Текст книги "Баллада о призраках и надежде (ЛП)"

Автор книги: К. М. Моронова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 24

Лэнстон

Офелия.

Ее тело падает на простыни. Наша кожа высохла, как только мы вернулись на лодку, и я рад этому. Соль исчезла из ее кожи, холод от пробравшего до костей океана прошёл. Она открывается мне, расслабляясь и дразня. Ее плоть тепла, когда я провожу пальцами по телу, мягко обводя каждый нежный изгиб и впадину.

Кажется, слова ускользают от нас обоих, и я думаю, что это к лучшему – мы достаточно талантливы в том, чтобы отказывать друг другу в такие моменты, как этот.

Целую ее в ключицу, потом в область груди. Офелия изгибается подо мной, стремясь к стимуляции. Улыбка расплывается на моих губах, я наклоняю рот к ее соску. Нежно глажу его языком, разминая ладонью другую грудь. Она скулит подо мной, из моего горла вырывается стон, которого я никогда не испытывал – такой инстинктивный голод, что я боюсь раствориться в нем, в ней. Провожу кончиками зубов по ее соскам. Она резко вдыхает и крепче сжимает мои плечи, пока я дразню ее. Скольжу рукой по ее животу и спускаюсь ниже, быстро нахожу ее клитор и поглаживаю его длинными, тяжелыми движениями большого пальца.

Она выгибает спину, прижимаясь своим животом к моему, меня пронзает волна желания. Отрываю губы от ее груди и приподнимаю на нее взгляд. Офелия смотрит на меня из-под полуопущенных век, опьянев от удовольствия и желания, что кипит между нами.

– Не влюбляйся в меня, Лэнстон. – В ее тоне звучит раскаяние. Офелия снова резко вдыхает, когда я погружаю в нее два пальца. Потом, голосом, полным сладострастия, говорит: – Обещай мне.

Такое нелегко пообещать. Мы не можем выбирать, в кого влюбляться. Это было бы слишком просто, если бы это было так. И мне уже тяжело расставаться с ней. Год, который мы провели, тоскуя друг за другом, не прошел зря. Наши души привязаны друг к другу и связаны между собой, безнадежно запутаны всеми богами в древних преданиях. Они болеют за нас; что-то в этом есть. Я чувствую это до глубины души.

Я смотрю ей в глаза и шепчу:

– Только ты можешь просить о таком невозможном, моя дорогая Офелия, но я не даю клятв, которых не могу сдержать.

Она стонет, пока я ввожу в нее пальцы. Мне нравится наблюдать, как она двигается подо мной. За движением ее плеч и подбородка. Я вздрагиваю, когда она сжимает мой член в кулаке – она крепко обхватывает мою плоть, сжимая и поглаживая меня в одном ритме.

– Ладно, но ты ведешь себя глупо.

– Я готов быть дураком, если это будешь ты, – говорю я ей в губы. Офелия наклоняется ко мне, наш поцелуй пронизывает меня до костей. Все мое тело чувствует себя более живым, чем когда-либо прежде. Наши зубы скользят по губам друг друга, а языки лихорадочно гоняются друг за другом.

Я желаю тебя. Я знаю тебя лучше, чем ты можешь себе представить. Я слышу твои крики о том, чтобы кто-нибудь тебя понял.

Ее цветочный аромат смешивается с моим мускусом, и мы не можем остановиться. Я не хочу останавливаться. Она – океан, в котором меня подхватывает, уносит в глубины, откуда нет возврата. Вместе мы будем потеряны навеки, и эта мысль не кажется неприятной. Мы воруем стоны друг у друга, пока нам становится тяжело дышать. Ее движения по моему члену становятся медленнее, она начинает уделять больше внимания кончику. Я потираю ее клитор, скользкий от возбуждения, и вижу, как ее брови сходятся на переносице от удовольствия, а рот открывается. Она кончает сильно, в последний раз двигаясь на моей руке, пока работает со мной, и мгновение спустя я кончаю в ее ладонь. Все мое тело бьется в конвульсиях, дрожа от нетерпения. Моя челюсть сжимается, и я стону с последним высвобождением. Офелия все еще двигается, обхватив мою руку бедрами и впиваясь ногтями в спину.

Мы распутываемся. Наши дыхания тяжелы, когда мы кутаемся в простыни. Я прижимаю ее к себе и закидываю ее руки ей за голову. Она поднимает голову, открывая мягкую плоть своей шеи моим губам, я целую ее и дразню вход своим членом. Офелия нетерпеливо изгибается и виляет бедрами, ожидая меня.

– Пожалуйста, – умоляет она, и я не могу сдержать смешок, вырывающийся из моей груди.

– Я сделаю все, если ты меня так попросишь, – шепчу я, продвигая кончик внутрь ровно настолько, чтобы мы оба резко вдохнули.

Она выгибает бедра и еще больше втягивает меня в себя, и взлетающий с ее уст крик что-то затрагивает во мне. Я обхватываю ее талию руками, позволяя кончикам пальцев впиваться в ее плоть и проникать внутрь. Руки Офелии быстро находят мои предплечья, сжимая их так же крепко, как ее сердцевина обхватывает мой член. Я смотрю вниз на нее, на то, как она стонет и изнемогает подо мной, как ее глаза закатываются, когда я вхожу в нее. Я никогда не видел ничего прекраснее. Такая гибкая, обаятельная и предназначена исключительно для меня.

Позволяю своей груди припасть к ее груди, жадно стремясь к прикосновению кожи и вкусу ее губ, ее языка. Я толкаю бедрами, пока не оказываюсь в ней и не погружаюсь полностью. Ее ногти впиваются в мою кожу, огонь распространяется по моим венам.

– Блять, ты так совершенна, – шепчу я, а она смеется, прижавшись к моим губам. Между нашими словами – настойчивые поцелуи.

– Покажи мне те невыразимые вещи, которые ты имел в виду.

Ее голос такой нежный, что наводит меня на мрачные, сладострастные мысли. Прижимаю свои бедра к её, она кричит, снова выгибая спину, когда я полностью заполняю ее.

– Ты уверена? – говорю я низким, опасным тоном.

Офелия кивает и двигает бедрами, будто больше не контролирует собственное тело. Я озорно улыбаюсь и отстраняюсь от нее, увлекая ее к краю кровати, где в зеркале, стоящего у стены, мы видим себя, голых и мокрых от пота.

– Ох. – Она выдыхает, и я наблюдаю, как она нервно глотает.

Протягиваю ей руку, чтобы она встала, она берет ее, плавно поднимаясь, пока я сажусь на край.

– Повернись лицом к зеркалу. Я хочу, чтобы ты смотрела, как я тебя трахаю.

Офелия подчиняется мне и садится лицом к зеркалу, прижимаясь спиной к моей груди, когда медленно опускается на мой член. Я направляю ее бедра, обхватив их руками, пока полностью не оказываюсь внутри неё. Стону, обхватываю ее тело руками, сжимаю одну из грудей, а другой рукой тянусь к клитору. Мои глаза поднимаются в зеркало, где я вижу, как мы соединяемся. Свежая волна удовольствия пронизывает меня, когда полузакрытые глаза Офелии следят за каждым моим движением. Она кусает губы и извивается в моих объятиях.

– Боже мой, – говорит она, словно в трансе, позволяя своей голове упасть мне на плечо, когда я начинаю вжиматься в нее бедрами.

Моя рука скользит по ее горлу к подбородку, снова фокусируя ее внимание на зеркале.

– Ты должна смотреть. Я хочу, чтобы ты увидела, как ты теряешь себя.

Слова приходят ко мне сами собой, я ужасаюсь и в то же время интересуюсь, откуда берутся эти непристойные мысли. Все, что я знаю, это то, что эта женщина доводит меня до безумия. Прижимаюсь губами к ее плечу и наблюдаю, как мои толчки приводят ее к гибели. Ее оргазм достигает своего пика, когда я в последний раз выгибаю бедра, наши тела дрожат вместе, мы достигаем кульминации. Она вздрагивает и млеет в моих объятиях, пока мой член пульсирует внутри нее с моим высвобождением.

Обессиленный, я снова падаю на простыни, крепко сжимая ее в своих объятиях и покрывая поцелуями ее щеку.

– Ты мне очень нравишься, Лэнстон, – шепчет она так, будто это запрещено говорить. Я улыбаюсь и откидываю ее волосы с лица.

– Ты мне тоже очень нравишься, Офелия. – Гораздо больше, чем просто нравишься, хочу сказать я, но не буду давить на нее.

В тусклом свете спальни на яхте она выглядит мрачной. Шторы задернуты, и кажется, что уже наступила ночь. Может быть, так оно и есть; я потерял счет времени. Она делает это со мной. Крадет такие меняющиеся вещи, как время.

Мы поворачиваемся на бок, лицом друг к другу, я любуюсь ее каро-зелеными в крапинку глазами. Она молча наблюдает за мной, а я за ней. Моя душа чувствует себя обнаженной под ее взором.

– О чем ты думаешь? – шепчу я. Слова зависают между нами и оседают на простынях. Она изучает меня еще несколько секунд, а потом медленно моргает.

Офелия садится и преклоняется надо мной. Ее теплая талия касается моей, когда она достает из тумбочки лист кремового цвета. Конверт плотно перевязан веревкой, к нему привязана одинокая засушенная красная роза, шипы которой торчат между нитями. У меня в груди становится тяжело, и я задумываюсь, прежде чем что-то сказать. Она приседает, обнаженная передо мной, как морская богиня. Ее длинные волосы прикрывают грудь, она смотрит на лист, болезненно насупившись.

– Я почитаю его на улице, – тихо говорю я. Офелия поднимает на меня глаза, более уставшая, чем я когда-либо видел. Темнота собирается под ее глазами, и я хотел бы унести у нее всех этих демонов. Возможно, однажды я смогу это сделать.

Она кивает с легкой улыбкой и протягивает письмо – доверяя мне ознакомиться с теми частями, которые она никому не показывает.

Я жду, пока она уснет. Уютно устроившись на кровати, уставшая от наших проделок.

Когда выхожу на солнечную террасу, начинается ливень. Тьма облаков омрачает небо, разъяряя море и поднимая большие волны. Если бы я уже не был призраком, испугался бы. Океан меня всегда пугал. Он поглотит кого-либо целиком, и его больше никогда не увидят и не найдут.

Сажусь на краешек шезлонга, который едва доходит до края навеса, защищающего от дождя. Вода стекает по моим голеням, холодные капли обжигают меня в этот момент, пока небо плачет.

Минуты проходят, а я склоняю голову, тупо глядя на засохшую розу. Офелия. Есть ли у меня силы прочесть что-то из твоего сердца? Я дал ей только смешную картинку, которую нарисовал, одну из болей, которые пережил в своей раненой душе. Но она написала вещи, откровенные, черно-белые. Истинны для нее. Могу я их прочесть? Можно ли мне это сделать?

Я выгибаю спину, упираюсь локтями в колени. Поднимаю голову и смотрю на шторм. Солнце иногда просматривает, разрывая темноту и проливая несколько золотых лучей на серое море.

Я могу читать письмо с любовью – с пониманием, которое, возможно, имею только для нее.

Развязываю веревку и кладу ее рядом с собой. Роза остается между моими пальцами, пока я осторожно разворачиваю письмо.

Лэнстон,

Ты вдохновил меня, поэтому я рассказываю тебе историю свою историю. В ней ты прочтешь много печальных вещей, но я надеюсь, что, возможно, ты найдешь ответы на вопросы, мерцающие в твоих глазах, когда ты смотришь на меня.

Я уже давно знала, что никому не нужна. Это был не один мимолетный взгляд, а многое. Должен ли пятилетний ребенок знать, что такое ремень? Я это знала хорошо. Ты быстро учишься прятаться, умолять, а больше всего отгораживаться от мира.

Было бы несправедливо сказать, что я хороший человек, потому что это не так не совсем. Я знаю, что я холодная и отстраненная. Это предохранитель, удерживающий мой разум в его хрупком состоянии.

Помнишь, я говорила, что меня убили?

Это не очень приятно – колючки острые, и они могут проколоть тебя насквозь.

Это начало конца – история о том, как я умерла.

Ты хочешь это услышать?

Я опускаю записку, скомканную в том месте, где зажал ее большим пальцем. Видя, что мои эмоции, берут вверх, я ослабляю хватку.

Кто и почему убил тебя, Офелия?

Дождь утихает, небо мерцает последними холодными каплями. Записка Офелии уютно лежит в моем кармане, ожидая, чтобы ее прочли снова и снова. Ее роза все еще лежит между моими пальцами, пронзая кожу и вызывая лёгкое жало. Её шипы колючие, но порезы, которые они оставляют, я сохраню навсегда.

Глава 25

Офелия

Кровать опускается, когда Лэнстон наконец-то возвращается. Солнце уже давно село, и волны с тех пор были спокойны. Я погружалась и выныривала из сна на несколько часов, а теперь смотрю в маленькое окно, за которым виден стеклянный океан, озаренный звездами. Здесь нет света, и кажется, будто вся вселенная зовет к нам.

– Ты не спишь? – тихо спрашивает он.

Я возвращаюсь и смотрю на него через плечо.

– Не сплю.

Лэнстон улыбается, берет меня за руку и подтягивает к себе. Простыни падают на мои колени, моя грудь обнажается, но его глаза остаются мягкими, глядя в мои. Он проводит тыльной стороной ладони по моей щеке и шепчет:

– Я хочу, чтобы ты кое-что увидела.

Он дает мне черную рубашку. Я думаю, что это его рубашка, но слишком темно, чтобы сказать наверняка. Набрасываю ее через голову и выхожу за ним на террасу.

Воздух вырывается из моих губ, когда я смотрю на ночное небо. Сегодня нет ни одного облака. Воздух чист, видно наше дыхание. Море отвечает звездам взаимностью, создавая впечатление, что мы плывем через всю вселенную, через все миры. Могли бы мы поплыть к звездам? Любопытно.

– Это прекрасно, – говорю я тихим голосом, потому что звезды наверняка нас слышат.

Лэнстон кивает и улыбается мне. Его глаза уже не так темны, как раньше. Я проглатываю образ, возникающий в моей голове, как он читает мое письмо.

– Видишь свет на горизонте?

Он двигается, чтобы стать позади меня. Моя кожа покрывается мурашками, его рука скользит по моей руке. Уладет свой подбородок мне на плечо, я слежу за его второй рукой, когда он поднимает палец к линии, где небо встречается с морской водой. В темноте ее почти не видно, но свет, освещающий небольшой участок неба, дает о себе знать.

– Это Ирландия?

Он кивает, прислонившись к моей коже, склонив голову на мою.

– Сначала заедем в Дублин, посмотрим на замки, отведаем их картошку и увидим их библиотеки.

– А музеи?

Он смеется; его грудь легко прижимается к моей спине.

– Конечно.

– А их парки и искусство?

Лэнстон обнимает меня, прижимаясь губами к моему виску.

– Все для тебя, моя роза.

Наш первый пункт назначения – магазин одежды. Мы решили, что хотим получить максимум впечатлений, потому должны одеться соответствующим образом. Лэнстон находит узкие черные джинсы, туфли и рубашку с воротником в сочетании с подтяжками, а мне удается раздобыть платье в цветочек кремового цвета с белым кружевом поверх него и вышитыми цветами. Это платье, которое я никогда не могла себе позволить. Ткань невероятно мягкая и выглядит невесомой в свете. Я думала, что буду чувствовать себя особенной, надев что-то такое недостижимое, но оказалось, что я желаю лишь того, чтобы это быстротечное чувство снова наполнилось следующей вещью, которая недостижима для меня. Разве не всегда так бывает? В действительности этого никогда не бывает достаточно.

Лэнстон опирается на кирпичную стену раздевалки. Он еще не заметил моего появления, поэтому я решаю его подразнить. Прокрадываюсь в другой конец раздевалки и возвращаюсь, наблюдая за ним с правой стороны, намереваясь напугать его.

Его руки быстро рисуют на странице, которую он обозначает черным цветом. Угольный карандаш сознательно скользит по бумаге, а его руки заставляют тьму в его голове ожить.

Я отказываюсь от своей идеи застать его неожиданно и складываю руки за спиной, как и положено женщине в таком платье согласно социальным стандартам. Мои шаги легкие, и я молча подхожу к нему.

Он даже не поднимает на меня глаз, бормоча:

– А я уже думал, что ты попробуешь меня испугать. – Мои щеки пылают. Когда я не отвечаю, он наконец-то поднимает на меня глаза. В его чертах мелькает удивление. – Хочешь посмотреть?

Киваю и наклоняюсь еще больше, чтобы заглянуть, но в этот момент Лэнстон закрывает свой блокнот и дарит мне улыбку. Светло-каштановая прядь волос падает ему на лоб, а в следующее мгновение он уже бежит к двери магазина, убегая от меня.

– Эй! – кричу я, наполовину взволнованная, бросаясь в погоню. Ни один человек на переполненных улицах Дублина не смотрит в нашу сторону. Они не видят нас, но я такая же реальная, по-прежнему вдыхаю свежий весенний воздух и чувствую прилив эмоций, когда гонюсь за своим любимым по булыжным дорогам. – Лэнстон, остановись! – Я смеюсь, тяжело дыша и стараясь не отставать от него.

Он оглядывается на меня и поднимает свою тетрадь для рисования.

– Давай, я всегда хотел, чтобы за мной бегала красивая девушка, – кричит он в ответ.

В этот момент я не призрак, – просто женщина в дорогом платье, которое бежит за красивым, кокетливым мужчиной в чужой стране. Свежесть воздуха и шум улицы наполняют мое сердце радостью.

Лэнстон чувствует, что я начинаю замедляться, и в конце концов останавливается возле оживленного парка в центре города. Вдоль всего забора, окружающего парк, выстроились произведения искусства. Художники гордо стоят рядом со своими работами и разговаривают с людьми, которые подошли достаточно близко, чтобы послушать очарованные творческими умами, которые может предложить город. Я слышала об этом месте, площадь Мэрриона.

Меня затягивает, я не могу оторвать взгляд от этих прекрасных произведений из разных сфер жизни, идущих прямо из сердца каждого художника. Лэнстон дарит мне трогательную улыбку, которая заставляет меня скучать за все те годы, что я не знала его, за все потерянные улыбки, которые я не увидела. Его дыхание отрывочное, но пыл в его глазах сияет так ярко. Он объясняет еще до того, как я успеваю спросить, откуда он узнал, что здесь.

– Я подслушал разговор нескольких женщин об искусстве, когда ждал, пока ты оденешься, – говорит он, глубоко вдыхая.

Смех вырывается из меня.

– Так ты заставил меня бежать за тобой сюда, да?

– Разве это не было весело? Бежать по городу и чувствовать брусчатку под ногами? Быть свободным от глаз, обычно мешающих нам быть настоящими?

Я смотрю на него с нежностью в глазах. Я все еще не могу понять его. Он – чудо. Я стараюсь увидеть мир его глазами и почувствовать все, как он.

– Да, это правда, – признаю я. Боль в груди нарастает.

– Пойдем? – Он протягивает мне руку. Я продвигаю свою руку сквозь него, и мы прогуливаемся по парку, с трепетом рассматривая все картины и рисунки. Останавливаемся возле нескольких, дольше рассматривая черно-белые картины с волшебными узорами кисти.

Лэнстон наклоняется и изучает техники, заинтригованный стилями. Возможно, со временем он сам попробует некоторые из них.

Я хотела бы заплатить за некоторые из них и сказать художникам, как прекрасны их работы. Было бы хорошо, если бы они знали, что два призрака увлекаются их искусством. Когда мы заканчиваем, я угрюмая от назойливых мыслей. Лэнстон высвобождает свою руку из моей и подходит к черному ограждению, которое ограждает парк.

Меня привлекает пожилая пара, которая медленно прогуливается по центральной аллее парка. Их морщинистые руки крепко сжаты, а спокойное выражение их лиц, когда они молча пересекают парк, вызывает легкую улыбку на моих губах. Они так хорошо знают друг друга, что это очевидно. Старик покупает ей цветок и картину с изображением деревьев, ярко-зеленых, как окружающие нас сейчас. Она улыбается ему, радость такая чистая и в то же время тихая – это растрогает меня.

Я смотрю на них, пока они не уходят, а потом понимаю, что я отвлеклась. Куда ушел Лэнстон? Как долго я смотрела? Смотрю из стороны в сторону. Солнце садится, и я одна.

Когда меня охватывает паника, я резко возвращаюсь, смотрю на ограждение и вижу Лэнстона, сидящего между двумя другими художниками – усталая улыбка появляется на его губах, когда наши взгляды встречаются.

Он вписывается здесь среди мечтателей. Одна из его подтяжек упала на плечо, а кремовая рубашка, которую он носит под ней, мешковата и уже загрязнена углем. Держа в руке блокнот, он вырывает страницу.

– Я только что закончил, – бодро бормочет он.

Я поднимаю бровь, когда подхожу к нему, стоя на расстоянии вытянутой руки. Его щеки красные; нервная энергия заполняет пространство между нами.

– На этот раз ты мне покажешь? – дразнюсь я.

Лэнстон улыбается, прежде чем поворачивается лицом к забору; он приклеивает бумагу к стали и снова смотрит на меня своими пронзительными карими глазами.

– Ты не можешь смеяться.

Я толкаю его в плечо, словно обиделась.

– Как ты вообще мог обо мне такое подумать?

Его это, кажется, успокаивает, и он отходит в сторону. Воздух проникает в мои лёгкие и останавливает пульс в моих венах.

Его рисунок – это…я мгновение назад, когда я наблюдала за пожилой парой.

Женщина на изображении стоит в одиночестве, люди вокруг нее расплываются, как будто это не она, а они – настоящие призраки. Платье яркое, с развевающимися на ветру цветами и кружевами. Женщина слегка сжимает платье между кончиками пальцев – не сильно, но с тоской. Больше всего я замечаю, какое страдающее выражение у нее на лице, слезы, которые она не проливает, но наполняющие ее глаза. Боль, которую она чувствует, наблюдая за тем, как любовь достигает своего заслуженного конца – так же, как и должно быть.

Он действительно видит меня.

В горле застревает комоу. Я никогда не видела такого таланта, человека, вкладывающего все свои эмоции и чувства в произведение искусства. И в познании другой души.

Слезы катятся по моим щекам, и я поспешно вытираю их, прежде чем разрешаю своим глазам найти Лэнстона. Он молча наблюдает за мной, понимая все эмоции, переполняющие мой уставший разум в этот момент. Потому что, ну, я никогда не видела, насколько грустной я действительно смотрюсь для других. Когда смотрю на себя в зеркало, я невольно улыбаюсь. Это то, чему нас учат, не правда ли?

Улыбнись. Выгляди красиво. Улыбнись. Даже если тебе больно, улыбайся.

– Ты видишь меня, – шепчу я, слова, которые никогда не произносила.

Его лицо остается безэмоциональным, он изучает мое выражение и отвечает:

– Я вижу тебя так же ясно, как ты видишь меня.

Я сомневаюсь. Унижает ли он печаль, которую я несу, меланхолию, которая крепко держит меня в своих темных объятиях, как это делали все, кому я когда-нибудь доверяла?

– Ты видишь уродство, которое скрывается под моей кожей? – Я проглатываю слова, а слезы продолжают катиться.

Лицо Лэнстона кривится от боли.

– Нет, Офелия. Я не вижу ничего плохого, безобразного. Не в тебе, моя роза. Ты самая драгоценная из вещей, в тебе гораздо больше красоты, чем я когда-либо мог бы тебе описать.

Мои щеки теплеют от его слов, как и его собственные. Я на мгновение выпрямляюсь, смахиваю последние слезы, прежде чем одариваю его широкой улыбкой.

– Добрый день, сэр. Я бы хотела купить эту картину, пожалуйста.

Я вытаскиваю кошелек, наполненный деньгами, в котором денег больше, чем я когда-либо зарабатывала в жизни. Лэнстон весело наклоняет голову и снимает бумажку с забора, протягивая его мне с той волшебной улыбкой, которой он так легко покоряет мое сердце.

– Это за мой счет.

Я смеюсь и тыкаю ему в руку несколько стодолларовых купюр.

– Я настаиваю! – громко говорю я, вырывая у него рисунок, бросая деньги в его сторону. Он наклоняется и сужает глаза, глядя на меня. Я кричу, когда он подхватывает меня на руки, стремительно поднимает с земли и кружит нас по кругу, прежде чем убегает со мной на руках.

Наш смех эхом разносится по улицам, заполненным машинами и людьми.

Никто нас не слышит.

Наш смех – это прекрасный звук, более громкий, чем жизнь вокруг нас.