Текст книги "Баллада о призраках и надежде (ЛП)"
Автор книги: К. М. Моронова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)
Это признание как масло на языке. Ее глаза смягчаются, и она отводит взгляд в сторону, шепча:
– Я бы предпочла, чтобы меня тоже ударили.
Опускаю глаза на ее дрожащие руки. Мне хочется положить свои руки на нее, чтобы успокоить, но я сдерживаюсь.
– Я бы хотел, чтобы тебе никогда не пришлось выбирать.
Она делает глубокий вдох и сужает глаза.
– Я никогда не понимала этого в людях. Они настаивают на жестокости с помощью слов. В этом хитрость. В этот раз я тебя не ударила. Нет, возможно, нет, но ты сказал мне, что я причина того, что однажды у тебя будет рак. Что я буду твоей погибелью, просто за то, что ты существуешь. – Офелия делает паузу и смотрит на меня, ее глаза так тусклы, что меня разрушает. – Во всяком случае, когда это рана на теле, она остается на месте. Она не проникает дальше моих блядских костей.
Но когда они рассказывают мне все причины, почему я ужасный человек или почему я ничего не стою, эти раны поражают мою душу. Они пекут и болят и знаешь, что происходит после этого? После первого удара?
– Что?
– Потом раны гниют. Сгнивают и превращаются в яд. Сначала, это не так уж плохо. Ты можешь врать себе и прятать гниение. Но оно распространяется – никогда не останавливается, и чем бы ты ни старался убрать, оно остается. Лучше бы они меня ударили… потому что легко ненавидеть их за это, но когда они заставляют тебя ненавидеть себя, это тяжело. Это никогда не проходит. Никогда не заживает. Всегда будет эта ноющая боль в глубочайших частях твоего сердца, которая шепчет тебе, что ты мерзкая. И ты не знаешь почему верить, потому что ты слышала это так долго. Разве мы не становимся такими, какими нас считают? Не поддаемся ли мы в конце концов безумию всего этого?
На этот раз я протягиваю ей руку, а она только крепко сжимает губы и грустно смотрит на меня.
– Ты не такая, Офелия.
Она медленно моргает.
– Кажется, такая. Я сделала тебе больно, Лэнстон. И это все, что я когда-нибудь сделаю. Это то, кто я являюсь.
Хочется кричать. На небо, на все, что свидетельствовало о ее боли. Почему самые прекрасные души растаптывают? В горле застряла грудка. Она ошибается.
– Тебе, должно быть, надо идти. Было приятно снова тебя увидеть. Я действительно была рада тебя видеть, – признается она и проводит глазами по всем моим чертам, словно пытаясь запечатлеть все это в памяти.
Тоска делает меня смелым.
– Я мог бы остаться, – медленно говорю я.
Я так сильно хочу остаться с ней. Я бы просидел здесь на скамейке всю ночь, если бы это означало, что я смогу увидеть ее завтра. И послезавтра тоже. На ее губах появляется грустная улыбка, и она качает головой.
– Не думаю, что это хорошая идея, Лэнстон.
Это больно – боль растет.
– Да, ты права.
Я выпускаю несколько грустных смешков и запускаю пальцы в свои волосы. Медленно встаю и разрешаю своим глазам не отрываться от ее глаз столько, сколько она позволит.
Офелия нарушает наше молчание.
– Придешь на мое следующее выступление?
Голос в моей голове кричит, что это не раньше весны. Это ее способ дать мне понять, что она не желает меня видеть до тех пор? Эта мысль кажется странным образом калечит.
Я киваю, заставляя себя улыбнуться.
– Конечно.
– Тогда до встречи. – Нерешительная, но красивая улыбка. Я протягиваю ей сорвавшуюся розу, она нежно берет ее, ни разу не отрывая от меня взгляда. В ее глазах – страдание, и я не могу заставить себя сделать это еще труднее для нее.
Поэтому я шепчу:
– До новых встреч.
Глава 17
Лэнстон
Наступает Осенний фестиваль, и Бейкерсвилль превращается в рай для туристов. Пресса с восторгом восприняла фильм о Кросби «Погоня на кукурузном поле», особенно со всеми последовавшими ужасными событиями. Теперь Бейкерсвилль вынужден продавать билеты, чтобы люди могли прийти, иначе им не хватит места на парковке для всех желающих.
Моя нога нервно подпрыгивает, когда я сижу на надгробии. Он прост – ничего вопиющего или экстравагантного. Высокие дубы, охраняющие это место, вызывают у меня ностальгию. Листья опали за последнюю неделю, а вчера несколько сильных бурь полностью смели ее, оставив кладбище бесцветным.
Где они? Обычно они уже были в городе и посещали мою могилу до полудня, но солнце уже перевалило за середину дня, и празднования начинаются. Они до сих пор не пришли.
Я кусаю нижнюю губу, окуная зубы в мягкую мякоть, и в конце концов решаю заглянуть на фестиваль. Главная улица переполнена людьми. Я поражен тем, как многое может измениться за шесть лет. При моей жизни это было событие маленького городка. Когда я вижу его сейчас, то вряд ли это тот же фестиваль. У продавцов есть большие, более современные деревянные стенды и изысканные вывески. Лабиринт на кукурузном поле вдвое больше, чем раньше, и они установили микрофоны на столбах, играющих музыку ужасов, чтобы сделать фестиваль еще страшнее.
Я обыскиваю прилавки продавцов и даже книжный магазин и кафе. Танцы скоро начнутся. Где они? Мое беспокойство разрастается опухолью в моем нутре, тяжелым и обременительным бременем на моей душе. Что-нибудь произошло?
Начинаются танцы, а их все еще не видно. Я обхожу каждую пару, чтобы быть уверенным. Остается только лабиринт.
Я стою неподвижно, охваченный страхом, глядя в то место, куда поклялся никогда не возвращаться. Мое сердцебиение ускоряется, кровь приливает к ушам, из-за чего я плохо слышу. Проглотив комок в горле, ступаю вперед, в кукурузные стебли. Я начинаю спокойно идти, но через несколько минут уже бегу по полям, исступленно ища двух людей, которых люблю больше всего в мире. Их здесь нет. В ушах начинает звенеть, а перед глазами все расплывается.
Они не…
Я останавливаюсь в центре лабиринта и приседаю, потому что эмоции одерживают верх. Они забыли? Не было времени этого года? Душа болит, а уставшие мысли стремительно проносятся в голове.
Нет. Пожалуйста, не забывайте меня. Пожалуйста, не оставляйте меня здесь. Я прижимаю ладони к глазам, чтобы остановить слезы, но они все равно стекают по коже. Ноющая боль сдерживает все мои переживания. Нет боли сильнее, чем чувствовать, что тебя бросили. Забыли.
Мышцы желудка спазмируют и меня тошнит. Сейчас тихо, фестиваль закончился больше часа назад. Я искал их гораздо дольше, чем должен, но…казалось таким нереальным, что они не появятся.
Я поднимаю ладонь и потираю внутреннюю часть руки, прямо перед сгибом локтя, проводя большим пальцем по татуировке для нас троих. Нас всегда должно быть трое. Первоначальное отрицание того, что их здесь нет, проходит, и на смену ему приходит чувство вины. Я ведь не могу ожидать, что они будут приезжать каждый год. В конце концов они живы, – они не сидят сложа руки, ничего не делая, как я. Возможно, они сделали первый шаг к тому, чтобы двигаться дальше. И это больно, я не готов.
Мои веки тяжелеют, когда я еду на мотоцикле обратно в «Харлоу». Звук закрывающейся за мной двери громкий и раздается по всему имению. Я думаю позвать Поппи или Елину, даже Джерико, но не делаю этого. Они не должны видеть меня таким. Я медленно и тихо иду по коридорам, проводя кончиками пальцев по потрескавшимся серым стенам. Лунный свет разливается по полу музыкальной комнаты. Я проскальзываю внутрь и натягиваю на себя одно из одеял. Затем сажусь за пианино, на котором Уинн и Лиам играли такие красивые песни, закрываю глаза и кладу голову на клавиши.
Если бы Офелия была со мной, чувствовал бы я так подавленно? Притупилась ли бы боль в груди, будь она рядом со мной, проводя пальцами по моей коже? Это одиночество проклинает меня. С каждым днем все больше и больше.
Я вспоминаю список желаний и думаю о том, что во имя Бога держит меня здесь, когда я медленно нажимаю на одну клавишу. Звук разносится эхом по залам и заглушает усталое избиение моего сердца.
Я вспоминаю ее имя снова и снова, и ту боль, которая живет внутри меня.
Офелия.
Офелия снова приходит ко мне на Рождество. Я не знаю почему, но тяжесть на сердце перевешивает этот вопрос. Или я преследую ее, как она меня? Возможно, ей больше некуда пойти на праздники – никого больше преследовать и не с кем задерживаться рядом. Я наблюдаю за ней из окна своей спальни, а она молча изучает меня со двора. Наши взгляды встречаются в зимнем танце, свидетелем которого есть тихий и спокойный снег.
Я жду, чтобы увидеть, что она сделает, и она, кажется, тоже ждет меня. Когда мы устаем от ожидания, она слегка кивает головой, а потом улыбается. Никогда в жизни я так сильно не хватался за подоконник. Сдерживаю себя, чтобы не побежать за ней и не прижать к груди. Я так отчаянно стараюсь ее, что это раковой опухолью пронизывает мои кости – желание позволить кончикам пальцев глубоко погрузиться в ее мягкую кожу и прижаться губами к ее губам.
Что-то удерживает ее от меня – те, что шепчут, ее демоны, ее страх перед тем, что будет дальше. Она изо всех сил пытается держать меня на расстоянии вытянутой руки. Но я не знаю, как долго мы сможем противиться этому зову вселенной, влечению самих атомов наших призраков.
Мы столкнемся, в этом я уверен.
– Поехали, ты не можешь оставаться здесь сам, – жалуется Елина, дергая меня за руку. Я одариваю ее безразличным взглядом и качаю головой. Она одета в вельветовую коричневую куртку с джинсами и шапку с надписью «происшествие» на макушке. Она поправляет сумку через плечо и бросает на меня умоляющий взгляд.
– Вы уедете всего на несколько недель. Со мной все будет хорошо, – жестко говорю я, засовывая руки в кармане худи.
Правда в том, что я не уверен, что со мной все будет хорошо. Я никогда раньше не оставался сам так долго. Хотя они умоляли меня отправиться с ними, я не могу найти в себе силы уехать. Я чертовски устал. Сколько бы я ни спал, сколько бы ни всматривался в темноту, отдых не проникает в мою душу. Поппи выпячивает бедро и кладет на него руку, словно у меня неприятности. Ее большое желтое пальто кричит «туристка!», а чемодан неоправданно велик для путешествия.
– Ты уверен? – искренне спрашивает она, глядя между Джерико и Елиной, чтобы узнать их мнение.
Джерико изучает мое лицо озадаченным взглядом, а потом улыбается. Его наряды гораздо менее кричащие: чёрная кофта на молнии и черные джинсы. За плечами маленький рюкзак.
– С ним все хорошо, ему просто нужно найти утешение. – Они оба стреляют в него взглядами, и он нервно смеется, прежде чем добавляет: – С Лэнстоном все хорошо. Я знаю, что он выглядит уставшим, но он снова придет на весенний спектакль, да? – В голосе Джерико слышны интересные, намекающие нотки.
Он хочет, чтобы я снова увидел Офелию. Я тоже хочу ее увидеть.
Но последние несколько месяцев сделали мое сердце черствым. Я так устал, что не уверен, что хочу уйти. Все, что я делал, это смотрел в окна, наблюдал, как падает снег, тает, и как из холодной, мертвой земли начинают появляться ростки.
Я киваю, чтобы успокоить их.
– Да.
Из пустого окна фойе я наблюдаю, как они втроем уезжают. Весенний ветер треплет их волосы, когда они садятся в черный внедорожник Джерико. Он в последний раз оглядывается на «Харлоу», потом на меня, прежде чем садится в машину.
Они уже давно уехали, а я остался.
Долго стою в фойе. Это место быстро превратилось в особняк с привидениями за один год. Это она виновата. Мои навязчивые мысли яростно говорят об этом. Рациональная часть меня знает, что это неправда, но тогда все изменилось. Она сделала меня совершенно одиноким. Все пошли искать свой путь и приключения – все, кроме меня.
Я лежу на полу в музыкальной комнате в первую ночь, когда «Харлоу» опустел. Сон снова ускользает от меня, и мои мысли, как всегда, поглощены только ею. Я стучу указательным пальцем по полу и смотрю на темный потолок.
Офелия Розин.
На следующий день уезжаю на прогулку на моем спортивном мотоцикле. Сначала это бесцельно, я выбираю повороты и случающиеся дороги, но потом понимаю, что направляюсь в тайник Офелии. Я останавливаюсь у старого знака «Тропинка закрыта» и еду по тропинке вверх; сквозь деревья с их мрачным шёпотом. На вершине, в сумерках, я решаю, что обязательно посмотрю ее выступление. И на этот раз я не позволю ей ускользнуть от меня. Я удержу ее, приведу в сознание и дам ей понять, что происходящее между нами – это не мелочь. Что мы должны закончить то, что начали год назад, и отправиться в наше последнее путешествие.
Это нельзя больше игнорировать.
Глава 18
Офелия
Прекрасный нефролепис приподнятый лежит на углу тротуара, заброшенный обитателем многоквартирного дома в центре города. Я присаживаюсь и глажу рукой увядший папоротник. Скорбь охватывает мое сердце от того, что она заброшена.
– Я отвезу тебя домой, – шепчу я растению и несу его в оперный театр.
Я думаю о Лэнстоне, когда иду по мосту. Он всегда занимает место в моем сознании и заставляет мою грудь болеть. Его любознательные глаза и то, как поднимаются его губы всякий раз, когда он видит меня. Как нежно касаются ресницы его щёк. Мой взгляд скользит по скамейке у кустов роз. С тех пор как он посетил меня, я обязательно проверяю мост в начале дня. Я поняла, что терпеливо и безнадежно жду возвращения моего прекрасного призрака. Хотя это я ушла и не пускаю его к себе, стремлюсь к его присутствию, как тьма стремится к свету. Я моль, мои глаза задерживаются на моей татуировке, он бабочка. Его свет ослепляет.
Мне приходится трясти головой, чтобы прогнать мысли о нем. Он не приходил с тех пор. Не выходил на улицу, когда я посещала его несколько месяцев назад, в декабре, так с чего бы ему появляться сейчас? Я оттолкнула его, но он ничего не сделал. От его холодного взгляда, которым он смотрел на меня в ту ночь, у меня холодело в жилах.
Но одно можно сказать наверняка. Мы связаны друг с другом. Привязаны. Скованные оковами. Мы не можем развестись.
Тоска причиняет сильнейшую боль, чем любое разбитое сердце, которое я пережила – думаю, это потому, что я знаю, что он так же жаден за мной, как и я за ним. Это я разлучаю нас.
Его здесь нет. Ноги подкашиваются, когда я дохожу в свой дом.
Ставлю папоротник рядом с новым семейством растений и ложусь на свой потертый красный диван, измученная мыслями и чаяниями. Каждый день, когда его нет на мосту, я теряю все больше себя.
Сегодня вечером мое ежегодное выступление, но мысль о том, что его там не будет, пугает меня. Сегодня исполнится год с тех пор, как мы познакомились – с тех пор как мой мир остановился и все, что мне нравилось в том, чтобы быть привидением, исчезло.
Потому что после него я поняла, что нет ничего хорошего в том, чтобы быть призраком, если я не могу быть рядом с ним. Страх, который я когда-то так сильно испытывала перед темнотой, что ждала меня, уменьшился. Думаю, я пошла бы навстречу кошмарам и наказаниям, если бы это означало, что я могу быть с ним. Я вздыхаю и откидываю голову в сторону. Какой беспорядок я наделала. В одном из забитых окон мелькает тень. Дыхание перехватывает в легких, покой и страх разливаются по жилам. Никто не заходит сюда, в заброшенную часть города. Неужели шепчащая тьма пришла за мной среди бела дня? Сердце колотится в груди и заглушает все рассуждения.
Я медленно сажусь и обхватываю колени руками, сужая глаза на зловеще открывающуюся дверь – из-за угла выглядывает голова. Мягкие каштановые пряди волос спадают на его лоб, когда он заходит внутрь. Его карие глаза, полные боли и печали, обретают мои, и я сразу же поднимаюсь.
– Лэнстон? – Я не веря своим ушам, шепчу его имя.
– Офелия. – Его голос тихий и напряженный.
В запыленном воздухе между нами витают эмоции, снежинки медленно кружат в пробивающихся сквозь темноту золотых лучах солнечного света. Одно время мне пришлось побывать в объятиях многих мужчин. Когда в моих легких еще бурлил настоящий воздух, а кровь безумно пульсировала в венах.
Я не пойду к нему. Я не покажу ему, как сильно я стараюсь, чтобы меня обняли.
Ты так хочешь быть шлюхой, не правда ли? Холодные слова циркулируют в моем мозге. Я слышала их столько раз. Твой зараженный разум потянет его ко дну вместе с тобой. Ты будешь причиной его смерти.
Потому что я плохой человек.
Я кусаю нижнюю губу и впиваюсь зубами в плоть.
Лэнстон стоит, сжав руки в кулаки, смотрит на меня и ждет. Я так устала ждать. Я открываю рот, чтобы спросить, зачем он пришел сюда, но в тот момент, когда мои губы открываются, он стремительно направляется ко мне, раздвигая золотые потоки солнечного света и поднимая пыль. Его брови низко нахмурены, а руки медленно поднимаются, когда он становится передо мной.
Ладони Лэнстона теплые и мягкие, они ложатся на мою челюсть и перебирают пальцами мои волосы. Затем наши губы тянутся друг к другу, почти прикасаются, но не совсем. Его дыхание тяжело, будто он бежал всю дорогу от «Харлоу». Пот стекает по его бледной коже. Я никогда не видела таких прекрасных сухожилий и костей, как у него, под мягкой кожей; они усиливают розовый цвет его румянца, красный цвет его губ. Мои глаза задерживаются на легких изгибах его ресниц.
А он, этот прекрасный, губительный человек, говорит:
– Я не могу выбросить тебя из головы, Офелия. Ты будто заразила меня своей болезнью. Ты единственная мысль, которая мучает мой разум, когда я не сплю по ночам. Потолки заставляют меня думать о тебе. Лес. Розы. Дыхание – я не могу вдохнуть без того, чтобы ты не нарушала мое спокойствие.
Лэнстон наклоняет свой лоб так, что он прижимается к моему. Наши губы прикасаются, но это еще не поцелуй.
Он думает обо мне?
Его ореховые глаза пронзают мою душу и разжигают огонь в сердце моем.
– Ты тоже преследуешь меня, Лэнстон, – шепчу я ему в губы. По всему телу пробегают мурашки, и на мгновение я не помню, где я нахожусь. Кто я? Потому что это неважно, все, что имеет значение – это мы. Теперь я вижу это. Понимаю.
– Больше всего на свете? – спрашивает он, жадно улавливая мои слова. Мои кости наполняются счастьем, таким, какого я не испытывала много лет.
– Да.
– Скажи мне, – выдыхает мне в губы.
– Это нечто большее, чем танцы и сбор растений. Каждая песня, которую я слушаю, напоминает о тебе. Каждый взгляд на небо, звезды, солнечный свет – я вижу тебя повсюду, Лэнстон. Я чувствую тебя в ветерке, затрагивающем мои щеки, в запахе страниц и книг. Ты преследуешь меня с тех пор, как я тебя впервые увидела.
Он делает короткий вдох, его взгляд напряжен так, как это бывает, когда болит сердце.
– Я спрашиваю тебя в последний раз, – он делает паузу и проглатывает, закрывая глаза, словно загадывая желание. – Ты пойдешь со мной? Мы можем обрести наш покой вместе. Я знаю это до мозга костей. Нам суждено быть вместе. Нам суждено было найти наши причины, наши связи с этим миром, как одно целое. Прошу тебя. Я ни о чем не умоляю, но я сделаю это ради тебя. – Лэнстон закрывает глаза. Я с раскаянием смотрю на него, слезы наполняют мои глаза.
Я хочу уйти…так сильно хочу. Но за мной гонится тьма. И ничего хорошего не ждет меня, когда мы покинем чистилище. У Лэнстона чистейшая душа. Я знаю, что у него будут свои золотые поля и мир, но у меня? Мою душу ждет только огонь.
Я согрешила. Я плохая.
Но мое сердце побеждает страх, живущий внутри меня. Я хочу этого напоследок. Его, даже если это только на короткое время.
– Ладно.
Лэнстон быстро поднимает на меня глаза, полные надежды.
– В самом деле?
Он тяжело дышит. Я киваю. Тишина окутывает нас, пока он изучает мои черты лица, его улыбка сияет. Проводит пальцем по линии моего подбородка, прежде чем притягивает меня к себе, позволяя нашим губам соединиться так, как я к этому стремилась, как мечтала и желала. Меня окутывает запах прочитанных страниц и кофе. Мои пальцы скользят по его шее и подбородку, стремясь исследовать его кожу на ощупь, а не только глазами. Его губы так мягки и поглощают, что это должно быть грехом.
Наш поцелуй прерывается, и мы прижимаемся лбами друг к другу. Я шепчу:
– Ты можешь мне пообещать?
– Что угодно.
Встречаю его взгляд.
– Пообещай, что мы вместе пойдем…знаешь, когда мы пойдем дальше. – Его глаза смягчаются, а руки скользят вниз по моей шее, пока не упираются в ключицы. – Вместе или не уйдём вообще.
Глава 19
Лэнстон
Оперный театр Офелии гораздо мрачнее при дневном свете. Обветрившиеся черные деревянные доски едва держатся вместе – просто чудо, что это место не снесли. Окна треснули, но растения, растущие снаружи, прекрасны. В определенном смысле ее оперный театр напоминает здание с привидениями, которым оно и есть.
О, Офелий, ты поэтическая душа.
Днем она выглядит еще милее, эти вещи, которые она собрала и которые ей нравятся. Сквозь высокие потолки раздается музыка, и я склоняю голову на ее диван, чтобы насладиться ею. В Офелии есть старый музыкальный проигрыватель, подключенный к звуковой системе. «Iris» группы Goo Goo Dolls хмуро звучит сквозь стропила. Я поднимаю глаза и вижу, как она медленно пляшет на оперной сцене.
Офелия хотела в последний раз потанцевать на своей сцене, прежде чем мы отправимся в путешествие. Она одета в красивое малиновое платье, длинное и бледное, мягко развевающееся от ее движений. Рукава доходят до запястья, а глубокий вырез открывает ее декольте.
Ее глаза закрыты, мягкий изгиб губ выдает покой, который она ощущает. Я наблюдаю за ее совершенными и отработанными движениями; ее мышцы извиваются против света, а тени танцуют под ними в тандеме. На сердце у меня становится легче, и я наклоняюсь вперед на диване, упираясь локтями в колени, рассматривая ее. Офелия поднимает взгляд, эти грустные красивые глаза останавливаются на мне. Ее взгляд вызывает тревогу, но не в смысле дискомфорта, а так, как никогда раньше не испытывал. Каждый раз, когда она смотрит на меня, я знаю, что она видит гораздо больше, чем то, что лежит на поверхности. Она видит тьму, повреждение. Но это лучше и тепло.
Ее ноги замедляются, и она останавливается, робко улыбаясь мне и заправляя свои лиловые волосы за ухо.
Я поднимаюсь с дивана и встречаю ее у разбитой сцены, протягивая руку. Мое сердце трепещет, когда она ее берет.
На моих губах расплывается легкая ухмылка.
– Давай сначала поедем поездом. Куда-нибудь, куда угодно мне все равно.
«Пока я с тобой», я хочу сказать.
Офелия делает глубокий вдох и в последний раз осматривает свой оперный театр. Очевидно, боится оставить все это позади.
– Сможем ли мы вернуться? Мне нужно ухаживать за растениями.
Я улыбаюсь.
– Если нет, мы найдем себе новый дом.
Ее глаза округляются от желания получить ответы.
– Наш новый дом? – вызывающе спрашивает она.
Мое лицо вспыхивает, но прежде чем я успеваю ответить, она переплетает свои пальцы с моими, наполняя меня ощущением, что ты прижимаешься к кому-то, кого ты не уверен, что можешь когда-нибудь иметь. Ее губы мягкие, молят о ласке.
Она замечает, что я смотрю на нее и поднимает другую руку, осторожно проводя большим пальцем по моей нижней губе. Мое сердце пропускает четыре удара, и опьяняющий аромат жимолости и роз охватывает меня. Я целую ее нежно, как два человека, ухаживающие уже целый век. Но есть еще одно желание, которое мне чуждо, влекущее глубоко внутри меня, желание зарыться зубами в мягкость ее кожи и быть грубым – быть настолько жестоким, насколько она может выдержать.
– У тебя есть наушники, которыми мы могли бы поделиться? – спрашивает она, прислонившись к моим губам с легкой улыбкой.
– Хм? – Я моргаю, чтобы сосредоточиться.
Офелия хватает свой плеер и бросает его мне. Я едва успеваю его поймать.
– Для нашей поездки на поезде.
Мои щеки вспыхивают, и я киваю, как идиот, пораженный мыслями о том, что мы лежим рядом и слушаем одни и те же песни. Она смеется надо мной, хватая свою сумку, наполненную одеждой и тетрадями.
– Куда, Невер?
Я никогда не умел прощаться, но что-то глубоко в моей душе меняется. Возможно, потому, что все покинули «Харлоу». Одиночество, с которым мне пришлось столкнуться. Но когда мы с Офелией останавливаемся у заведения, чтобы забрать мои вещи, я с облегчением вижу перед входом внедорожник Джерико.
Елина помогает ему разгружать машину, но Поппи нигде нет.
Когда мы приближаемся, они поднимают головы, и Елина сияет, ее щеки румянеют, глаза стеклянные. Она плакала? Я ставлю мотоцикл на подъездной дорожке рядом с машиной.
– Что произошло? Где Поппи? – спрашиваю я. Офелия взволнованно сжимает руки; она, должно быть, тоже чувствует, что что-то не так. Елина закрывает глаза и плачет; черная толстовка, которая на ней принадлежит Джерико.
Джерико подходит ко мне, кладет руку на мои плечи, обнимая сбоку, и грустно произносит:
– Она решила остаться в Риме. Ее родословная тянется оттуда, и для нее было важно узнать свои корни.
Но я не успел попрощаться.
Елина вытирает слезы и говорит:
– Она всегда больше страдала от того, что не чувствовала себя своей в этом мире и это ее спасет.
Джерико делает длинный вдох и улыбается сквозь наступившую тишину.
– Я приехал забрать свои вещи, в общем-то, я… – Я теряю слова, которые так досконально отрепетировал. Они ускользают от меня, когда я думаю о том, что они двое – это все, что осталось от «Харлоу».
Офелия переплетает свои пальцы с моими и встречается с моим неуверенным взглядом.
– Мы решили продолжить наш список желаний. Хотите присоединиться к нам?
Они оба резко вдыхают. Удивлены, в шоке. Но надежда, наполняющая глаза Елины и даже Джерико, является достаточным ответом.
– Что ж, нам нужно это обсудить. Как насчет того, чтобы собраться с мыслями и ответить за ужином? Скажем, через час? – Джерико отвечает профессионально, глядя каждому из нас в глаза, прежде чем кивает.
Елина обнимает его за руку, когда они возвращаются в поместье. Кажется, они стали ближе за время поездки. Это хорошо. Они уже довольно долго украдкой смотрят друг на друга. Когда я думаю о том, что Поппи и Елина развелись, у меня в груди появляется щемящая боль. Они были неразлучны, даже после смерти.
Офелия разлеглась на моей кровати, пока я упаковываю принадлежности для рисования и несколько книг, которые еще не успел прочесть. Она с любопытством наблюдает за мной. В ее взгляде что-то мелькает, вопросы, которые она, кажется, не готова задать. Я как же беру наушники и угольные карандаши, думая, что лучше взять с собой вещи, чтобы заполнить время между пунктами назначения.
Час пролетает незаметно, и мы почти не разговариваем. Кажется, у Офелии такое свойство – понимать свое окружение. Если кому-то нужно утешение или разговор, ему есть что сказать и щедро выслушивает. Однако я часто молчу, погрузившись в свои мысли и глубоко задумавшись. Она отвечает мне тем же, медленно дыша и глядя в одну и ту же точку на моем потолке, в которой я столько лет сверлил дыры собственными глазами.
Наше молчание приветствуется, и оно довольно приятно в своем теплом, непринужденном состоянии. Когда я упаковал чемодан, мы встретились с Джерико и Елиной в столовой. В темноте комната кажется шумной, только четыре призрака сидят вокруг скудной свечи. Будто тайно встречаются.
– Мы присоединимся к вам, – спокойно заявляет Джерико. Я ожидал, что он будет гораздо счастливее или более взволнован, но он выглядит меланхоличным. Раньше он выглядел гораздо более восторженным, когда просматривал список желаний и увидел Ирландию и Париж.
– Это здорово, – начинает Офелия, ярко улыбаясь.
– Но мы будем ездить на собственные экскурсии. – Елина прерывает разговор, нетерпеливо ожидая ответа. – Мы встретимся с вами в Ирландии и Париже, но, кроме того, у нас есть собственные планы. – Она возвращается, чтобы посмотреть на Джерико и Офелию, и мои глаза с любопытством следят за ней.
Его щеки краснеют, но он только кивает.
– Джерико, разве это не то, к чему ты всех подталкивал? Почему ты такой мрачный? – честно спрашиваю я.
Он поджимает губы и сжимает вилку в кулаке.
– Невер, я работаю здесь уже много-много лет. С тех пор как окончил колледж. Я так и не смог продвинуться по карьерной лестнице или сделать то, о чем мечтал. – Он делает паузу, глазами ищет слова на столе, прежде чем говорит: – Это место – мой дом. Дом для всех нас. Здесь мы смеялись, исцелялись, плакали…и здесь мы умерли. – Брови Офелии сводятся от скорби, а Елина кладет руку на руку Джерико. Он продолжает: – Но мы должны уйти. Мы должны быть сильными и отправиться в это новое путешествие. Чтобы найти наш мир и оставить всю смерть и гниль мира позади. Я не скучаю, Невер. Я только прощаюсь со стенами, так долго удерживавшими меня, нас, в смерти.
Я смотрю на него, расстроенного и подавленного. Джерико – лучший советчик, которого я когда-либо имел, но более того, он мой друг – путеводный свет, даже в чистилище.
Мой стул скрипит, когда я отодвигаю его, обхожу стол и кладу руку ему на спину.
– Мы всегда будем частью этого места, даже когда нас не станет. Наш смех и слезы пропитали саму почву. Теперь наш черед нести смысл «Святилища Харлоу» с собой. В ночь, в рассвет, в потусторонний мир.
Офелия улыбается шире, чем я когда-либо видел, и говорит:
– Мир ждет нас. Ты должен сказать ему, кто ты, Джерик. Кричи, если должен.
Елина смеется, толкая Джерико, и с мрачной улыбкой спрашивает:
– Еще не поздно?
– Мы все еще здесь, не правда ли? – Моя роза говорит с огнем в сердце. Ее голос раздается в ушах моих и запечатлевает невыразимые вещи в моей душе.
Я никогда не забуду ее слова.
Мы все еще здесь. Всегда были и всегда будем.
