ. Она смеется, когда ей страшно. Мы не перестаем бежать, пока не оказываемся в безопасности моей комнаты. Закрываю дверь одним из своих хрупких обеденных стульев, а потом падаю на пол и глубоко вдыхаю воздух.
– Какие шансы, что некоторые призраки невидимы и могут производить всякие пакости?
Я откашливаюсь между вдохами. Офелия хихикает.
– Наверное, это так же вероятно, как и то, что за мной будет следить шепчущее облако тьмы?
Наши головы сталкиваются, и мы возвращаемся друг к другу навстречу, наши взгляды встречаются. Так близко, я могу разглядеть каждую прядь ее волос, каждое движение ее губ. Ее глаза мягкие и дерзкие, от них у меня пылают щеки.
– Я забыл кепку, – выпаливаю я, чтобы выйти из транса, в который она меня погрузила. Боюсь, что если этого не сделаю, то сделаю какую-нибудь глупость.
– Нет, – саркастически отвечает Офелия.
Я сдерживаюсь, чтобы не протянуть руку и не откинуть прядь волос с ее лица.
– Тогда утром?
Я смеюсь, потому что мы трусы. Она кивает и садится.
– Утром. Когда в голове прояснится.
– Ты сможешь сегодня спать одна, моя роза?
Я шучу и не ожидаю, что она обернется и посмотрит на меня через плечо. Но она это делает. Ее глаза опущены и исполнены желания.
Я только что сказал «моя роза»? Мое беспокойство бесполезно, потому что это полностью игнорирует.
– Не думаю, что смогу. Не после такого испуга, – говорит Офелия, внимательно изучая мои черты лица, чтобы понять, что у меня в голове.
В животе становится тепло, и мне тяжело глотать.
– Я могу поставить фильм и приготовить попкорн, если хочешь? – встаю и протягиваю ей руку. Она берет ее и подозрительно улыбается мне.
– Что ты за человек, Лэнстон Невер? – спрашивает она, направляясь к стене с микроволновкой и журнальным столиком. Открывает шкафчики, пока не находит пакетик попкорна и не готовит его.
Что я за человек? Это физиологический вопрос или простой? Например, когда интервьюер спрашивает вас: «Какова ваша самая большая слабость?» Да, потому что нормальные люди знают, как отвечать на такие вопросы. Поэтому я полагаюсь на свою интуицию.
– Я человек, который никогда не получает того, чего хочет, но все равно улыбается.
Я включаю телевизор и достаю сумку с DVD-дисками. Фильмы ужасов и боевики отпадают, поэтому просматриваю раздел с драмой и выбираю один.
Микроволновка пищит, и Офелия высыпает попкорн в большую миску, которую мы можем разделить.
– Почему?
Я нажимаю кнопку воспроизвести и возвращаюсь, чтобы посмотреть на нее.
– Почему что?
– Почему ты продолжаешь улыбаться?
Она ставит попкорн на мою кровать и идет на свою сторону комнаты, поднимая платье над головой.
Мой мозг перестает работать.
Тепло разливается по моим щекам, и я резко отвожу взгляд.
– Офелия! Что ты делаешь? – Она хихикает, и я поддаюсь искушению обернуться и посмотреть, чтобы увидеть ее улыбку.
– Отвечай на вопрос. Почему ты вообще улыбаешься?
Я слышу, как она шуршит в моем шкафу. Это волшебство, что я могу сосредоточиться так, чтоб подобрать слова.
– Эм, да. Ну, я просто подумал, что если буду продолжать улыбаться, по крайней мере, люди будут думать, что я счастлив. Это лучше, чем выглядеть несчастным, как мой отец, – делаю паузу и сжимаю кулаки. Черт, последнюю часть я должен придержать при себе.
– А ты?
Я оборачиваюсь, забывая, почему вообще не смотрел на нее. Ее волосы распущены, на ней моя серая футболка цвета вереска. Она спускается к середине бедра, и я клянусь, что Офелия испытывает меня. Я мечтал о том, чтобы моя девушка одевала мою футболку в постель – меня трясет от этого.
– Я что? – Мой голос низкий.
– Несчастный.
Я несчастный? Мне нужно на миг задуматься над этим.
– Нет. – Я сокращаю расстояние между нами несколькими шагами. Ее челюсть сжимается, когда останавливаюсь перед ней, затаив дыхание. – Во всяком случае, не последние двадцать четыре часа, – хмурю брови, глядя на нее сверху вниз.
– Могу ли я рассказать тебе секрет? – шепчет она.
– Давай.
– Я тоже не чувствовала себя несчастной с тех пор, как встретила тебя.
Глава 12
Офелия
Лэнстон несколько секунд обдумывает это заявление. Я вижу, как щелкают шестерни в его голове и как в нем загорается свет. Воллшебная улыбка появляется на губах, и мне хочется поцеловать его.
Это редкость. Желание поцеловать мужчину, с которым ты только что познакомилась. Но это самое удивительное чувство, которое может испытывать человек. Страсть. Чувство, которое ты можешь испытать из самых глубоких уголков твоего мозга.
Его взгляд падает на мои голые руки, впервые он видит их не покрытыми платьями с длинными рукавами, которые я носила, и видит татуировки бабочки и моли, покрывающие предплечья. Бабочка гонится за молью на моей правой руке, между ними тянется струйка дыма, а моль гонится за бабочкой на моей левой руке, и те же струйки дыма связывают их друг с другом.
Его улыбка становится ярче на мгновение, прежде чем он замечает прячущиеся под ними шрамы. Затем я вижу, как его сердце практически останавливается и на лице появляется грустная гримаса. Боль, и, возможно, многие другие вещи, существуют внутри него в этот момент. Но Лэнстон, оставаясь самим собой и всегда любознательным мужчиной, которым я восхищаюсь, поднимает руку и проводит большим пальцем по татуировкам.
– Молы и бабочки, да? – Его глаза смягчаются, и он шепчет: – Кто из них кого поймал?
– Если моль поймает бабочку, она ее съест. Если бабочка поймает моль, она оторвет ей крылья. Как ты думаешь, кто из них должен поймать другого? – говорю я с маниакальной улыбкой. Лэнстон кривится от моего черного юмора.
– Ну, что они действительно символизируют? – спрашивает он меня, снова проводя большим пальцем по чернилам, отчего по моей руке пробегают мурашки.
Он так проницательен, в отличие от многих людей, знавших меня так долго. Думаю, я могу ему рассказать.
– Это мой взгляд на тоску. Понимаешь, моль – это тьма, которая гонится за бабочкой, стремясь к ее яркости. Но когда моль убегает, бабочка, будучи светом, гонится за ней в ответ, не в состоянии существовать без моли, потому что без тьмы нет света.
Лэнстон улыбается.
– Это здорово. А как насчет того, что они скрывают? – говорит он более деликатно, его ресницы прикрывают эти прекрасные глаза.
Я сомневаюсь. Никогда об этом раньше не рассказывала.
Смотрю в его глаза. Там живет только доброта и понимание, и я знаю, что могу смело рассказать ему.
– Они никогда не могут долго скрывать такие вещи.
Лэнстон покидает эту тему. Он видит, как в уголках моих глаз появляются слезы и не настаивает на своем. Я чувствую, что меня привлекает его терпение. Понимание и забота. Но это заставляет меня думать обо всех, кто не был добрым и терпеливым ко мне, когда я еще дышала и в моих жилах текла кровь. Лэнстон заставляет меня смотреть на вещи по-другому.
Мы свернулись калачиком на его кровати и наслаждаемся фильмом. Молча, позволяя страхам из музыкальной комнаты исчезнуть. Это было не так уж плохо. Это было очевидно. Если бы это было не так, то было бы страшнее, как с теми, что шепчут. Но это было более игриво, чем жестоко.
Я хватаю горсть попкорна, и в тот же миг Лэнстон тянется ко мне. Наши руки сталкиваются. Мой взгляд находит его, он лежит так близко к кровати, что наши носы почти касаются. Мои предательские глаза опускаются к его губам и снова поднимаются к его глазам. На какой-то иллюзорный миг мне кажется, что он меня поцелует. Но когда этого не делает, я заставляю свое внимание вернуться на экран. В фильме девочка плачет и бежит домой под дождем. Сейчас я во многом похожа на неё. Я чувствую себя глупо, даже думая, что он мог бы поделиться теми же непристойными мыслями.
Фильм заканчивается хэппи-эндом, а наша миска с попкорном пуста. Лэнстон смотрит на свою дверь, словно думает, не встать ли ему и не передвинуть стул.
– Даже не думай его передвигать. – Я встаю, поднимаю запасную подушку с кровати и бросаю ее в нее. Он ловит, смеясь.
– Я бы не решился. Думал о том, чтобы добавить второй стул. – Он кладет подушку возле себя, и мои щеки теплеют. Он не шутил, когда сказал, что я могу остаться в его постели. Лэнстон замечает, что я погружена в размышления, и спрашивает: – Ты все еще боишься? Или тебе лучше?
Я хочу остаться в его постели. В самом деле хочу. Но не могу привязаться, поэтому качаю головой.
– После фильма я чувствую себя гораздо лучше. Спасибо, Лэнстон.
Моя улыбка исчезает. Он немного сокрушается, но не показывает этого.
– За что?
– За то, что ты так добр.
Таких людей как он в мире осталось очень мало. Когда мы, люди, стали так холодны и замкнуты? Сколько мне было нужно Лэнстонов, когда я была жива? Больше, чем я могу сосчитать.
Я залезаю на свободную кровать и подтягиваю простыни к подбородку, поворачиваясь лицом к Лэнстону. Он делает то же самое, выключает лампу и смотрит на меня, – между нами снова только лунный свет, как тогда, в оперном театре.
– Привет, мрачная девочка.
Я хихикаю.
– Что?
В тусклом свете я едва различаю его резкие скулы, но если закрыть глаза, то в воображении я вижу его идеально: его мягкие каштановые волосы и розовые губы. Темные круги под глазами, указывающие на беспокойство. И все же он все еще невероятно красив.
– Хочешь пойти со мной завтра в музыкальную комнату, чтобы поймать привидение и забрать мою кепку?
В его голосе слышен намек на смех.
– Ты приглашаешь меня на свидание?
– Призрачное свидание.
Мы оба тихо смеемся, будто нас действительно кто-то слышит. Два призрака, которые обмениваются шутками в темноте. О, как далеко мы отошли от типичного изображения привидений.
– Призрачное рандеву, – говорю я сквозь смех.
Пффф. Плечи Лэнстона содрогаются от смеха. Я могла бы свыкнуться с звуком такого счастья. Мы оба чувствуем такую невесомость.
– Положи метлу. Что ты собираешься с ней делать? – Я игриво толкаю Лэнстона, и он бросает на меня взгляд, молча говоря: «Я не положу метлу».
– Это лучше, чем ничего, не правда ли?
Он даже не может сдержать улыбку.
Мы оба заглядываем в музыкальную комнату, ища любые признаки прячущегося призрака. Эркеры пропускают множество света; почти глупо, что мы не хотим заходить в комнату.
– Что вы делаете?
– Елина! – кричит Лэнстон, а потом, откашлявшись и подняв только что брошенную метлу, бормочет: – Блять, зачем ты так подкралась к нам?
Елина кладет руку на бедро и рассматривает нас, выглядя немного раздраженной, но больше заинтересована тем, что мы делаем. Я поднимаю взгляд на ее плечи. Струйку дыма слегка вьется, прежде чем исчезает, и тогда я понимаю, что она одна из жертв пожара.
Она ошеломляющая женщина. Длинные светлые волосы ледяного оттенка, а не медно-желтые. Ее макияж – само совершенство; темная подводка под глазами безупречна, а румянец на скулах очаровательный.
Елина чертовски привлекательна.
– Почему вы двое крадетесь и ведете себя, как чудаки? – огрызается она, настороженно заглядывая в музыкальную комнату.
Мы с Лэнстоном обмениваемся взглядами.
Неужели мы действительно скажем ей об этом и рискуем выглядеть безумными?
Лэнстон пожимает плечами.
– Не твое дело.
Елина выхватывает метлу из его рук и уже собирается выпустить очередную порцию оскорблений, как вдруг в коридор заходит другая девушка. У нее милое грушевидное лицо, маленький носик и светлые, добрые глаза. Ее каштановые волосы заплетены в свободную косу. Она подходит к Елине и смущенно улыбается.
– О чем вы снова спорите? – Судя по тому, как она это спрашивает, кажется, что это уже не первый случай между ними.
Лэнстон закатывает глаза, впервые вижу такое, поэтому расплываюсь в широкой улыбке. Елина смотрит на меня, и я мгновенно стираю улыбку с губ. Она оценивает меня, прежде чем отвечает другой девушке.
– Ничего, Поппи. Они просто ведут себя…странно.
Поппи хихикает, и я считаю ее гораздо более общительной, чем Елину.
Пытаясь предотвратить дальнейший спор между Елиной и Лэнстоном, я стыдливо говорю:
– Вы двое слышали о привидении, преследующем эту комнату?
Они смотрят друг на друга, а потом возвращаются ко мне. Поппи спрашивает:
– Ты говоришь о Чарли?
Я моргаю несколько раз. Ошарашенная.
Лэнстон тоже.
– Подождите, Чарли, это один из пропавших пациентов, Чарли? – выкрикивает Лэнстон, и Елина с Поппи начинают смеяться.
Елина прикрывает рот, саркастически произнося:
– Вы его испугались? Он здесь постоянно шутит. Лэнстон, клянусь, Джерико познакомил тебя с ним два года назад.
Лицо Лэнстона безэмоционально, когда он пытается вспомнить, но качает головой.
– Не может быть, я бы запомнил.
– Встаньте, вы оба. Я вас познакомлю, чтобы вы могли покончить с этим.
Елина жестоко улыбается, переступая через нас в музыкальную комнату. Поппи хихикает и подает мне руку.
– Клянусь, она действительно очень милая, – шепчет она, чтобы Елина не услышала.
Почему мне в это трудно поверить, но, думаю, со временем я это пойму. Лэнстон стонет, вставая и ожидая, пока Поппи уйдет, а потом смотрит на меня и бормочет:
– Прости за них. Я действительно не помню, как встречался с этим парнем. Но, думаю, будет очень круто с ним пообщаться.
Я киваю.
– Да, он здесь уже пятнадцать лет. Мне интересно услышать, что он знает о чистилище и почему он не прошел его. Это немного грустно.
Смотрю на запыленную музыкальную комнату и думаю, как долго она была его тюрьмой. Но в глубине моего сознания закрадывается еще более ужасающее мнение.
Как долго мы можем оставаться в промежуточном состоянии?
