Текст книги "Баллада о призраках и надежде (ЛП)"

Автор книги: К. М. Моронова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 15

Офелия

Мы возвращаемся к «Харлоу» с пустыми руками, но наше настроение приподнятое. Надеюсь, Елине и Поппи повезло больше в поисках на поле лунных цветов, но мои ожидания не слишком высоки. Бедный Чарли. Он так много времени здесь провел. Лэнстон паркует мотоцикл на подъездной дорожке; в имении не горит свет, делающий туман, просачивающийся между соснами вдали, еще более жутким.

– Я знала, что шансов мало, но все равно разочарована, что мы ничего не нашли, – говорю я, когда мы идем к входной двери.

Лэнстон протягивает мне руку, и на моем мрачном лице появляется маленькая улыбка.

– Знаешь, я думаю, есть еще одно место, которое мы можем проверить. Впрочем, никаких ожиданий.

– В самом деле? Где?

– Пойдем, я покажу тебе.

Лэнстон ведет нас вдоль «Харлоу» обратно в оранжерею. Мы проходим мимо столов с растениями и направляемся в конец. Вчера я не увидела дверь сзади, заросшую папоротником. Но вот они. Ручка латунная выглядит ржавой, будто ею не пользовались долгое время. Лэнстон вращает ею, и ему приходится несколько раз толкнуть ручку, прежде чем она открывается.

– Очаровательно, – ворчу я, морща нос от запаха плесени, витающего в комнате.

– Ты даже не представляешь.

Голос Лэнстона низкий от отвращения, когда он ведет нас в комнату. Включает единственную лампочку, качающуюся на шнуре вверху. Комната хмурая и пыльная, в центре пола – канализационный сток, покрытый ржавчиной.

– Боже мой, это противно.

Я прикрываю рот и настороженно оглядываюсь на полки, заставленные вещами, которых никто не касался годами, – коробки и ящики, наполненные бумагами и случайным инвентарем по уходу за газоном. Когда мой взгляд скользит по полкам, останавливаясь на вешалке с висящими на крючках куртками, кажется, что под ними может что-то быть.

Я сжимаю руку Лэнстона, он смотрит на меня, а потом следит за моим взглядом.

– Не может быть, – говорит он раздраженно.

Подходит к вешалки и поднимает первую куртку, осторожно, чтобы не пачкаться пылью или грязью. Черное пальто падает на пол, следующее – коричневое, затем женский маленький кардиган. Под ним потертая сумка. Мы оба застываем. Лэнстон оглядывается на меня с тревожным выражением лица.

– Прошло столько времени, и сумка все это время была здесь? – мрачно спрашиваю я.

Лэнстон строго кивает, поднимая ее.

– Лучшие тайники на виду. Кросби часто приходил сюда, чтобы наказывать Лиама.

Мышцы моего желудка спазмируют от этой картины. Я их не знаю и не знаю, за что их наказывали, но красные пятна на цементном полу позволяют легко вообразить отвратительные вещи. Мы спешим обратно в «Харлоу», стремясь поскорее покинуть складское помещение. Коридор, ведущий в музыкальную комнату, пуст. Все остальные призраки, должно быть, уже спят в это время. Хотя мы вернулись гораздо позже, чем обещали, Елина и Поппи ждут внутри, лежа на полу, а Чарли сидит напротив них и играет в шахматы. Камин в углу мерцает над ними теплым рассеянным светом. Их спокойный и милый вид, полупьяные улыбки и бокалы вина делают их достойными для живописи. Такую сцену можно увидеть в музее, где только несколько человек останавливаются, чтобы посмотреть на нее.

Они втроем приподнимают головы, и я вижу, как на их лицах появляется неверие. Чарли приподнимается на локтях.

Лэнстон пересекает комнату и опускается на колено, передавая сумку законному владельцу. Чарли поначалу колеблется, почти отрицая, что мы ее нашли. А может быть, это страх перед тем, что ждет его, если эта фотография позволит ему уйти.

Сажусь рядом с Лэнстоном и Поппи, от волнения и неуверенности у меня перехватывает дыхание, и я покачиваюсь, пока Чарли медленно открывает свою сумку. Его карие глаза смягчаются, когда он, кажется, узнает содержимое внутри.

– Это оно, – шепчет он. Наступающая после этого тишина напряжена; никто из нас не решается дышать, пока он достает очки, старую книгу, а затем выцветшую фотографию. Подносит ее к камину, по его щекам текут слезы. – Моя любимая. – Его голос слаб, он прижимает фотографию к груди, словно не может выдержать разлуки с ней больше ни минуты.

Я восхищаюсь его преданностью и любовью к ней. Его любовь неутомима, даже после стольких лет. Мой взгляд переходит на Лэнстона. Его шея открыта для меня, и с того места, где я сижу, вижу только тыльную сторону его подбородка. Каждая выемка его тела прекрасна. Я представляю, как бы он любил меня так же сильно, как Чарли любит свою утраченную любимую. Желая и всегда стремясь к моему присутствию, он бы рисовал круги на моей коже кончиками пальцев? Покрывал бы поцелуями нежную плоть моей шеи?

Лэнстон, видимо, чувствует на себе мой взгляд, потому что возвращается и встречается с моим взглядом. Он смотрит прямо мне в душу, тысячи угольков мерцают в его карих глазах. Я могла бы поцеловать его и больше ничего не знать, потому что сейчас не уверена, что что-то другое имеет значение.

Только он.

Елина охает.

– Чарли, что происходит?

Звук ее панического голоса привлекает наше внимание к Чарли. Мои глаза расширяются. Он исчезает, но, кажется, полностью смирился с этим и успокаивающе улыбается.

– Я наконец готов, – говорит он. Я никогда не слышала такого спокойного голоса. Он смотрит на каждого из нас и закрывает глаза. – Спасибо, что помогли мне уйти. Может быть, мы еще встретимся.

Поппи начинает плакать и берет Чарли за руки.

– О, Чарли, мы найдем тебя! Я найду тебя, и мы сможем играть в шахматы и рассказывать истории как всегда.

Она вытирает глаза рукавом. Елина обнимает подругу и вытирает собственные слезы. Чарли наклоняется вперед и грустно улыбается обоим.

– Может, однажды. Прощайте.

Его привидение исчезает, пока от него ничего не остается, и мы вчетвером смотрим на пустое место, где он был минуту назад. Это было красиво и спокойно, так почему же у меня в горле растет комок? Страх проскальзывает между ребрами и змеей запутывается в моих венах. Откуда мы знаем, что все мы пройдем через это? Что, если мы плохие? Куда попадают плохие люди? Я сглатываю и стараюсь не дать нервам одержать верх.

Единственный звук – тихий плач Поппи.

– Я впервые вижу, как кто-то переходит на другую сторону. – Я нарушаю тишину. Они втроем смотрят на меня, но никто не говорит ни слова.

Наверное, мы все думаем об одном и том же. Что будет дальше?

Дрейфовать.

Так я называю странную диссоциацию, которую мы, кажется, чувствуем здесь, погруженные в наши мысли, как в глубины глубокого озера. Иногда кажется, что на наши ноги давит какая-то гиря, из-за чего нам труднее различать поверхность. Мы словно тоним – медленно и не осознавая этого.

Ужасно чувствовать, что ты теряешь себя шаг за шагом.

Лэнстон стоит у окна уже несколько часов; солнце вот-вот взойдет. Я с любопытством наблюдаю за ним. Его бейсболка лежит на краю кровати. Без нее он красивее прекрасной статуи, всматривающейся в неизвестное. Кожа у него гладкая и жесткая, а черты лица резкие и неуклюжие.

Он был мрачен, когда мы вернулись в его комнату. Смерть Чарли была тяжела для Поппи и Елины. Интересно, как это воспримет Джерико. Возможно, он реализует новые идеи, чтобы помочь призракам уйти. У него здесь настоящая работа. Неоплачиваемая, я бы сказала. Но видно, что он вкладывает в нее всю душу. После того, как он ностальгически ходит по залам, я предполагаю, что это те же привычки и распорядок дня, который он имел, когда был жив.

Мы устаем от мира, где нас никто не может найти. Мы хотим уйти.

Я вижу это по сжатым плечам Лэнстона. Он хочет раствориться в том, что будет дальше. Холодная и изнурительная мысль охватывает меня. Мы никогда не сможем быть вместе. Я хочу остаться. Единственное, что знаю без тени сомнения, это то, что я не могу уйти. Те, что шепчут сказали мне, куда идут такие, как я. Я не уйду.

Тоска сгущается внутри меня и опустошает мое сердце. Зачем я пришла сюда…почему он так опьяняет меня, что я не могу отойти? Нет. Я должна возвратиться домой.

Так будет лучше. Как бы мне ни хотелось быть рядом с ним.

Я ложусь на кровать и склоняю голову набок. Его тумбочка пуста, но взгляд на нее напоминает мне, что он положил туда свой блокнот для рисования. Быстро смотрю в его сторону, чтобы убедиться, что он не собирается выходить из своего дрейфующего состояния в ближайшее время. Его ящик открывается без звука, и я тихонько достаю пачку бумаг.

Переплет старинный, кажется, будто ты оказался в другом месте во времени, где что-то пишешь при свете свечи.

Я с нетерпением разворачиваю блокнот и удивленно приподнимаю брови на черные, меловые мазки на страницах. Это рисунки существ, заброшенных и болезненных. Первая похожа на лося с длинными, перепутанными рогами, завивающимися высоко над головой существа. Тело гибкое, как будто кожа просто обтягивает кости, словно тонкая простыня, без мышц или плоти, которые могли бы заполнить промежутки между ними. Бесплотное существо с пустыми, бессонными глазами. Какой бы ужасной она ни была, я нахожу в ней много красоты – печальную историю, оставшуюся нерассказанной.

Я тебя слышу. Осторожно провожу кончиками пальцев по поверхности страницы, стараясь не размазать черный уголь.

Тень двигается по страницам, и я поднимаю взгляд, чтобы встретиться с уставшими глазами Лэнстона. У них нет ни проблеска гнева, только понимания моего любопытства и, возможно, определенной уязвимости.

– Что ты видишь? – спрашивает он, его голос звучит надломленно и устало.

Наши глаза не разрывают связи, когда я говорю:

– Я вижу уставшего мужчину. Он с трудом держится на ногах и носит искусственную кожу, чтобы скрыть то, что под ней. Фасад. – Он не реагирует, но его взгляд слабеет, и он моргает, сжимая челюсти. – Но ему больше не нужно прятаться. Его ноги уже видны, ему нужно только шагнуть в мир, которого он больше всего боится, – тихо говорю я, и что-то меняется внутри меня, когда я вижу, как надежда возвращается в его глазах.

Возможно, если бы я встретила его раньше, Шепчущие не нашли бы меня. Возможно, я попросила бы составить с ним список желаний.

– Офелия, – говорит Лэнстон глубоким, ровным голосом. Он протягивает мне руку, и я смотрю на его красивые пальцы, мозолистые, как и положено художнику. – Поехали со мной изучить мир.

Все останавливается, и сердце мое разрывается. Я не могу с ним поехать. Я боюсь того, что меня ждет. Я поднимаю глаза на него и нахожу в них миллион желаний – моя рука двигается сама собой, проводя по его щеке.

– Почему я? – спрашиваю, затаив дыхание.

Лэнстон смеется.

– Что ты подразумеваешь под «почему»? Ты мне нравишься… и нам весело вместе. Я не помню, когда последний раз так смеялся, как с тобой, – признается он.

Я качаю головой.

– Не знаю… Я не очень люблю путешествовать. – Уголок его губы поднимается вверх, и он тянет меня за руку, заставляя встать.

– Ну а если мы напишем список желаний? Может, увидев его на бумаге, ты изменишь свое решение?

Его голос полон надежды, а страх подвести его все глубже погружается в меня. Словно стальные прутья, пронизывающие органы насквозь. Он отпускает мою руку и тянется к своему блокноту, листает следующую чистую страницу, прежде чем садится на кровать. Хлопает по центру матраса, чтобы я присоединилась к нему. Я слабо улыбаюсь и уступаю. Мы сидим в темноте, а на страницу падает лунный свет и приглушенные лампы. Прихлебываем кофе, составляя список того, что мы хотели бы сделать в жизни:

Список желаний Лэнстона и Офелии:

Посетить Париж

Поплавать на яхте

Станцевать бальный танец

Выпить вечером на пляже / разбить лагерь

Поехать на поезде куда-нибудь в новое место

Посетить библиотеку Тринити-колледжа в Ирландии.

Спасти бездомное растение

Когда я вижу, как наши планы смешиваются, мое сердце замирает. Это похоже на планы влюбленных на медовый месяц или мечты, наскоро начертанные на салфетке в закусочной. Я думаю о том, как много этот список должен означать для него. Чтобы обрести душевный покой. Я улыбаюсь, читая последний пункт. Лэнстон пожимает плечами и легко говорит:

– Ты меня вдохновила.

Слабо улыбаюсь, и поднимаю мизинец.

– Обещаешь, что спасешь одно?

Его улыбка медленная и задумчивая, потом его мизинец встречается с моим, и между нами расцветает тепло.

– Я уже планирую украсть лейку.

Глаза Лэнстона покраснели, усталость тянется к нему, словно надвигающийся шторм. Я улыбаюсь сквозь боль, топящую меня. Не могу ему сказать, что ухожу.

Его глаза скользят по моим губам, задерживаясь на них, и, наконец, он шепчет:

– Ты останешься со мной?

Останусь ли я?

Он откидывается на подушки, и тогда я все понимаю. Я улыбаюсь и киваю, откидывая простыни, усаживаюсь рядом с ним и выключаю прикроватную лампу. Мы лежим лицом друг к другу, почти касаясь лбами.

– Я имел в виду то, что сказал, – произносит он низким, тихим тоном.

– Что именно?

– Что ты мне нравишься.

Его глаза полузакрыты, он сонно улыбается, и этого достаточно, чтобы остановить мое сердце. Я не должна была приходить сюда с ним.

– Ты же знаешь, что ты мне тоже нравишься, Лэнстон, – тихо говорю я, мой голос звучит виновато.

Он лишь несколько раз хихикает и притягивает меня поближе, обнимая руками и целуя в макушку.

– Обещаешь?

Я сглатываю.

– Да.

Воцаряется тишина. Его дыхание становится тяжелым.

Я медленно откидываюсь назад и смотрю вверх, вижу, как его ресницы трепещут во сне. Понемногу ускользаю из-под его рук и передвигаюсь, пока не сажусь на край кровати. Оглядываюсь на него, остро осознавая, что делаю то же, что он сделал несколько ночей назад, за что я на него разозлилась. Его красота требует внимания. Печаль, запечатлевавшаяся в его заспанных чертах, призывает к наблюдению и изучению.

– Надеюсь, ты найдешь в этом мире все, что заслуживаешь, – шепчу я, мои губы так близко к его губам, что я боюсь, что он может проснуться. Мой тихий голос доносится до его погруженного в сон сознания, и я говорю ему: – Прости. – Его лицо невозмутимое, он ничего не слышал, но мне все равно стало легче того, что я это сказала. – Ты такое милое создание, Лэнстон. Хотя ты видишь себя волком в потрепанной, тонкой шкуре, я вижу под ней теплую, белую шерсть. Ты боишься, что другие увидят твою красоту. Приглуши этот страх, любимый. Позволь себе быть свободным.

Я целую его в лоб и позволяю своим пальцам скользить по его мягким, светло-каштановым волосам.

– Офелия, – тихо, мечтательно шепчет Лэнстон.

Моя улыбка исчезает, и я последний раз касаюсь его щеки, прежде чем встаю и покидаю его комнату. Выхожу из двери «Святилище Харлоу» и спускаюсь вниз по длинной подъездной дороге, ведущей от него. Мои ноги несут меня мимо городов и мостов, пока я снова не оказываюсь внутри моего темного оперного театра.

Я никогда не могу уйти. Я призрак, созданный для того, чтобы оставаться, чтобы преследовать заброшенные, одинокие места вселенной. Не будет ни одного темного уголка, где бы меня ни было. Потому что здесь я остаюсь.

– Надеюсь, он выполнит свой нелепый список желаний и найдет покой, – шепчу я сциндапсусу.

Мой iPod первого поколения едва работает, но я включаю свою любимую песню о ненависти к себе – «Ava» группы Famy. Потом я ступаю на потрепанную сцену и танцую в одиночестве. Я всегда была одинока и презираю себя за это. Но так будет лучше.

Глава 16

Лэнстон

Отчаяние поглощает меня, когда я ищу ее.

Прошлой ночью я так крепко прижимал ее к себе, но когда очнулся, мои руки были холодными, а моя Офелия исчезла. Холод разливается по моим жилам.

Она бы не ушла. Она бы ни ушла.

Обычно я хорошо умею подавлять эмоции, но она знает, как залезть мне под кожу и расшевелить старые раны. Наш список смят в моей левой руке, крепко сжатой в кулак, пока я проверяю все, что только могу припомнить. Я заканчиваю свои поиски в фойе, неохотно приходя к выводу, что его здесь нет. Она ждала, чтобы уйти, когда я заснул? Почему это так больно? Почему никто из тех, к кому я испытываю чувство, не остаётся? Змеи извиваются в моем желудке, а в голове воюют ярость и уныние. Я прячу лицо в ладонях. Брошенность. Моя слабость. Мой вечный спусковой крючок. Он жжет почти так же сильно, как гребаный шар, убивший меня. У меня внутри столько эмоций, сколько я не испытывал в последние годы.

Она бросила меня.

Я всегда остаюсь один.

Остальные весенние дни тянутся медленно. Луна проходит через свои фазы, и все больше привидений начинают покидать «Харлоу».

Это ее вина, думаю я, уставший и полупьяный от рома, который приберегал. Я хмурюсь, глядя на книги, сложенные в углу моей комнаты. Я прочел их все четыре раза, и мне нужно зайти в книжный магазин. Вздыхаю и откидываюсь на стену; ладони упираются в холодную напольную плитку. Джерико был вдохновлен идеей Офелии о списке желаний и способностью Чарли пройти через это после того, как он нашел свое пропавшее фото – настолько, что реализовал ее в своей программе. Он хочет, чтобы призраки двигались дальше и нашли свои причины, но это лишь превратило то, что осталось от «Харлоу», в скорлупу. Залы опустели, а в группах консультирования появились свободные места. Елина и Поппи решают остаться, но они одни из немногих оставшихся. В глазах Джерико появилось выражение тоски по миру за пределами этих стен.

Я боюсь, что скоро он тоже пойдет по этому зову. Это она виновата в том, что «Харлоу» меняется, – думаю я, бродя по книжному магазину. Покупатели не знают о моем существовании и о том, как я двигаюсь среди них. Каждая книга, которую беру с полки, для меня очень реальна, но когда оглядываюсь на оригинал, мне кажется, что я никогда не касался его. Представление о моей неспособности прикоснуться к живому миру царапает мое сердце, создавая свежие раны там, где старые уже давно затянулись струпьями. Одна книга особенно привлекает внимание. Она имеет темную обложку и очень готическую эстетику. Улыбка расплывается на моих губах, когда я мгновенно думаю, как бы она понравилась Офелии. Я чувствую боль в челюсти, когда сжимаю зубы. Вопреки своей злобе на нее, я все равно хватаю ее, потому что знаю, как сильно она бы ей понравилась. На всякий случай, если я увижу ее снова – эта мысль одновременно раздражает меня и заполняет пустоту, которую она оставила в моей груди.

Иногда я делаю вид, что покупаю и плачу, как человек, но сегодня я чувствую себя довольно мрачно. Выхожу из книжного магазина с горсткой книг в рюкзаке и оглядываюсь через плечо, чтобы убедиться, что меня никто не видит. Никто не видит. Конечно, не видят. Ноги несут меня обратно к аллее, ведущей к смотровой площадке, но вместо того, чтобы направляться к вершине, как я обычно делал, останавливаюсь у качелей, так беспокоивших Офелию. Хотя мы ее полностью разрушили, она снова стала такой, как была. Так было в тот момент, когда мы убежали от нее в ту ночь. Я долго смотрю на старые цепи и пластиковые сиденья, прежде чем разрешаю себе сесть на одно из них. Это вызывает у меня ностальгию. В те времена, когда я оставался один на игровой площадке начальной школы, и даже после уроков, когда убегал из дома, чтобы избежать жестокого взгляда отца.

У нее были подобные мнения? Может быть, даже хуже.

Я крепче сжимаю цепи и отталкиваюсь от земли, чтобы качели начали качаться. Воздух застояный, но маленькое движение успокаивает что-то внутри меня. Я смотрю на качели рядом со мной. Отсутствие Офелии создает новую дыру в моей груди. Гораздо громче и глубже, чем я мог себе представить. Казалось, она никогда не возражала против моего молчания, а я не возражал против нее. Но ее присутствия мне не хватает – ее нежных взглядов, украдкой брошенных на меня и румянца на щеках. Ее слова, которые никто другой не может сказать.

Я скучаю по ней.

К середине лета солнце припекает, и стены «Харлоу» начинают сереть. Как призраки, обитавшие в нем, содержали его в этом чистилище. Теперь он рушится, печальный образ самого себя.

Я часто думаю об Офелии, и с мыслями о ней приходят безмерный гнев и боль. Было бы ложью сказать, что я не думал о том, чтобы ее навестить. Желание сделать это только растет. Иногда это невыносимо; я хочу увидеть ее и требовать ответа за то, что она обманула меня. Хочу быть жестоким хоть раз в своей гребаной жизни. Но я не такой. Я сжимаю руки в кулаки, бесцельно возвращаясь с поля, где Кросби подстрелил меня. Город решил продать землю и построить квартиры в течение весны; фундамент уже заложен, и почему мне кажется, что у меня украли еще одну часть меня. Забыли.

Так проходят теплые вечерние ночи, наполненные меланхолическими песнями цикад и стаями вздымающихся в небо птиц. Призраки бродят рядом с миром, который мы когда-то знали. Ноги сегодня тяжелые, и я не раз останавливаюсь, чтобы отдохнуть.

Смотрю на свою руку, где мне хочется, чтобы наши пальцы сплелись, а ее большой палец медленно водил по тыльной стороне моей ладони. Закрываю глаза, пытаясь отогнать мысли о ней. Желание, чтобы она была рядом со мной на долгих прогулках, когда мы ничего не говорим. Или на тех, где мы должны сказать больше, чем у нас есть время на прогулку. Асфальт и тихая дорога, ведущая к «Харлоу», по крайней мере одинаковы. Сегодня, как и в большинство дней, мне хотелось долго гулять в одиночестве – что-то, что может занять весь день, ведь у меня есть все время в мире, не правда ли? Вот кем я стал. Искателем тишины и уединения.

Моя точка зрения задерживается на моих ногах, когда я иду длинной дорогой. Солнце зашло несколько часов назад. Звезды и луна указывают мне путь домой, и я не считаюсь с их тусклым светом. Я думаю об алкоголе в моей комнате и о том, что печальнее для призрака быть пьяницей или то, что алкоголь не может убить.

– Темнота, возьми меня, – шепчу я звездам. И улыбаюсь, потому что Офелия натолкнула меня на мысль признаться им в чем-то. Как она это делает в своем лесу, где никто не слышит? Она сейчас тоже разговаривает со звездами? Любопытно.

В поле моего зрения попадает еще одна пара обуви – черные ботинки на шнуровке. Я останавливаюсь. Меня окутывает аромат…роз. Неохотно поднимаю на нее глаза, но я все равно делаю это. Более жадно и трагически, чем я ожидал. Ее лицо невозмутимо; я стараюсь изобразить отсутствие ее эмоций на своем. По моим венам пробегает резкий пульс, когда мое предательское тело реагирует на то, что она здесь. Мое сердце болит, колотится, сжимается, а желудок трепещет от смеси страха и возбуждения. Я думал, что слился на нее все эти месяцы. Но, должно быть, я ошибался.

Я ужасно по ней скучал.

– Что ты здесь делаешь? – холодно спрашиваю я.

Ее голова немного наклоняется, на губах появляется легкая улыбка, хотя глаза удивительно грустные.

– Я пришла к тебе.

Мои брови удивленно поднимаются, прежде чем я быстро разглаживаю черты лица.

– Почему?

Офелия с пониманием кивает на мой черствый тон; она знает, что поступила низко. Она пожимает плечами и говорит:

– Я хотела проверить, здесь ли ты еще. – А потом, так же непринужденно, как и стояла, ожидая меня, она проходит мимо, возвращаясь к шоссе. – Увидимся позже, Лэнстон.

Ее голос задерживается в воздухе, заставляя боль в груди утихнуть.

У меня сводит челюсти, и я заставляю себя оставаться на месте. Я не буду вращаться и смотреть, как она уходит. Не знаю, в какую игру она играет, но не хочу в этом участвовать. Офелия. Жестокая и холодная, как и истории о ней.

И все же я не сплю всю ночь, глядя в потолок и прижимая руки к груди. После того, как я ее увидел, тоска усилилась – словно свежий порез на старой ране, которая даже не зажила.

Осень всегда приносит мне глубокую ностальгию и боль. В этот сезон я познакомился с Лиамом. Затем, спустя два года, встретил Уинн. Осенью я скончался. А теперь это время, когда мои друзья приходят на мою могилу.

Хотя я знаю, что они приедут где-то в середине октября, постоянно задерживаюсь на кладбище, ожидая и стремясь увидеть их. Иногда я засыпаю здесь, особенно в дни перед фестивалем. Сегодня 2 октября, и я не видел Офелию с тех пор, как она нанесла мне тот ночной визит несколько месяцев назад. Я задерживаюсь в музыкальной комнате, осознавая, что сейчас думаю о ней больше, чем о Лиаме и Уинн. Ее решимость помочь Чарли была катарсисом и принесла столько счастья в «Харлоу». Несмотря на то, что с каждым днем все больше призраков исчезает, всеобщий страх здесь исчезает. Мы находим свой мир – все, кроме меня. Но все равно, я люблю тихие послеобеденные часы, когда можно насладиться солнечным светом. Елина и Поппи больше не приходят в эту комнату, когда Чарли не стало. Я научился играть несколько песен на пианино и даже написал песню, хотя не планирую разрешать никому в мире ее слышать. Но слова уже есть. Это хорошее место, чтобы полистать книгу и провести время, но дни проходят, а я продолжаю поглядывать на свободное место на диване, и я знаю, что моя тоска по Офелии никогда не закончится.

Она преследует меня – призрак, преследующий другой призрак. Я даже смотрел фильмы о привидениях в свободное время, чтобы попытаться понять те мучения, которые я терплю с мыслями о ней, но, конечно, все они надуманы по сравнению с моей реальностью. Поэтому я обращаюсь к своим любовным романам и нахожу там немного утешения. Из того, что я понял, я могу либо признаться ей в любви, как в тех сентиментальных фильмах, либо посетить ее, чтобы посмотреть, как ей это понравится, как пустяковый засранец.

Я выбираю последнее.

Мои руки замерзли и крепко сжаты в карманах куртки, когда я иду по мосту у заброшенного оперного театра. Я никогда не понимал прелести преследования, но теперь я понимаю. Это весело и интересно наблюдать за кем-нибудь. Жутко, я знаю, но я гребаный призрак, так что могу себе позволить это развлечение. Офелия не выходила за пределы своего дома целый день. Чем дольше я хожу и разглядываю все вокруг с моста, тем больше начинаю сомневаться, вообще ли она дома, и как долго она ждала, чтобы увидеть меня с той ночи, когда я встретил ее в «Харлоу». Она явно удалилась, когда мы встретились. Она осталась на весь день? Стояла ли, пока не заболели ноги? Я долго думал об этом. Птицы проносятся на фоне заката. Шумные улицы становятся громче, когда наступает ночь и включаются фонари на мостах.

Но я жду.

Я решаю сесть на скамейку, где мы встретились, с кустами роз с обеих сторон. Багровые цветы красивые, пасмурные и увядающие со сменой сезона. Я срываю одну и откидываюсь на спинку. Колючки острые, но на моем указательном пальце нет крови. Нет боли, и через несколько секунд бескровная рана исчезает. Мои глаза сужаются на месте, из которого должна была течь кровь. Как странно пропустить ощущение чего-нибудь такого простого, как укол розы. Спустя время мое внимание привлекает движение возле оперного театра. Я провожу взглядом фигуру и уверен, что это Офелия, когда вижу ее длинное кремовое платье, обшитое кружевом и вышитыми цветочными узорами. Я не знал никого, кто бы носил такие платья, кроме не. Это еще одна вещь, заставляющая меня желать ее.

Она идет в мою сторону.

Я улыбаюсь, надеясь застать ее врасплох так же, как она застала меня. Она идет медленно, сама, босиком. Ее глаза выглядят уставшими, с темными кругами под ними. Она напевает песню, которую я не слышу, но когда она приближается к скамейке, ее взгляд поднимается и встречается с моим.

Шок физически пронизывает ее: глаза широко открыты, плечи расправлены, руки сжаты.

– Привет, Офелия, – говорю я как можно спокойнее. Роза вертится между моими пальцами, когда я ее раскручиваю. Мои нервы не позволяют мне ни на секунду расслабиться в ее присутствии.

Ее горло вздрагивает, и она запирается:

– Л-лэнстон. Что ты… – она умолкает, вспоминая свой неожиданный визит в «Харлоу», я уверен, из-за озорной улыбки, которую я дарю ей, чтобы освежить память.

Она опускает плечи и смеется.

– Только не говори, что ты ждал целый день, как я.

Она ждала меня целый день? Мои щеки теплеют, и это легкое чувство разливается в груди, издавая ярость, которую я хочу сдержать.

– К сожалению, – бормочу я, хмуря брови.

Офелия делает длинный вдох и подтягивает платье, прежде чем садится рядом со мной. Ее цветочный аромат переполняет меня, и я рад, что пришел.

– Ты выглядишь дерьмово, – говорит она, и это мгновенно убивает все мои теплые мысли.

Я хмурюсь.

– Да? Ну, ты выглядишь… – Я делаю паузу, критично размышляя. Она безразлично приподнимает бровь. Но в этом так много всего. Страдание, заставляющее ее рот дергаться, тьма во впадинах глаз, бледный цвет ее обычно розовых губ. – Ты выглядишь… чертовски усталой.

Ее улыбка быстро становится шире, и вскоре появляется ее смех, влекущий за собой и мой. Мы смеемся вместе, и это самое лучшее, что я чувствовал с тех пор, как держал ее в объятиях в ту ночь, когда она ушла. Само присутствие Офелии говорит мне. Ее смех – это звук, которым я дорожу. Тишина накрывает нас одеялом из звезд и невыполненных обещаний. Я наблюдаю за ней в мрачном октябрьском свете, который тускнеет, когда солнце садится за город. Ее волнистые волосы так же соблазнительны, как и всегда. Хотя в ее глазах надежды все меньше. Огонь, который она носила в себе, погас, и она сидит, угрюмо понурив плечи.

– Почему ты ушла, Офелия?

Мой голос – единственный звук, кроме мягкого каркания далеких ворон. Она прикусывает нижнюю губу и опускает подбородок, не желая встречаться со мной взором. Очевидно, что ее сердце тоже болит, но я не могу понять, почему она сопротивляется.

Наконец, решительно, встречается с моим взглядом, ее глаза окаймлены угрюмой покрасневшей кожей. Она действительно выглядит очень уставшей от всего, наверное.

– Лэнстон…Я плохой человек. – Я отрицательно качаю головой, но она бросает на меня умоляющий взгляд, останавливающий мое движение. – У таких людей, как я, нет ничего хорошего на той стороне…мы не попадаем туда, куда попадают такие люди, как ты.

Ее руки дрожат и сжимаются на коленях, когда она переплетает пальцы.

– Офелия.

Ее имя как шелк на моих губах – мольба.

Она думает, что ее ждет что-то плохое, когда она умрет? Как она могла поверить в это? У меня болит грудь, и я стараюсь обнять ее, сказать ей что-то приятное, забрать всю ее боль. Она медленно моргает, а затем выпрямляется.

– Ты заслуживаешь лучшего.

Я качаю головой.

– Ты больше, чем знаешь, больше, чем позволяешь себе думать. Что ты сделала такого плохого, моя роза?

Ее горло слегка дрожит, а маленькие кулачки сжимаются на коленях.

– Можно тебя спросить? – нагло спрашивает Офелия.

– Конечно.

– Ты хотел бы, чтобы тебя ударили физически или оскорбили морально?

Моя челюсть сжимается, и во мне просыпается темная, извилистая болезнь. Я ненавижу и то, и другое. Помню, как не мог заснуть из-за болевших синяков. Иногда они не давали мне спать до рассвета. Но слово. Они до сих пор не дают мне спать, даже сейчас.

– Лучше бы меня ударили, – тихо говорю я.