Текст книги "Баллада о призраках и надежде (ЛП)"

Автор книги: К. М. Моронова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

БАЛЛАДА О ПРИЗРАКАХ И НАДЕЖДЕ

К. М. МОРОНОВА

СЕРИЯ: «СВЯТИЛИЩЕ ХАРЛОУ»

Ткань наших душ – книга первая

Баллада о призраках и надежде – книга вторая

Тропы:

 Паранормальный роман.

 Незнакомцы/Возлюбленные.

 Проблемы с психическим здоровьем.

 Горе.

 Он влюбляется первым.

Примечание автора:

Перед этой историей необходимо прочесть книгу «Ткань наших душ». Это спин-офф от имени одного из второстепенных персонажей.

Эта книга не является руководством по самопомощи. В ней все нравственно серое и не для тех, кому не нравятся книги на темные темы. Это глубокое погружение в эмоциональные и психические заболевания с моей точки зрения. Не все переживают депрессию/иррациональные мысли одинаково.

Эта книга романтизирует смерть. Основная тема вращается вокруг двух призраков, глубоко страдавших в жизни и рефлексирующих над своими травмами.

В этой книге говорится о психически больных вымышленных персонажах. «Святилище Харлоу» является вымышленным местом и никак не базируется на реальных местах или учреждениях.

Персонажи шутят о своей болезни и временем освещают свое состояние.

Если вы чувствительны к этому аспекту, не читайте эту книгу.

Я не освещаю серьезность их болезней, а скорее выражаю то, как это иметь депрессию и психические расстройства с моей собственной точки зрения и с собственного опыта.

Предупреждение о содержании:

Содержание этой книги может вызвать у некоторых читателей тревогу и беспокойство.

Это эмоциональный паранормальный роман с глубокими дискуссиями о смерти, самоубийстве и психических заболеваниях.

Если вы чувствительны и на вас влияют разговоры о психических заболеваниях, потерях, смерти и горе, то эта книга не для вас.

Эта книга включает в себя следующее:

физическое насилие, откровенные сексуальные сцены, черный юмор, самоубийство и желание умереть (явно выраженное), психические травмы в детстве, физическое насилие в детстве (явно выраженное), эмоциональное насилие, явную смерть, утрату/горесть и травматичную.

Плейлист:

The Night we Met – Lord Huron

In the stars – Benson Boone

This is Home – Cavetown

Atlantis – Seafret

Chem trails – Lana Del Rey

Ride – Lana Del Rey

Oh, what a life – American authors

I’ll love you till the end – The Pogues

Everglow – Coldplay

Iris – Goo Goo Dolls

Cinnamon girl – Lana Del Rey

Death bed – Powfu

Until I found you – Stephen Sanchez

Young and Beautiful – Lana del Rey

Skin and Bones – David Kushner

Lovely – Billie Eilish

Train wreck – James Arthur

Bird set free – Sia

Feeling you – Harrison storm

Breathe – Cutts

Let somebody go – Coldplay

Don’t let me lose you – Vyen

Beautiful Ghosts – Taylor Swift

Wings – Birdy

Follow you into the Dark – Death Cab for Cutie

Love Story – Indila

Ava – Famy

Для тех, кто хочет пропустить особо пикантные сцены,

или для тех, кто хочет сразу перейти к ним.

Как вам будет угодно.

Здесь свободная зона от судей…

 Глава 22.

 Глава 24.

 Глава 35.

Для изможденных людей в этом мире, которые ищут надежду.

Прощание

Мы в Бостоне. Дождь. Я плачу…мне чертовски холодно.

Мне нужна секунда, чтобы припомнить, но сейчас я помню это четко. Больница и мое тело, изнывает от ран.

Верно. Я…мы…

Я смотрю в мягкие карие глаза Уинн, утопая в этих глубоких лужах меда.

Мы умираем.

– Давай, нам нужно идти, иначе мы останемся позади.

Мой взгляд поднимается к ее глазам, и я качаю головой.

– Не в этот раз, детка. Иди дальше без меня. Увидимся позже.

Когда я смотрю на Уинн, в груди становится тепло; холод в моих костях начинает отступать. Она поднимает руку и нежно проводит ладонью по моей щеке, по подбородку, заставляя мое сердце ожить.

– Ты уверен?

Я хочу сказать «нет». Хочу умолять ее не оставлять меня самого. Хочу пойти с ними. Но слезы льются из моих глаз, когда я глотаю все эти эгоистические мысли.

– Да. Я уверен.

Она исчезает. Лиам исчезает.

И я остаюсь один в темноте.

Глава 1

Лэнстон

– Не плачь, – говорил мой отец, черствый и грубый. – Я ударю тебя сильнее, если ты будешь плакать. До крови, если придется.

Меня снова наказали за то, что я рисовал. Мой отец презирал искусство, говорил, что оно рождает глупые умы и насмешливые души. Он ненавидел меня всеми фибрами своего естества – я знал это с шести лет. Он плевал на меня, пялился и говорил вещи и слова, которых я еще не понимал.

Но осознавал, что за этим стоит отвращение, выходившее из его плеч, то, как он вел себя, словно мог ударить меня в любой момент. Я знал, что собаку он любил больше, чем меня.

Собака получала комплименты, ласку и восхищение, в то время как я получал синяки и рубцы от вешалок для одежды и душевой лейки. Это началось только в восемь лет, когда я стал откровеннее говорить о несправедливости его поведения. Мое сознание его жестокости только разозлило отца.

Хотя я знал, что не нравлюсь ему, Боже, как я старался изменить его мнение. Если бы я тогда знал, что ничего не получится.

Я изо всех сил сжал челюсти и скрылся в мыслях, думая о бейсболе и тихих местах, куда мог бы убежать, когда все это закончится. Это было единственное, что помогло мне не сломаться морально, как в прошлый раз. Бороться с этой судьбой было невозможно.

Удар.

Затылок распирало от боли. Я закусил нижнюю губу, пытаясь силой воли сдержать слезы. Знал, что если заплачу, будет гораздо хуже.

Удар. Удар. Удар. Удар. Удар.

Я сидел в ванне, сгорбившись, крепко обхватив колени руками, и терпеливо ждал, когда боль утихнет. Но в тот день он казался особенно взбешенным, и я сбился со счета ударам душевой лейки.

Когда отец закончил, у него было тяжелое дыхание, и, уходя, он не произнес ни слова. Я некоторое время оставался неподвижным, позволяя своему разуму прийти в себя. Желание скрыться было сильным, и я хотел исчезнуть совсем.

Если отец так отчаянно хочет, чтобы я ушел, почему бы мне просто не умереть? Я обдумывал эту мысль, пока смывал кровь с затылка, и продолжал думать об этом, пока шел к бейсбольному полю. Я думал об этом очень долго.

Если мое существование приносит ему только страдание, то я должен уйти.

Но мне было всего восемь лет, я не знал, как убежать. Как умереть.

Когда я вырос, понял, что есть много способов сделать это.

Когда мне было шестнадцать, я впервые попытался покончить с собой. Люди стыдили меня и говорили, что я эгоистичен и хочу внимания. Что если бы я действительно хотел умереть, то пустил бы себе пулю в голову. Говорили, что я трус.

Какие неприятные, гнусные вещи можно сказать другому человеку. Предлагать мне варианты и идеи? Я не хотел пускать себе пулю в голову. Не хотел уничтожать единственную часть себя, которая мне действительно нравилась…мой разум. Темный и прекрасный, как говорила мне однажды моя бабушка.

Мне было страшно. Я хотел умереть, чтобы остаться памятью. Дать отцу то спокойствие, в котором он так отчаянно нуждался в моем существовании.

Лишь гораздо позже я получил помощь. На втором курсе колледжа несколько человек сказали, что мне следует обратиться к психотерапевту. Сначала я обиделся, потому что со мной не было ничего плохого, говорил я себе.

Однако забота и кроткая непринужденность, с которой они объясняли, что терапия помогает лучше понять себя, открыли мне дверь. Именно там мне впервые в жизни кто-то сказал:

– Это не твоя вина, Лэнстон.

– В чем именно? – спросил я.

– Ты не виноват, что твой отец жестоко обращался с тобой и не любил тебя. Ты тоже не виноват в том, что у тебя психическое заболевание.

Я плакал до конца сессии. Плакал, как ребенок, потому что впервые чувствовал себя в безопасности. Терапевтка не ударит меня; она не причинит мне боли. Я это знал.

Когда она спросила меня, почему я плачу, пытаясь помочь мне справиться с эмоциями, я не мог говорить. Даже не мог думать. Все, что я мог, – покачать головой.

Это не моя вина?

Затем, спустя годы, я превратил это мнение из вопроса в утверждение, и эти слова стали моей ежедневной мантрой.

Это никогда не было моей виной.

Так почему я все еще хочу умереть?

Я безнадежный романтик. Всегда таковым был.

Я верю в любовь. В ее самом чистом виде – в самом интимном и бескорыстном свете, в котором она должна быть. И умереть молодым, защищая двух людей, которых я люблю больше, чем может выдержать моя изболевшаяся душа, – это акт любви, который я готов повторять вечно, если придется.

Я всегда думал, что призраки страшны или чрезмерно злы на весь мир. Теперь я понимаю, что это просто люди, страдающие так же, как мы при жизни.

Призраки – это печаль и жалость. Наши сердца кровоточат так же, как живые.

Мне не нравится думать о вещах, которые причиняют боль. О словах, которые оставляют синяки и гноятся. Я долго и много думал о том, почему я еще не отошел в потусторонний мир, или в рай, или что там нас ждет после смерти.

И я придумал только одну причину: ужасное, паршивое, незавершенное дело.

Каждый фильм ужасов, который я вынужден был смотреть (спасибо, Лиаму и Уинн), учил меня, что призраки стремятся или отомстить, потому что их обидели каким-то невероятным образом, или доставить сообщение кому-то, к кому они отчаянно нуждаются в достучании. Почему же я до сих пор здесь? В сердце моем нет мести или тайного послания, которое нужно сказать. Я простился. Разве это не та часть, где я просто…не знаю, телепортируюсь к свету или что-нибудь такое?

Почему в моей груди столько мучений и горя? Почему я до сих пор в такой депрессии?

Это вопрос на миллион долларов.

Я смотрю на пустое пшеничное поле, где Кросби застрелил нас, обдумывая эту ужасную мысль. Иногда я теряю здесь счет времени; когда ты мертв, у тебя много времени, чтобы подумать о чем-то и понаблюдать, как жизнь продолжается без тебя. Я обнаружил, что это место является для меня сентиментальным, несмотря на то, что здесь разворачивались ужасные события, и в ту ночь два человека погибли.

Ветер холодный, но на деревьях уже распускаются первые весенние почки. Я вдыхаю запах топкого поля и думаю о Перри. Конечно, если он нашел свое спокойствие, то и я смогу. Хотел бы я сказать Лиаму, что Нил ждет его, как он и надеялся.

Было катарсисом наблюдать, как Нил и Перри исчезают в том, что будет дальше, улыбаясь друг другу с таким облегчением, будто бремя боли падает с их плеч. Я начал хранить коробку с заметками о том, что я должен сказать им обоим, когда мы встретимся снова.

Лиам и Уинн уехали в Бостон пять лет назад. Они посещают мою могилу несколько раз в год, приносят мне бейсбольные кепки и ведут односторонние разговоры, которые мне очень нравятся.

Я смеюсь, чертовски смешно, потому что кто же приносит кепки для мертвеца? Но я люблю, когда мне оставляют вещи. Мои пальцы затрагивают край моей новой бейсболки, которую они оставили несколько месяцев назад.

Конечно, не чувствуется, что это было так давно.

Я наконец встаю и отряхиваю штаны, решив вернуться в «Святилище Харлоу» сегодня раньше.

Можно подумать, я здесь какая-нибудь важная персона. Я имею в виду, ради Бога, это место было названо в мою честь, но нет, Джерико по-прежнему здесь главный. Вечно высокомерный мудак, который стучит по своей папке, как человек, которому нужна пятая сигарета утром.

Над «Святилище Харлоу» построили новое здание, которое мои милые Уинн и Лиам назвали «Убежище Невер», но для нас, привидений, «Святилище Харлоу» последовал за нами в промежуточный мир. Все осталось таким, как было, успокаивающим и ностальгическим. Есть много воспоминаний, которые делают это место живым, и много привидений, которые составляли мне компанию за последние пять лет.

Однако довольно грустно, что никто из нас не смог по-настоящему двигаться дальше.

Ничто не было справедливо в жизни – почему после смерти все должно быть по-другому?

Да ладно, это значит ожидать слишком много. Но, по крайней мере, мы страдаем вместе до самого конца. Это лучше, чем быть одиноким. Мы вместе в темноте.

Единственное, что изменилось – это мой обремененный разум. Я больше не страдаю долгими ночами, глядя в пустой потолок и желая умереть. Теперь смотрю в тот же потолок и желаю, чтобы меня вообще не существовало. Я думаю о страданиях, которых бы это меня лишило.

Ничто не справедливо.

Джерико просовывает голову в мою комнату и дважды стучится в раму.

– Ты рано вернулся, – говорит он, поправляя очки и улыбаясь мне.

Его зеленые глаза уже не так устали, как тогда, когда мы впервые оказались в чистилище. Сейчас они снова полны надежд и целей. Я долго вздыхаю и протягиваю руки над головой, снимая кепку и чешу волосы.

– Да, я думаю, что сегодня у меня было не так много тем для размышлений.

Почему-то это звучит досаднее, чем должно быть. Разве это не хорошо? Разве это не считается прогрессом, потому что я разобрался по крайней мере с несколькими вещами? Но я постоянно возвращаюсь к вопросу почему. Почему мы все еще здесь?

Джерико заходит и садится на край моего стола, а не на стул. Я сажусь и бросаю на него слегка раздраженный взгляд. Он смотрит на мои последние рисунки, разбросанные по поверхности, и несколько раз моргает от их болезненности. Страницы старые, пожелтевшие, на них нарисованы черные демоны и отчаявшиеся люди. Но, как обычно, он ничего не говорит о творениях, которые я упускаю из головы. Иногда мне кажется, что я оставляю их, чтобы он увидел, надеясь, что он скажет что-нибудь о темноте, находящейся в угольных эскизах.

Я никому их просто так не показываю. Но Джерико для меня как старший брат, как отец, которого я был лишён.

– В самом деле? Я в шоке. У тебя всегда есть депрессивные темы для размышления. – Он смеется и задумчиво смотрит на свои руки, прежде чем поднимает взгляд на меня. Он был слишком молод, чтобы умереть. Как и все мы. У меня есть подозрение, что его незавершенное дело – женщина, с которой он тайно встречался на Осеннем фестивале много лет назад. Думаю, он был влюблен. Джерико улыбается и говорит: – Знаешь, Елина и Поппи собираются пойти со мной и еще несколькими людьми на весеннее представление в эти выходные в городе. Ты тоже должен уйти.

Мои плечи опускаются, и я со стоном падаю на кровать. Я стал одним из тех стонущих привидений, которые только и делают, что ворчат и жалуются. Может быть, даже пугаю людей до смерти, если они слышат меня по ту сторону.

– Все будет не так уж плохо. Я хожу туда каждый год, и всегда получается лучше, чем в прошлый раз. – Джерико соскакивает со стола и становится надо мной. – Ты должен попытаться найти то, что держит тебя здесь, Лэнстон. Как печально будет, если ты окажешься последним привидением здесь в следующем столетии, после того, как все мы пойдем дальше?

Я хмуро смотрю на него, а он улыбается.

– Ладно, я пойду.

Глава 2

Лэнстон

Когда-то я был городским жителем, с широко раскрытыми глазами и восхищался тем, что может предложить мир. Трудно сказать, что именно изменило мой взгляд на шумные улицы, наполненные людьми.

Возможно, дело в обыденных, грустных лицах, которые все носят. Вся их молодость и энергия истощены жизнью, которую они ведут.

Страдания ощутимы.

Я здесь призрак, но все они могут обмануть меня своим отстраненным и уставшим видом. Люди созданы для того чтобы быть счастливыми, общаться и смеяться. Я забыл, какой холодный и жестокий реальный мир. Легко быть запертым в безопасности «Святилища Харлоу». Быть в собственном приюте, который защищает все, что тебе дороже всего в мире.

Однако, говоря словами Джерико, если я не пойду, то никогда не найду того, что меня здесь держит.

Птицы взлетают в небо, когда Елина и Поппи, взявшись за руки, мчатся к большому пруду городского парка. В его центре фонтан, из которого ровной струей бьет рябью разливаемая вода по всему пруду. Я с благоговением наблюдаю за стаей пролетающих над нами черных ворон, пока смех двух женщин не привлекает мое внимание. Каштановые волосы Поппи заплетены в свободную косу, пряди развеваются по лицу.

Елина улыбается с ней, зачесывая назад свои светлые волосы перед тем, как прыгнуть в пруд. Пастельно-желтое платье намокает на концах, а каблуки уже давно погрузились в мутную мель и грязь. Поппи отстает от нее только на шаг, прыгая в воду по колено. Они вдвоем протягивают руки и хохочут, как двое пьяных дураков.

Их взгляды останавливаются на магазинах, выстроившихся вдоль главной улицы, когда загораются вечерние огни. Они берутся за руки и бросаются прямо к ним. Их одежда мгновенно высыхает, когда они выходят из пруда, словно никогда не прыгали в воду. Преимущество номер один в том, что ты привидение: ты можешь делать все, что заблагорассудится, и не испытывать никаких последствий. Мы так же не можем пострадать.

Джерико тихо смеется и зажигает сигарету, зажимая ее между губами, а потом потягивается и похлопывает меня по спине, чтобы я пошел следом.

– Нам лучше не отставать, если мы не хотим остаться на обочине, – бормочет он, полусомкнув губы над косяком.

Я стону и еще сильнее натягиваю бейсболку. Хотя нас видят только другие призраки, мне чертовски стыдно идти на этот весенний спектакль. Тема этого года, очевидно, должна быть сентиментальной, страстной, больше похожей на мюзикл.

Но самое приятное в сегодняшнем вечере – это отличная атмосфера, витающая в воздухе. Когда солнце садится за небоскребы маленького городка в Монтане, я могу только улыбнуться, потому что жизнь, кажется, возвращается ко всем грустным лицам вокруг нас.

С наступлением темноты человеческая душа находит утешение в том, чтобы быть скрытой – меньше глаз, которые допрашивают тебя об удивительных радостях, которые ты держишь в своем сердце. Забавно, но я никогда раньше этого не замечал. Я бы хотел, чтобы при жизни я уделял больше внимания этим вещам.

Но я всегда был одним из тех людей, которые не могли смотреть на других, проходивших мимо них на людях. Мне нужно было много усилий, чтобы посмотреть на кого-нибудь и смело улыбнуться. «Святилище Харлоу» был другим, там я чувствовал себя в безопасности. В конце концов все были похожи на меня. Сломанные и испорченные тем или иным способом.

А здесь, в реальном мире? Я был в полном беспорядке. Я думаю, что, наверное, из-за взглядов, которые люди бросали на меня…Почему это меня больше всего беспокоило. Взгляды, которые говорили, что я странен или непривлекателен из-за того, что я был самим собой. Если мои волосы были слишком длинными или если им не нравились мои татуировки. Они предпочли бы, чтобы я скрывал все о себе и притворялся. Нарисовал эту долбанную улыбку на своем лице, как это делает каждый нормальный человек в мире.

И вам лучше, блять, поверить, что я приложил все усилия, чтобы создать вид шоу века. И, как и следовало ожидать, люди покупали билеты на это шоу фальшивого удовольствия, без грустного прошлого и шрамов.

По крайней мере, я так поступал, пока это не перестало работать.

Однажды я проснулся и больше ни секунды не мог изобразить улыбку.

Поэтому вообще перестал искать одобрения и вместо этого смотрел в пол, потому что цемент и грязь были по крайней мере нейтральны моему существованию. Возмущенный теми, кто решился судить меня, я погрузился в себя. В безопасные углы тьмы.

Мой свет погас уже давно – мерцал под многочисленные выдохи неодобрения, пока, наконец, одним большим дыханием не погас полностью. Будто завяла свеча, оставленная на морозе, которая непременно затихнет и погаснет, как и ожидалось.

Я хотел быть многими.

Но большинство мужчин не воспитано быть эмоциональными. От нас ожидают столько жестокости и строгости. Возможно, именно поэтому мой отец был таким черствым ко мне – таким чертовски холодным. Он не знал ничего лучше, и он ненавидел мягкость моего сердца. Слезы, которые я так легко проливал.

Я часто думаю, если бы у него было плечо, чтобы поплакаться, когда ему было семь лет, был бы он сейчас другим человеком. Знаете, бессердечными мудаками не рождаются. Их этому учат. Их души рано и тщательно истощают находившиеся до них злые люди. Обидчики, как правило, причиняют другим боли.

Это замкнутый круг. Грустная, блять, правда.

Как бы я хотел быть тем плечом, на котором он мог бы поплакаться. Но у меня тоже не было плеча, ни объятий, ни теплого места, где можно было бы найти безопасность в самые темные времена. И я не оказался хладнокровным негодяем. Где же оправдание? Где луч света?

Это несправедливо. Это никогда не было справедливым, и я страдал от этого.

Трудно с этим смириться – это абсолютная несправедливость.

Я все еще здесь.

Я все еще здесь…и я никогда не получу этих ебаных извинений.

На моих похоронах отец просто смотрел холодным и опустошенным взглядом на гроб, когда они опускали мою плоть и кости в землю. Уинн и Лиам плакали, пока небо не заплакало вместе с ними, но не он. Не отец мой. Он не проронил ни слова. Не проронил ни одной слезинки, даже за своим единственным сыном. Хотя мама тоже умерла, и я был всем, что у него осталось.

Нет. Мужчины не плачут. Не такие, как он.

– Ты в порядке?

Я поворачиваю голову к Джерико, за его спиной теплый оранжевый свет от уличных фонарей, и это возвращает меня обратно в настоящее.

– А?

Он вытаскивает сигарету изо рта и хмуро смотрит на меня.

– В последнее время ты часто так поступаешь, Невер. – Я поднимаю плечо и опускаю его. Он не давит больше, хотя и смотрит на меня с жалостью, как всегда. – Я надеюсь, что мы увидим друзей-призраков сегодня вечером, – говорит Джерико, меняя тему. Его ореховые глаза имеют знакомый мне блеск. Он положительно смотрит на вещи, и я могу оценить, насколько он жизнерадостен.

Пять лет назад я был самым счастливым в этой компании. Мой взгляд опускается на руку, чуть выше внутреннего сгиба локтя. Татуировка III придает мне уверенность; даже если я не вижу ее под курткой, знание того, что она есть, успокаивает меня. Я думаю о них каждый день.

– Почему? Они все такие же несчастные, как и мы, – безжизненно отвечаю я, засовывая руки в кармане черной кожаной куртки.

Призраки. Казалось бы, мы должны называть друг друга привидениями или, не знаю, просто людьми. Но очевидное правило состоит в том, что все мертвые люди, застрявшие посередине, как мы, обычно называются призраками.

Джерико смеется и кивает головой в сторону высокого здания, в котором расположен театр. Я был здесь только раз, и он не является чем-то особенным. Однако, в нем есть что-то ностальгическое, деревенское.

Старый кирпич является частью оригинального здания 1800-х годов. Окна и двери из черного металла, недавно отремонтированные, что придает историческому зданию приятный современный штрих. Он находится прямо на улице в центре города; мимо него проносятся шумные автомобили, а люди веселятся в баре, расположенном несколькими лавками ниже.

– Они не все несчастные. Ты просто решил видеть их таковыми. Елина и Поппи развлекаются, – бормочет Джерико, когда мы проходим сквозь дверь и проскальзываем между живыми людьми. Сначала трудно было привыкнуть к тому, что они не могут чувствовать меня так же, как я их.

Хотя мы проталкиваемся сквозь толпу, они нас не чувствуют и не видят. Вещи, которые мы трогаем или держим в руках, находятся только в чистилище.

– Да, Поппи и Елина все еще так взбалмошны, как и раньше, – ворчу я себе под нос. Фойе переполнено, и как бы я ни пытался удержать свое ворчливое настроение, в этой обстановке это просто невозможно.

Сувенирный магазин раздает футболки направо и налево, и многие желающие тянутся к нему. Их лица сияют счастьем и радостью. В центральной нижней части театра уже начали петь, и я приподнимаю бровь на Джерико.

– Ты же говорил, что это весенний спектакль? – кричу я, перекрикивая шум.

Елина и Поппи пробегают через толпу и берут меня за руки.

– Я так рада, что ты решил присоединиться к нам на этот раз, Лэнстон! – говорит Елина с широкой улыбкой. Я улыбаюсь ей в ответ, и на этот раз улыбка кажется искренней. Я рад, что они вытащили меня из «Святилище Харлоу» сегодня вечером. Свежий воздух и новые лица напоминают мне, как весело мы еще можем развлекаться.

Джерико обращается к двум девушкам, которые возбужденно разговаривают вокруг меня.

– Это нетрадиционно. Вот увидишь.

Боже, посещает ли этот человек что-то, что нетрадиционным?

Выдыхаю и киваю ему. Как бы то ни было, я здесь и постараюсь сделать все возможное, чтобы получить удовольствие.

Поппи протягивает мне футболку, и я беру ее.

– Я подумала, что тебе больше понравится та, что с черепом.

Она подмигивает мне, я улыбаюсь. Это черная футболка с выцветающим рисунком при стирке. Череп в центре, ничего необычного или непристойного. Он печальнее, чем что-либо другое – наполовину разбит, а из-под обломков прорастает роза.

– Спасибо, – говорю я, снимая кожаную куртку и натягивая футболку на черную спортивную рубашку с длинными рукавами.

Это похоже на возвращение в старшую школу, когда такой образ был актуален. Улыбка расплывается на моих губах, когда я вспоминаю свой панк-период. Джерико выглядит глупо в черной футболке большого размера, которую ему прихватила Елина; на ней изображено массивное сердце с разрывающими его пополам руками. В очках в черной оправе и с коротко стриженными светлыми волосами он выглядит так, будто должно быть в костюме, а не в концертной футболке.

Я спрашиваю еще раз, потому что, да ладно.

– Я думал, это мюзикл?

Елина толкает меня локтем.

– Ты звучишь как заезженная пластинка.

На женщинах футболки с цветами и словами, которые я не пытаюсь прочесть, потому что освещение тусклое, а шум вокруг нас становится все громче.

– О, начинается! – Поппи подпрыгивает на носочках, Елина издает крик, и они вместе убегают в толпу.

Я хмурюсь, ненавижу тесноту. Громкая музыка только усугубляет ситуацию.

Джерико смотрит на меня и смеется, словно видит насквозь.

– Хочешь пойти на балкон наверху? Я слишком стар для энергии первого этажа.

Улыбаюсь и киваю. Благодарю Бога за моего умершего наставника.

Мы находим хорошее пустое место в глубине третьего балкона. Это так далеко от сцены, что вряд ли можно рассмотреть многие детали выступления, но здесь все равно очень громко.

Я закидываю ноги на пустое сиденье передо мной, а Джерико откидывается на спинку своего, будто собирается вздремнуть.

Первая половина шоу развлекательна; это музыкальный, но очень темный и болезненный спектакль. Я нахожу это, мягко говоря, тревожным, как мне нравится эта часть. То, как актеры одеты в мрачную одежду и убивают друг друга из-за таких несерьезных вещей, как ревность. Джерико замечает группу женщин-призраков в нескольких рядах слева от нас и пытается заставить меня присоединиться к нему, чтобы поздороваться с ними, но я качаю головой.

– Господи, хорошо, что ты умер, а то у тебя уже было бы пятнадцать детей, – ворчу я, когда он проносится мимо. Тот хохочет в ответ.

– Ты тоже мертв, приятель. Если ты не будешь жить сейчас, то когда? – невозмутимо говорит Джерико, прежде чем подходит к женщинам.

Я наблюдаю за его непринужденным поведением и за тем, как естественно он начинает разговор. Призраки очень приветливы и приветствуют его теплыми улыбками. Их взгляды скользят через его плечо и находят меня, интересуясь, не присоединюсь ли я к нему, но я резко отвожу взгляд.

Я еще глубже погружаюсь в свое кресло, остро ощущая тьму, окутывающую меня, когда сижу в одиночестве. Елина и Поппи внизу веселятся и подпевают так громко, как могут, потому что никто не может их услышать. Джерико развлекается, разговаривая с другими призраками, которых он, несомненно, приведет с собой домой позже.

А еще есть я.

В эти времена одиночества я думаю о них; мы втроем должны быть вместе.

Когда я уже собираюсь позволить темным мыслям о своем одиночестве завладеть мной, на сцене пробегает фиолетовая вспышка. Поднимаю подбородок, смотрю, глаза расширяются, и впервые с того дня, когда я увидел, как Уинн танцует под дождем в «Святилище Харлоу», мое сердце колотится.

На сцене танцует красивая женщина. Она не похожа ни на одного из актеров, одетого в серую, черную одежду; на ней прекрасное белое платье с розовыми лепестками роз, разбросанными по всему узору. Долгое разделение платья красиво развевается, когда оно величественно шатается из стороны в сторону, кружа при каждом шаге в такт музыке. Концы разорваны и потрепаны, что придает очень грустной сущности ее медленным, длинным движениям.

Я встаю со своего места и наклоняюсь поближе, очарованный скорбными движениями. Каждый ее шаг заставляет мое сердце биться быстрее и медленнее одновременно.

У нее есть пастельно-фиолетовая лента, которую она крутит в воздухе во время танца, и меня тянет к ней, как рыбу на приманку. Я должен подойти к ней поближе.

Я сбегаю по лестнице по две ступеньки за раз, спускаюсь на первый этаж, проталкиваясь сквозь толпу, чтобы попасть на сцену. Елина и Поппи замечают мою спешку; их брови удивленно поднимаются, когда они смотрят, как я бегу к сцене.

Неземная женщина откидывает голову назад в изящном финальном прыжке к краю сцены, а затем спускается вниз и кладет обе руки на мои плечи, как только я подхожу к краю.

Моя душа вспыхивает чем-то таким, что я не решался чувствовать уже полтора десятка лет. Ее фиолетовые волосы развеваются вокруг нас, когда инерция и сила тяжести с легкостью опускают пряди вниз, но ее глаза удерживают мой взгляд так же пристально, как солнце, проглядывающее сквозь пятнистые листья, ярко-коричневые с вкраплениями соблазнительного зеленого.

Она так же молода, как и я, и как это трагически.

Красивая, разрушительная и совершенно мертвая.