Текст книги "Шквальный ветер"

Автор книги: Иван Черных

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 25 страниц)

– И так будем жить – губернатор с женой-секретаршей?

– Ну зачем же? Разве я не в состоянии тебя прокормить? Работу ты бросишь, университет – дело твое.

– Учиться я не брошу.

– И правильно, – одобрил Валунский. – Заканчивай университет, а там видно будет.

Виктория снова помолчала.

– Но жить губернатору в однокомнатной малометражке...

– Этот вопрос я тоже продумал. Квартира будет. Хоромы не обещаю, но две комнаты с холлом и лоджией получишь.

Виктория ласково потеребила на его груди волосы и крепко поцеловала.

21

Гусаров вернулся домой уже за полночь – засиделся с Навроцким в ресторане, обсуждая произошедшее, затем заехали к своим любовницам, и с ними ещё пировали несколько часов.

Несмотря на позднее время Светлана не спала, вышла ему навстречу и ошарашила вопросом:

– Куда вы дели Русанова Анатолия? Что с ним?

– Ты что, белены объелась? – возмутился отец. – Я должен следить за твоим возлюбленным?

– Не надо следить. Но вы заманили его на корабль, и он из плавания не вернулся.

– А кто тебе сказал, что его брали в плавание?

– Ты же сам сказал, что видел его на корабле и что он не журналист, а мент.

– Правильно, говорил, – согласился отец. – Но только мы с тобой уехали, Русанов, или как там его, сошел с корабля.

– Неправда! – в отчаянии воскликнула Светлана. – Я целый день ему звонила, не отвечает. Значит, он не сошел с корабля.

– Значит, он уехал к другой женщине, – уже со злостью ответил отец. Ты исключаешь такую возможность?

– Исключаю. Он не такой прелюбодей, как некоторые...

– Ты забываешься, дочь! – резко прервал её Гусаров. – Я не обязан давать тебе никакие отчеты. Тем более о твоих сомнительных знакомых. Ты должна не о нем беспокоиться, а об отце, вокруг которого плетут интриги и расставляют всякие ловушки, чтобы посадить за решетку.

– Надо жить честно, тогда и бояться не придется.

– Много ты понимаешь. Это коммунисты для дураков придумали моральный кодекс, а сами врали без оглядки, брали взятки, пьянствовали, распутничали.

– Так ты от коммунистов унаследовал эти пороки? – съязвила дочь. – Но я знала и честных коммунистов. Тогда не было такого бардака, зарплату платили вовремя. А ты – мэр города, хозяин. А что делаешь для города, для своего народа?

– Ты стала агрессивная и злая, Светлана. Пора тебе замуж.

– Может, ты мне и мужа нашел?

– Родителям не безразлична судьба детей. Это ты идешь на поводу у моих врагов, а я хочу, чтобы ты была счастлива.

– И кем же ты решил меня осчастливить?

– Не иронизируй, я серьезно. Знаешь помощника Навроцкого Бурова?

– Не знаю, но видела. Самодовольная и бандитская рожа, как и у его командира. А как говорят, скажи мне, кто твой товарищ, я скажу, кто ты. Нет, милый папочка, подыщи этому доблестному офицеру другую партию. О Русанове ты, конечно, правду не скажешь. Но знай, если что с ним случилось, я молчать не стану.

Их громкий разговор разбудил мать. Она вышла из спальни заспанная, растрепанная, в длинном хлопчатобумажном халате, вылинявшим от стирки и протертым чуть ли не до дыр рукавами. У Светланы защемило сердце: отец довел мать до такого состояния, что она перестала следить за собой, опустилась и ко всему стала равнодушной.

– Иди спать, дочка, его не переубедишь, он – большой человек, мэр города. И разве у него такие советники, как мы? – сказала с грустью мать, беря Светлану за руку, чтобы увести в её комнату.

– Подожди, мама, – остановила её Светлана. – Я должна и тебе и ему сказать правду: мэром ему осталось быть недолго. И я боюсь за его судьбу.

– А ты не бойся, – усмехнулся Гусаров. – Твой отец не такой дурак, как ты думаешь. Он тоже умеет смотреть вперед и кое-что уже предусмотрел. А теперь и в самом деле пора спать, я чертовски устал. – Он был рад, что удалось уйти от трудного разговора о мнимом журналисте.

22

В образцово-показательную школу приехал элегантно одетый представительный мужчина лет сорока, назвался режиссером молодежной киностудии "Восходящая звезда" и попросил директрису показать ему всех девушек десятиклассниц для выбора на роль Анны Снегиной.

Галина Гавриловна была польщена, что выбрали именно её школу, и после занятий собрала десятиклассниц в спортивном зале.

Режиссер долго и внимательно осматривал каждую, просил пройтись, сделать книксен, сказать какую-нибудь фразу из классики или прочитать стихотворение и остановил свой выбор на Рите Сероглазовой, красивой и стройной девушке с густыми льняными волосами и большущими серыми глазами, соответствующими её фамилии. Она была не только хороша, грациозна, прошлась, будто проплыла лебедушкой из "Лебединого озера", она и поэму Есенина знала почти всю наизусть.

Подруги с завистью смотрели на нее, а Рита, когда режиссер сказал: "Замечательно. Это то, что нам надо", покраснела до ушей и не могла от радости и смущения вымолвить ни слова.

Семен Семенович, так звали режиссера, понимающе и по-дружески подмигнул ей с улыбкой и объявил, что теперь надо поехать в филиал киностудии, обговорить кое-какие формальности, взять сценарий, и он расскажет как надо "вживаться в образ".

Уже в машине Рита вдруг забеспокоилась.

– Боюсь, что родители меня не отпустят.

– А ты не говори им, куда едешь, – посоветовал режиссер. – Потом скажешь. А сейчас придумай что-либо насчет экскурсии или дискотеки с подружками.

Рита помотала головой.

– Я никогда не врала.

– В таком случае, не знаю как быть, – пожал плечами Семен Семенович. Надо было сказать в школе, я бы другую подобрал.

Лицо девушки снова запылало. Нет, она не хотела уступать другой.

– Скажите, а надолго придется там задержаться? – спросила несмело.

– Ты же понимаешь, это не школьный спектакль. Надо ввести тебя в курс дела, кое-что показать, подсказать. Завтра к вечеру вернешься. Ведь завтра выходной?

Рита закусила губу. Вот задача! Конечно, ей очень хотелось сняться в кино, да ещё в такой роли – Анны Снегиной. Такое раз в жизни бывает. Но родители, она была уверена, не пустят её. Хотя внешность Семена Семеновича не вызывала никаких подозрений – солидный, интеллигентный мужчина, в школе его все видели и знают, зачем он приезжал, мать все равно заподозрит неладное. Да и вообще она к артистам, спортсменам относится как к пустым, легкомысленным и развратным людям. И отчим мать поддержит, хотя не очень-то обожает падчерицу, впрочем, как и она его.

Что же делать? Рита продолжала кусать губы. Наконец решилась.

– Остановитесь у телефона автомата. Я позвоню родителям.

– Как ты решила объяснить?

– Как вы и советовали. Скажу, что едем на экскурсию на рудник "Касситерит". Нас действительно собирались туда свозить.

– Вот и отлично. Заодно и подружку близкую предупреди, чтобы не подвела.

Рита кивнула.

– Только я не переоделась, – озадаченно вздохнула Рита. – И с собой ничего не взяла.

– Там все есть, а чего нет, по пути купим, – пообещал Семен Семенович.

Действительно, свой роскошный просторный лимузин он остановил возле универмага, подождал, пока она звонила домой, потом повел в магазин. Остановился у отдела "Женская одежда".

– Выбери себе халатик. Там есть, но вдруг тебе не понравится или не по твоему размеру. Не стесняйся, считай это в счет аванса.

– Нет, нет, – замотала головой Рита. – Что я дома скажу?

Семен Семенович не стал её слушать, подозвал продавщицу и попросил подобрать девушке, – он кивнул на Риту, – самый лучший, самый красивый халат. Расплатился и повел в парфюмерный отдел. Теперь уже не спрашивая, купил французские духи с непонятным названием – о таких Рита и не слышала, – кремы, лосьоны и направился к выходу.

– А теперь заедем пообедаем, – объявил он категорично и пояснил: – Я сегодня ещё не завтракал. Да и ты, вижу, проголодалась.

В ресторане он сам ни грамма не выпил, и ей не предложил. Правда, пообедали вкусно и сытно, Семен Семенович оказался заправским гурманом, не скупился на дорогие блюда, заказал и красную икру, и салат из крабов, и отбивную из телятины.

В двухэтажный деревянный особняк в лесу они добрались уже затемно, и в падающем из окон свете деревья у дома, газоны вдоль дорожек, выложенные фигурными плитами, казались сказочно-красивыми. Поначалу, когда выехали за город и помчались по неширокой асфальтовой дороге в лесу, Рита забеспокоилась – не завезет ли её этот дядечка туда, куда Макар и телят не гонял. Но когда он попросил её почитать Анну Снегину, стал с увлечением рассказывать о будущем фильме, беспокойство её улеглось. Семен Семенович совсем не походил на насильников или бандитов: он был деликатен, предупредителен и даже нежен – настоящий режиссер, знаток человеческой души. И к концу рискованного, загадочного путешествия Рита прониклась к Семену Семеновичу полным доверием и симпатией.

Едва лимузин вкатил в ворота, их встретили двое молодых модно одетых мужчин, в темных костюмах, белых рубашках с галстуками. Оба чуть выше среднего роста, симпатичные, по-военному подтянутые. Один из них услужливо открыл дверцу и протянул руку девушке.

Когда Рита вышла из машины, Семен Семенович представил мужчин:

– Виталий Федорович, главный режиссер. Анвар Тимурович, оператор.

Рита назвала себя.

Она с удивлением и любопытством окинула взглядом главного: такой молодой и уже главный?

Виталий Федорович ей понравился: смуглолицый, худощавый – она страшно не любила толстых, какими видела режиссеров в передачах по телевидению, – с добрыми карими глазами.

– Зовите меня просто Виталий, – сказал он, беря Риту под руку и ведя в дом.

В большой прихожей, освещенной люстрой и канделябрами с одной стороны, где не было встроенных шкафов для одежды, на полу лежал толстый разноцветный ковер, такие Рита видела на стенах у зажиточных людей; и она в нерешительности остановилась у двери, боясь ступить на него грязными туфлями.

– Проходите, проходите, – подбодрил главный режиссер смутившуюся девушку. – Сейчас я дам вам комнатные тапочки. – Нагнулся и достал из обувного ящика красные, отороченные белым мехом так называемые тапочки, больше похожие на произведение искусства, чем на домашнюю обувку.

Смен Семенович помог Рите снять куртку, повесил её на вешалку, а когда она сунула ноги в мягкие, как пух, тапочки, Виталий Федорович снова взял её за руку и повел через большой зал с такими же цветастыми дорожками по широкой лестнице с деревянными перилами на второй этаж. Его сопровождал Семен Семенович. Оператор Анвар Тимурович где-то застрял внизу.

В комнате, куда привел Риту главный режиссер, был уже накрыт стол с разными винами и закусками. И Риту снова охватило беспокойство – к режиссерам ли она попала? Но, глянув на стены, увешанные портретами известных киноактеров, отогнала тревогу: если бы с ней собирались поступить плохо, Семен Семенович не стал бы афишировать себя.

Виталий Федорович заметил её настороженность и пояснил весело, повторив известный по фильму "Без вины виноватые" каламбур:

– Мы артисты, и наше место в буфете. Как иначе мы могли встретить будущую кинозвезду? Именно такой я и представлял себе Анну Снегину. Помните: "Мой мельник с ума, знать, спятил. Поехал, кого-то привез... Я видел лишь белое платье да чей-то привздернутый нос."

И Рита, поддавшись веселому настроению, дополнила: "Ну, сядем. Прошла лихорадка? Какой вы теперь не такой! Я даже вздохнула украдкой, коснувшись до вас рукой..."

– Браво! – зааплодировал Виталий Федорович. – Я же сказал, чем не Анна Снегина: белолицая, русоволосая, сероглазая и с чуть вздернутым носом истинная русская красавица. И правильно сказала: "Сядем." Прошу к столу. Вы, наверное, здорово проголодались.

– Не здорово, – ответил за неё Семен Семенович, – но от таких деликатесов не откажемся.

Виталий Федорович отодвинул стул и пригласил сесть Риту. Устроился рядом.

– Что мы пьем, что едим? – спросил с улыбкой.

Рита помотала головой и ответила смущенно:

– Я не голодна. И пить...

Виталий Федорович не дал ей закончить.

– Знаю, что любят молодые девушки. Шампанское – это банально и старо. А вот мартини – настоящий напиток юных красавиц. – И налил ей полный фужер. Себе тоже. Семен Семенович предпочел коньяк.

– Теперь и мне можно расслабиться, – заявил он.

Вино Рите очень понравилось – вкусное, ароматное и теплой, приятной волной растекающееся по всему телу. Ей стало легко и свободно, недоверие к этим интеллигентным, внимательным людям окончательно развеялось, и она, глядя на чисто выбритое, симпатичное лицо Виталия Федоровича, подумала, что такому и отдаться не зазорно. Подружки её давно хвастаются любовными приключениями, сексуальными познаниями, и Рита не раз просыпалась ночью от непонятного томления, от эротических снов, вызывающих желание; вольно или невольно стала заглядываться на красивых мужчин. Но она ещё боялась их, боялась этой желанной близости – мужчины были для неё чужими дядями. А среди сверстников ни один из мальчишек ей не нравился. Да и подружки о них отзывались с презрением: "Сопляки, только лизаться и умеют, а когда до дела доходит, расплескивают свою драгоценность на полпути к цели."

Виталию Федоровичу было лет тридцать, и по тому, как он ухаживал за ней, как бы невзначай касался то руки, то плеча, то даже груди, она поняла, что ловелас он порядочный, но это нисколько не смущало её, наоборот вызывало все больший интерес. И она, не стесняясь, пила вино, отвечала на его шутки, и когда Семен Семенович оставил их одних, а главный режиссер поцеловал её в губы, она не отстранилась, не попросила больше не делать этого.

Поцелуй его был нежным, долгим, и ей понравились прохладные чуть сладковатые губы, длинные, женственно-тонкие пальцы, коснувшиеся груди и вызвавшие трепет всего тела, и ей тоже захотелось погладить его обнаженную грудь, прижаться к нему и блаженствовать в объятиях этого красивого, сильного мужчины.

Он был настоящий режиссер, умный, чуткий, понятливый – сразу уловил её настроение и сказал полушутливо, загадочно, чем озадачил ее:

– Что ж, пора сделать первую пробу, посмотреть, насколько ты артистична и годишься ли вообще в актрисы. – И встал.

Холодок пробежал у неё по спине – а действительно, годится ли она в актрисы? Одно дело играть в школьном спектакле, и совсем другое – в кино. Тут каждый жест, каждый поворот головы и тела должны соответствовать образу героини. А она, несмотря на то, что почти наизусть знала поэму, представления не имела, какая была Анна Снегина и как её играть. Но ей очень хотелось сыграть эту роль – её сверстницы и сверстники от зависти бы лопнули, и никто не посмел бы подтрунивать над ней, отпускать колючие шпильки по поводу и без повода, которые она выслушивала не раз.

Она тоже встала и ждала, что ещё скажет Виталий Федорович и что заставит её делать. Голова кружилась, ноги держали плохо , и она с удовольствием легла бы спать.

– Помнишь сцену встречи Есенина с Анной, когда он вернулся в село? спросил Виталий Федорович.

В голове у Риты шумело, она с трудом стала вспоминать текст и прочитала невпопад:

"Когда-то у той вон калитки мне было шестнадцать лет, и девушка в белой накидке сказала мне ласково: "Нет!"

– Стоп, стоп, – остановил её режиссер. – Не то. – И прочитал сам: "Луна хохотала, как клоун. И в сердце хоть прежнего нет, постранному был я полон наплывом шестнадцати лет. Расстались мы с ней на рассвете с загадкой движений и глаз... Есть что-то прекрасное в лете, а с летом прекрасное в нас." А теперь представь себя на месте Анны. Ты приехала ко мне, школьному другу, который когда-то нравился тебе, но был, по тогдашнему твоему мнению, тебе неровней – и росточком Сережа не вышел, и ничем не был примечателен. Теперь он, то есть я, – известный поэт. Но и ты – знатная дама, побывавшая замужем. Вот мы посидели с тобой, выпили за встречу. Я по-прежнему тебе нравлюсь. Или это не так? – взял он её за плечи и пытливо заглянул в глаза.

– Так, – смущенно ответила Рита, опуская голову.

– А смущаться не надо. Ты получше меня разбираешься в любовных вопросах – я воевал, а ты, прости, занималась сексом, поэтому должна быть инициативнее, смелее. Обними меня за шею. Вот так, – он взял её руки и сомкнул их на своей шее. – Теперь поцелуй меня. Не так – страстнее, крепче. Теперь расстегни галастук, брось его куда-попало. Посмотри на кровать. Расстегни пуговицу на рубашке, просунь вот сюда руку. Чувствуешь, как бьется мое сердце? – Приложил руку к её груди. – И твое колотится. Значит, у нас все получится. Еще раз взгляни на кровать. Этим взглядом ты и меня подбодрила, теперь инициатива переходит в мои руки. Я веду тебя к кровати...

Она не сопротивлялась, не возражала. Он раздел её, потом сбросил свою одежду...

Сон её был зыбким и тревожным – слишком переволновалась, – да и Виталий (так он настоял называть его) часто просыпался, начинал ласкать и принимался за свое. У неё болела голова и внизу живота, потому она, наверное, не испытывала никакого удовольствия, но ей приятно было чувствовать, как шалеет от наслаждения режиссер, как нравится она ему, как с исступлением и неистовством он целует её груди, живот, лобок.

Крепко заснула она только под утро, но все равно услышала, как встал Виталий, надел спортивный костюм и, позвав Костю – наверное, ещё одного своего помощника, – открыл дверь.

– На улице дождь, – услышала она чей-то голос.

– Физзарядка не отменяется, – весело сказал Виталий, и две пары ног затопали по лестнице.

Рита задремала было снова. Вдруг что-то грохнуло, да так, что посыпались стекла.

Рита подскочила в страхе, гадая, что случилось, быстро стала одеваться. Кто-то ещё громко топал по лестнице, хлопнула дверь.

Рита выглянула в окно, но ничего не увидела – на улице было ещё темно и лил такой дождь, что даже деревья у дома расплывались в электрическом свете в однородную белесую сетку.

Она подождала немного и все же решилась спуститься вниз, узнать, что произошло. Только открыла дверь, как внизу раздались голоса:

– Осторожнее. Придерживай голову.

– Ему теперь все равно, – узнала Рита голос Семена Семеновича. – И Костю наповал. Надо звонить Андрею Федоровичу.

– Девку надо отправить, – посоветовал другой. – Не надо впутывать её в это дело.

– Ты прав, – согласился Семен Семенович.

Рита спустилась вниз и то, что увидела, ошеломило её, приковало к ступенькам: Семен Семенович и ещё какой-то мужчина несли окровавленное, безжизненное тело Виталия – от спортивного костюма остались ошметки и живот был распорот, из зияющей раны чуть ли не вываливались внутренности. Ноги у неё подкосились, и она опустилась на ступеньки.

Мужчины внесли тело Виталия в комнату на первом этаже и пошли за Костей. У того вместо головы осталось кровавое месиво. Его положили рядом с Виталием. Лишь после этого Семен Семенович поднялся к Рите.

– Вставай, девочка. Тебе надо уходить отсюда.

Ее удивил его спокойный, рассудительный голос, помогший ей прийти в себя.

– Что случилось? – спросила она, поднимаясь.

– Лучше тебе не знать, – глубоко вздохнул Семен Семенович. – И никому ничего не говори, иначе затаскают тебя по допросам, станет известно, чем ты тут занималась.

Он проводил её наверх, помог одеться и вывел на улицу.

– Дорогу помнишь?

– Я боюсь, – затрепетала Рита. – Темно.

– Уже девятый час, скоро рассветет, – возразил Семен Семенович. – И автобусы уже ходят. У тебя деньги есть?

Рита машинально кивнула.

– Проголосуешь, тебя подберут. Скажешь, в случае чего, была на даче у подруги в "Подлипках". А здесь оставаться тебе никак нельзя. Подожди, я принесу тебе что-нибудь от дождя.

Семен Семенович вернулся в дом и, спустя минуты три, принес ей зонтик. Проводил до дороги.

– Не бойся. Тебя никто не тронет. Это тут разборки между бизнесменами.

23

Был воскресный день, и Фонарин-старший, проснувшийся, как обычно, в восьмом часу, решил понежиться в постели, полежать ещё часок. Спать уже не хотелось, и он стал прикидывать, что надо сделать еще, чтобы протолкнуть Гавриила в мэры. С Валунским вопрос ясен, Гусарова он не жалует и предпочтет Фонарина-среднего, хотя и опасается усиления клана Фонариных... Надо кого-то ещё из авторитетных людей города купить, чтобы выступили по телевидению. Профессора медицины Шайдурова? Немало председатель объединения сделал для него, такое оборудование привез из Японии, что не каждая больница в Москве может похвастаться. Правда, мужик он своеобразный, как и все авторитеты, капризный, с большим самомнением, но подход надо искать. Его слово много значит...

Телефонный звонок прервал его размышления.

Он включил настольную лампу, взял трубку стоявшего рядом на тумбочке телефона. "Кому это приспичило беспокоить меня в такую рань," – подумал с неудовольствием, и ответил грубо.

– Слушаю.

– Беда, Андрей Федорович, – узнал он голос Семена Семеновича, телохранителя Виталия. – Приезжайте немедленно сюда.

– Да что случилось? – рявкнул Фонарин-старший, не любивший длинных и непонятных докладов. – Говори обстоятельно.

– Виталия убили... и Костю. На физзарядку они выбежали, а у дома к дереву мина радиоуправляемая была прикреплена. Обоих наповал.

Сообщение было настолько неожиданным, что Андрей Федорович с минуту не мог вымолвить ни слова. Наконец пришел в себя, ответил: "Еду" и быстро стал одеваться. Позвонил шоферу, брату Гавриилу, и пока они ехали, выпил рюмку коньяка, чтобы окончательно успокоиться, побрился. К машине вышел собранный, с четко заработавшими мыслями. Двое телохранителей уже поджидали его.

Гавриил выглядел сильно подавленным, но, глянув на старшего брата, тоже взял себя в руки и, когда машина тронулась, спросил:

– Думаешь, чьих это рук дело?

– Догадываюсь, – коротко ответил Андрей Федорович. – Разберемся. Никуда они, сволочи, от нас не уйдут.

Он действительно догадывался. О том, что Виталий живет на даче, у друга, находящегося за границей, знали немногие: сами братья, шофер, начальник службы безопасности объединения Устьянец да телохранители. Телохранителей Андрей Федорович сразу сбросил со счета – никто из них не пожелал бы себе смерти. Оставались двое: начальник службы безопасности да шофер, который, давно заметил Андрей Федорович, работал на Устьянца.

При последних словах лицо шофера, выражавшее сочувствие, будто окаменело, и глаза беспокойно забегали по дороге, стараясь не смотреть на шефа, сидевшего рядом. Это тоже не ускользнуло от внимания Фонарина-старшего. Шофер, конечно, роль киллера не исполнял, но знать кое-что должен...

Братьев встретил Семен Семенович, провел в комнату, где лежали Виталий и Константин. Осмотрели внимательно трупы, вышли на улицу к сломленному дереву, где произошел взрыв.

– Дождь смыл все следы, – пояснил Семен Семенович. – Но откуда велось за домом наблюдение, мы установили. Вон под тем деревом вдавленные в грязь листья. Там он прятался от дождя и выжидал.

– Надо вызвать Устьянца, – высказал предположение Гавриил.

– Успеем, вызовем, – сурово ответил Андрей Федорович. – А пока позови шофера.

– Поль, давай сюда! – крикнул Гавриил и махнул рукой.

Шофер с редким именем Поль, лысый, небольшого роста мужичок, нехотя и долго выбирался из кабины. Подошел к Хозяину с полной покорностью и обреченностью на лице. Но на всякий случай сунул руку в карман, где лежал пистолет.

Андрей Федорович сделал вид, что не обратил на это внимания, молча пошел в дом, и все потянулись за ним. Со второго этажа спустился третий телохранитель Виталия, отдыхавший после ночного дежурства. Вошли в комнату, где лежали трупы. Фонарин-старший взял стул и, недобро глянув на шофера, приказал:

– Дай сюда пистолет.

Шофер беспрекословно выполнил команду.

Хозяин повертел пистолет в руке.

– Садись!

– Да я,.. – замямлил было тот, но Хозяин прикрикнул:

– Садись, я сказал.

Ноги у Поля затряслись, и он поспешил выполнить приказание.

– А теперь рассказывай все как на духу. Иначе ты меня знаешь...

– Да я что?.. Я ничего...

– Анвар, сними с него штаны, – приказал Хозяин.

И тот, ловко заломив назад шоферу руки, защелкнул на них наручники и прикрепил к стулу. Одним движением сорвал брюки.

– Знаешь самое больное место у человека? – спросил Андрей Федорович и, не дожидаясь ответа, пояснил: – То, которое доставляет самое приятное наслаждение...

– Не надо, – залепетал Поль, покрываясь потом. – Я все скажу. Все, что знаю. Но я ни в чем не виноват. Устьянец заставлял меня передавать ему все ваши разговоры, рассказывать, с кем встречались. Сам подслушивал по радио...

– Как это? – удивился Фонарин-старший.

– Он часы с микрофоном подсунул вам.

– И чего он хотел?

– Не знаю. Наверное, занять ваше место. Он не раз высказывал недовольство, что сами вы гребете баксы лопатой, а кто служит вам верой-правдой, крохи даете.

– И тебе я мало платил? – взъярился Андрей Федорович.

– Пощадите, я и впредь буду служить...

– Почему же ты раньше молчал? – прервал его Хозяин.

– Боялся. Он пригрозил: в случае чего, ни меня, ни семью не пощадит.

– Вызывай Устьянца, – кивнул Гавриилу Андрей Федорович.

– Что ему сказать?

– То и скажи: что убит Виталий. Пусть немедленно приезжает сюда.

– Наверняка он заявится не один, – предостерег Гавриил.

– Ничего, и дружков его встретим.

Пока Гавриил звонил, Андрей Федорович приказал телохранителям установить мины в местах, где Устьянец обычно ставил машину, и к тому самому дереву, где погиб Виталий и его телохранитель. Провода к ним тщательно замаскировали.

– Устьянца пропустишь, – обратился он к Семену Семеновичу. И пояснил: – Если он из машины выйдет один. Если с дружками – нажмешь кнопку. Но скорее всего он выйдет один. Потом, когда долго его не будет или произойдет что-то иное, кто-то ещё выйдет из машины, проверить. Поравняется с деревом, нажмешь обе кнопки...

Ждали долго, более часа, хотя езды из Приморска к даче было около получаса. Значит, Устьянец созывал надежных дружков, тщательно готовился к встрече и предусмотрел многие варианты. Догадаться, что Хозяин заподозрил его, было немудрено: у председателя объединения, как и у начальника службы безопасности, были свои осведомители и шпионы.

Тщательно готовились и братья Фонарины. Двоих телохранителей, что прибыли с Андреем Федоровичем, спрятали на мансарде и в сарае, откуда был отличный обзор и можно было стрелять и по машине и по дорожке, если кому-то удастся выскочить и броситься к дому. Семен Семенович и Анвар остались рядом с братьями и должны были прийти на помощь, если выйдет затруднение с обезоруживанием Устьянца.

Не зря Андрей Федорович возглавлял фирму и во многих стычках с конкурентами выходил победителем, многое сумел он предусмотреть и на этот раз: машина Устьянца, несмотря на тонированные стекла, сквозь которые нельзя было рассмотреть, сколько человек внутри, по низкой осадке выдавала, что салон её загружен под завязку. И остановилась она почти на том самом месте, где предполагал Андрей Федорович. Правда, развернулась к городу. И вылез из неё Устьянец один. А шофер опустил стекло дверцы, чтобы в случае чего можно сразу открыть огонь.

Встречать начальника службы безопасности никто не вышел, и он не торопился в дом. Остановился у сломленного взрывом дерева, пристальным взглядом опытного сыщика осмотрел дорожку, где ещё виднелись следы несмытой дождем крови. Повертел вокруг головой и, наконец, направился к двери. Когда он вошел в комнату и увидел братьев Фонариных, сидящих с непокрытыми головами у трупа брата, на лице его отобразилось сочувствие. Он чуть заметным кивком поприветствовал их и остановился невдалеке, молча осматривая убитых, потом комнату. Остановил взгляд на лице Фонарина-старшего, выражавшего скорбь и отчаяние. И облегченно вздохнул он в не подозрений.

– Кто, думаешь? – спустя некоторое время спросил печально Андрей Федорович.

– Будем искать, – горячо заверил Устьянец. – Все вверх дном перевернем, но найдем.

– Садись, – кивнул Хозяин на стоявший рядом стул.

Не успел начальник службы безопасности коснуться задом сиденья, как мощным ударом в переносицу был опрокинут на пол. Когда он пришел в себя, почувствовал крепкие путы на руках и на ногах. Он понял все и попытался крикнуть. Но тут же рот его был закрыт тряпкой.

– Не ори, никто тебе не поможет, – предупредил Фонарин-старший. – Мы кое-что знаем. Лучше назови заказчика и исполнителя.

Устьянец замычал, и Андрей Федорович убрал с его рта тряпку.

– Клянусь, не знаю. Но я найду их, – проговорил Устьянец со злостью. Развяжи меня.

– Врешь. Если ты к этому делу не причастен, зачем привез с собой дружков?

– Мы... мы просто решили поехать поразвлечься.

– В тот момент, когда совершено убийство одного из руководителей объединения, за жизнь которых ты отвечаешь лично?

– Я не знал...

– И снова врешь. Гавриил сообщил тебе о случившемся...

Допрос прервали прозвучавшие один за другим взрывы. Братья метнулись к окнам. А с мансарды уже гремели выстрелы.

Из-за дыма, окутавшего машину, Андрей Федорович плохо видел. Но, видимо, кто-то в ней остался жив – с улицы по окнам полоснула автоматная очередь. Гавриил ойкнул и грохнулся на пол.

– Что с тобой? – бросился к нему Андрей Федорович.

– Плечо... В плечо, гад, попал... Из-за машины.

– Потерпи, я сейчас.

Андрей Федорович ползком добрался до наружной двери. Там уже находился Семен Семенович и вел огонь из карабина.

– В лесу, падла, скрылся. С автоматом.

С мансарды спустились телохранители и, крикнув: "Там один остался", выбежали на улицу и устремились в лес.

– Не дайте уйти, – крикнул Семену Семеновичу Фонарин-старший и вернулся к брату. Тот постанывал, зажав плечо рукой, сквозь пальцы которой текла кровь. Андрей Федорович подошел к аптечке, висевшей на стене, и, взяв бинт, стал перевязывать рану.

24

Севостьян собрался ехать на обед, когда из управления внутренних дел раздался звонок. Дежурный по управлению сообщил, что только что в третье отделение милиции позвонила девушка, не пожелавшая назвать себя, и сообщила об убийстве на непонятно чьей даче, на З7 километре находкинского шоссе, режиссера киностудии Виталия Федоровича. Фамилию, сказала она, к сожалению, не знает. Туда выехала оперативная группа.

Севостьян мало кого знал с телестудии, а с киностудии и вовсе ни о ком не слыхал. Но дело, видно, серьезное, надо ехать.

На месте происшествия уже стояло несколько машин, и опергруппа с кинологом, суд-медэкспертом, прокурором, следователем и тремя понятыми заканчивала работу. То, что увидел Евгений Павлович, походило не на убийство, а на поле сражения: обгорелая машина, один труп в салоне, другой около нее, выбитые окна двухэтажного особняка, труп около дерева и ещё два в комнате, раненый Фонарин-средний.

– А кто из них режиссер? – поинтересовался Севостьян.

– Режиссера среди убитых нет, – ответил следователь. – Виталий Федорович – младший брат Фонариных. Видимо его имела в виду звонившая девушка. Почему она приняла его за режиссера, приходится только догадываться. Возможно и арестованные подскажут, – кивнул он на стоявших под охраной в сторонке Фонарина-старшего, его телохранителей, начальника службы безопасности и шофера.