Текст книги "Шквальный ветер"

Автор книги: Иван Черных

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 25 страниц)

– Слава Богу, нет.

– Не зарекайся, детка, ещё побываешь, – заверил Абдулла. – Рожать надумаешь, или консультация какая понадобится. В Баку не так просто найти хороших специалистов. А у дядюшки Нагиева на Гаджиева они есть. Он и сам хороший врач, можешь мне поверить, и во многом может помочь.

– Это ваш родственник? Или, может, сосед? – кивнула она на Валентина и задержала на нем пытливый и более приветливый взгляд.

– Немножко не угадала. – Абдулла встал, непонятно откуда у него в руках появился небольшой красочный буклет, на котором Валентин успел рассмотреть лишь чашу со змеиной головкой и фамилию "Нагиев". – В Баку многие знают доктора Абдуллу Нагиева. К нему едут лечиться и из других городов Азербайджана. Дарю тебе этот буклет как пропуск. Для такой красавицы я готов сделать все возможное и невозможное.

Проводница взяла буклет, полистала. Усмешка исчезла с её лица, оно стало серьезным, сосредоточенным.

– Кажется, я слышала о вас, – сказала в задумчивости. – Вы по телевизору выступали?

– Выступал, дорогая. И не раз. Вот видишь, значит, мы найдем общий язык?

Девушка молчала, покусывая губу:

– Уже поздно, даже не знаю...

– А кто сказал, что ночь – плохое время? – более активно перешел в наступление Абдулла. – Ночью звезды горят, ночью ласки дарят, ночью все о любви говорят, – пританцовывая, продекламировал он слова известной в свое время песенки. Затем, как фокусник извлек одним движением из кармана стодолларовую купюру и протянул проводнице. – Это аванс. Приведешь красивую подружку, получишь еще. Мы ждем вас.

Девушка чуть помедлила и, отвернув глаза от Валентина, взяла деньги.

– Хорошо, я позову Таню из соседнего вагона.

– А тебя как зовут?

– Зара.

– Ты армянка?

– Наполовину. Отец у меня абхазец.

– А Таня?

– Таня русская.

– Отлично, – хлопнул в ладоши Абдулла. – Зови Таню! Ждем вас...

– Ну ты даешь! – усмехнулся Валентин, едва за проводницей захлопнулась дверь. – Я думал, вот сейчас она тебя отбреет. Ан нет, даже подружку согласилась привести.

– Э-э, Валя! – обнял за плечи Абдулла бывшего однополчанина. – Ты плохо знаешь женщин. А мне достаточно раз взглянуть, чтобы понять, кто чего хочет и чего стоит... Только чур уговор – русская моя.

– А если она страшненькая?

– Все равно. Ты бери Зару. Она на тебя глаз положила. Я видел.

– Ну психолог! – покачал головой Валентин. – А чего это тебя на славянок потянуло?

– Э-э! – Абдулла погрозил пальцем. Секрет, друг мой, секрет. Но если ты не станешь соперничать, так и быть открою тайну. Знаешь, у нас есть такая пословица: джигит не собака, на ворон и на кости не бросается, ему подавай белую кобылицу. Вот так. А своих... у меня и в гареме хватает.

– В гареме?! – широко раскрыл глаза Валентин.

– А что тут такого? Не забывай, Абдулла – потомок знатного хана Нагиева. Его, кстати, тоже Абдуллой звали. Вот у того Абдуллы был гарем так гарем – сто красавиц, разных мастей из всех волостей! А у меня пока десяток. Правда, тоже ничего кобылицы, молодые, резвые. Приедем, сам увидишь.

– Ты же, помнится, собирался жениться? – Валентин никак не мог взять в толк, разыгрывает его друг или говорит правду. То, что он всегда был похотлив, Валентин знал. На Дальнем Востоке редкая из женщин, приходившая к Абдулле на прием, не побывала потом у него на квартире. В гарнизоне он был единственный врач, к которому обращались и офицерские жены, и местные молодицы. Нагиев не только лечил от всяческих недугов, но и освобождал не желавших рожать от плода.

– Собирался и женился! – с улыбкой кивнул Абдулла. – Но жена есть жена, её надо беречь. Она для семьи, для потомства, а для души – кобылицы. Покатался на одной, на другой – хорошо!

– Да ты совсем стал циником, – хмыкнул Валентин. – А как относится к этому жена?

– При чем тут она? – посерьезнел Абдулла. – Я её кормлю, пою, одеваю, забочусь обо всем. А как деньги зарабатываю, чем занимаюсь, не её дело. Она знает это и никогда не спрашивает, где я был, с кем, если я сам не расскажу ей.

– Хорошая жена. И ты никогда не интересовался, волнуют ли её твои отлучки?

– Зачем? Наши кавказские женщины тем и отличаются от ваших, что не пытаются сесть на шею мужу и помыкать им, как мулом. Их дело – рожать детей и воспитывать их...

Разговор прервал стук в дверь. Вошла Зара, ведя за собой крупную русоволосую женщину лет тридцати.

– А вот и мы, – сказала она и отступила к полке, чтобы представить во всей красе свою подружку. – Знакомьтесь, Татьяна.

Абдулла браво подскочил и протянул женщине руку. Та тряхнула её по-мужски. Нагиев расплылся в улыбке:

– Вот это женщина! "Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет!"

Да, рука Татьяны была жесткая и сильная – это Валетин ощутил по тому, как она стиснула его ладонь.

– Присаживайтесь, – пригласил Абдулла Татьяну на свою полку. – Сейчас мы все организуем. Как насчет коньяка? – обратился он к Заре.

– Если вас устраивает, – усмехнулась девушка, видимо, представив невысокого Абдуллу рядом с этакой секс-бомбой.

– Не только устраивает, – расцвел Нагиев. – У меня просто нет слов.

...Через полчаса в купе пир шел горой. Татьяна, как оказалось, обладала не только мужской комплекцией, но и пила по-мужски – одним глотком осушая рюмку за рюмкой и не пьянея, а лишь становясь бесцеремоннее и развязнее.

Абдулла заводился, обещая устроить Татьяне такую ночь, какую она не испытала и в медовый месяц, предлагал пари, кто запросит пощады первым. В конце концов они ударили по рукам. – Только, чур, свет не выключать, предупредила Татьяна. – А то я видела, ты уже двух дублеров подготовил, что отираются за дверью.

Валентин и Зара от души расхохотались: за дверью действительно маячили телохранители Абдуллы, располагавшиеся в соседнем купе.

– Пойдем ко мне, – предложила Зара Валентину. – Не будем им мешать.

Действительно, пора было расходиться – четвертый час ночи, – и у Валентина слипались глаза: сказывалось дорожное напряжение, да и в столице он целый день слонялся без толку, почти не присев передохнуть. Он, пожалуй, отказался бы и от любовных утех соблазнительной горянки, но не хотелось терять свое мужское достоинство в глазах в общем-то нравящейся ему женщины...

В свое купе Иванкин вернулся в шестом часу утра. Татьяны там и след простыл. Абдулла храпел на весь вагон, как после утомительного, тяжкого труда. Его сон по-прежнему охраняли двое крепких, знающих свое дело молодцов.

6.

6.

Установить летчиков, нанесших ракетно-бомбовый удар по Чирчику, Русанову труда не составило. Взглянув на плановую таблицу боевых вылетов и время нанесения удара, он безошибочно вычислил капитанов Мельничкова и Кудашова. Летчики и не отпирались: да, врезали по "духам", накрыли их в кирпичном полуразрушенном домишке, откуда постоянно обстреливались наши вертолеты, возвращавшиеся с задания. Мельничков и Кудашов специально оставили по паре ракет на обратный путь, чтобы наказать тамошних дудаевцев. А то, что убиты при этом двое мирных жителей и ребенок, – вранье чистой воды: не могла хорониться семья там, откуда постоянно велся огонь. А если все же она там оказалась, значит, стрелял по "вертушкам" сам глава этой семьи.

Русанов понимал, что летчики правы, но когда он доложил о сути конфликта генералу Водовозову, тот после недолгого раздумья сказал:

– Зарубежные наблюдатели и пресса подняли большой шум вокруг этого дела. Летчики не имели права стрелять по аулу. В общем, проведи расследование по всем правилам, без скидки на смягчающие обстоятельства. И возбуждай уголовное дело.

– Но, Иван Петрович, они не нападали, а оборонялись. Я сам видел пробоины в их машинах, – горячо запротестовал Русанов.

– А ты не заметил, откуда стреляли? – саркастически хмыкнул генерал.

– Но зачем бы им...

– Ты много стал задавать ненужных вопросов, Анатолий Иванович. Дело принимает политический оборот, а ты о пробоинах. Выполняй распоряжение! О результатах расследования доложишь по полной форме...

Политический оборот... А люди, выходит, не в счет. Мельничков и Кудашов, по отзывам командиров и товарищей, отличные боевые летчики, а засудят их не за понюх табаку. Уволили же Иванкина именно так. Ну нет, этих ребят Русанов властям не отдаст. Он сам поедет в Чирчик и докажет, что летчики разбомбили отнюдь не беззащитный мирный дом, докопается, стала ли семья жертвой ракетно-бомбового удара или погибла совсем не здесь и не в результате налета.

7.

Не думал Валентин, не гадал, что снова когда-нибудь доведется сесть за рычаги вертолета, такого же, как те, на которых летал на Дальнем Востоке, в Афганистане. Нагиев не хвастал – у него такое хозяйство, что Валентин удивился, как он вообще справляется с ним: поликлиника, три больницы, ликеро-водочный и винно-коньячный заводы, фармацевтические лаборатории, три аптеки и три магазина, четыре вертолета Ми-8. Абдулла ещё мечтает прибрать к рукам местную нефтедобывающую компанию. Судя по тому, как он умело всем руководит, по его доходам, он осуществит задуманное. Не соврал, кажись, и о гареме: Валентин собственными глазами посмотрел танец полуобнаженных наложниц, послушал их пение. Настоящий ансамбль, не всякий профессиональный сравнится мастерством. И девицы как на подбор – стройные, красивые, пластичные.

Побывал Валентин и дома у Абдуллы, познакомился с женой. Если в гареме у него жрицы красоты, то Рая – так звали супругу – сама богиня.

Абдулла с усмешкой наблюдал за другом, довольный произведенным впечатлением. Сказал весело:

– Разрешаю ухаживать. Но не больше. А хочешь, найду и тебе такую красавицу.

– Спасибо, – поблагодарил Валентин. – Но я к тебе приехал не свататься, а летать.

– Что ж, летай!..

Год Иванкин не сидел в пилотском кресле, не держал в руках рычаги управления. Кое-что уже подзабылось. При таком перерыве в летной практике в полку замучали бы тренировками на тренажере, а тут сел инструктор, пожилой азербайджанец, лет под шестьдесят, махнул рукой: вперед, взлетай!

Валентин увеличил обороты двигателей и плавно подал вверх рычаг "шаг-газа", заставил машину тронуться с места и тут же оторваться от земли.

Грудь переполнилась радостью: Ми-8 повиновался ему как и прежде, послушно набирал высоту, реагировал на малейшие его команды, как хорошо дрессированный и понимающий своего хозяина зверь, чуткий и послушный и в то же время требующий максимума внимания и спартанской выдержки. Ошибок этот железный зверь не прощает. Тем радостнее было сознавать Валентину себя снова летчиком, дышать воздухом неба.

Он дважды слетал с инструктором, и тот остался доволен, по-отечески похлопал Валентина по плечу:

– Можешь принимать экипаж.

Второму пилоту было около тридцати. Хмурый на вид и немногословный, он производил впечатление недовольного своим положением человека. Вероятно, так оно и было: летает пятый год, а все на правом сиденье. А тут какой-то русский свалился неизвестно откуда и сразу – командир экипажа. Плохо, конечно, когда в одной кабине нет единодушия, когда кто-то чем-то недоволен, но Валентин не волен здесь ставить какие-то условия, да и для начала не стоит обращать внимания на чьи-то непонравившиеся черты характера. Чтобы по-настоящему узнать человека, с ним, говорят, надо пуд соли съесть. Возможно, и Махмуд окажется не такой букой.

Бортмеханик Сайфутдин, немолодой мужчина и тоже служивший, как и Махмуд, в ВВС Советского Союза, был совсем другим человеком – общительным, веселым, компанейским. Он сразу предложил спрыснуть знакомство. Они посидели с час в чайхане, распили бутылку коньяка, поболтали о политике (говорил в основном Сайфутдин), поругали Эльчибея, чуть не погубившего страну, и разошлись по домам. Дом, правда, у Валентина был своеобразный комната в двухкомнатной квартире у энергичной поджарой старушки-азербайджанки, обязавшейся кормить квартиранта завтраками и ужинами, убирать за ним и обстирывать за небольшую плату, о которой с ней договорился Абдулла. Это на время. Позже работодатель обещал разместить друга более комфортабельно.

И жилье, и старушка вполне устраивали Валентина: она была внимательной, заботливой и относилась к квартиранту скорее как к сыну. Свой-то родной сын – тоже военный, танкист, старший лейтенант, погиб в Афганистане перед самым выводом оттуда войск...

Вхождение Валентина в должность закрепилось на второй же день: Абдулла вызвал его и сказал, что надо лететь в Чечню, доставить туда медикаменты и продовольствие, за которые Джохар Дудаев уже заплатил.

– Посадка южнее Ведено, – Абдулла ткнул в точку на крупномасштабной карте. – Махмуд уже летал по этому маршруту и расскажет особенности подробно. Там вас заправят. Если будет какой-то груз, заберете. Вылет завтра на рассвете. Потом, возможно, придется летать ночью. Так что получше изучи местность.

До чеченской границы двигались, можно сказать, напрямую, обходя лишь горы. Летели на малой высоте с крейсерской скоростью, экономя топливо. День был по-весеннему теплый и тихий, яркое солнце, отражаясь от приборной доски, слепило глаза.

Валентин испытывал настоящее блаженство: полет – это его стихия, его призвание, состояние его души. Без неба он чувствовал себя оторванным от жизни. Все-таки есть, наверное, Бог, увидел его страдания и послал – в который раз! – ему удачу: свел в многомиллионном городе со старым другом Абдуллой, повернувшим на сто восемьдесят градусов курс его жизни.

Да, встреча с Нагиевым – это настоящая удача. Здесь, в чужом городе, в котором он никогда не бывал, в чужой стране с чужой речью, он нашел приют, уважение, кусок хлеба. Да какой ещё кусок! Не сухой и даже не черствый, а с маслом и с черной и красной икрой. Правда, вот этот полет в Чечню вселял в душу беспокойство. Нет, он не боялся, что его могут сбить, захватить в плен. Он просто не хотел видеть войну, где убивают своих же людей, недавно живших бок о бок под одной крышей. Там же обыкновенным простым людям, русским и чеченцам, нечего делить, не из-за чего воевать: земля полита потом и тех и других, вместе сеяли и пахали, вместе строили нефтеперегонный завод, вместе пользовались плодами труда... И вот теперь стреляли друг в друга.

Миссия с гуманитарной помощью, конечно, доброе дело, но кто дает гарантию, что вместе с медикаментами и продовольствием вертолет не везет в Чечню и оружие?..

Внизу проплывали долины, уже покрытые зеленью, цвели сады. Весна прекрасное время года, только бы радоваться, наслаждаться пробуждением природы, её красками. А тут люди уходят в горы, где безопаснее, а оттуда совершают набеги, мстят своим противникам, вспоминают старые обиды, прежние потери. Как будто молодое поколение должно отвечать за ошибки и преступления своих предков...

Бортмеханик, он же радист, не снимает с головы наушники, прослушивая эфир, но сам пока на связь не выходит, чтобы не запеленговали. Второй пилот сосредоточен, временами отрывает взгляд от приборной доски, сверяет местность с картой и молчит. Будто в кабине, кроме него, никого нет.

Валентин тоже наблюдает за землей. Пейзажи довольно однообразные: горы слева, горы справа, а у их подножия селения, похожие одно на другое. Чтобы запомнить такой маршрут, надо слетать по нему не один раз. Впрочем, на Дальнем Востоке было сложнее – там тайга и вовсе без характерных ориентиров, но он научился определять место по, казалось бы, неуловимым признакам.

Дудаев, говорят, очень благосклонно относится к русским, перешедшим на его сторону. Но Иванкину эти люди непонятны: какими бы благими намерениями они ни руководствовались, все равно выходило, что это предатели. Ведь присягали одному, а в услужение идут к другому. Валентин предателем быть не хотел. Тем более не хотел, чтобы выяснилось, что он, Иванкин Валентин Васильевич, жив и скрывается в Чечне под фамилией Ахтырцева.

Не зря говорят, что сердце зачастую предчувствует беду. Правда, это была ещё не сама беда, но неприятность для Валентина большая. Чего он опасался, то и случилось: их вертолет встречал сам Дудаев со свитой полевых командиров и в окружении иностранных журналистов, которые сразу защелкали камерами, фотоаппаратами. Как Валентин ни старался остаться в тени, куда ты денешься от настырной журналистской братии?!

Дудаев благодарно пожимал руки всем членам экипажа, улыбался, говорил на турецком и русском теплые слова. Как Валентин и предполагал, генерал узнал в нем русского (а, возможно, его проинформировали заранее). И пока боевики занимались разгрузкой вертолета, Дудаев пригласил Иванкина в землянку, точнее подземный бункер, где был накрыт стол с дорогими винами и закусками. Стены и пол бункера застилали ковры, потолок был обшит фигурной вагонкой – все, как в просторной, обставленной необходимой мебелью квартире: стол, диван, сервант, книжный шкаф. За исключением окон да электрического освещения, которое заменяли керосиновые лампы.

– Присаживайтесь, – жестом гостеприимного хозяина пригласил генерал летчика к столу. – Надеюсь, с вылетом вы торопиться не будете, отдохнете до утра, потому можно расслабиться, выпить бодрящего напитка. Что предпочитаете – наш чеченский коньяк или русскую водку?

Валентин мельком взглянул на свои наручные часы – шестой час. Да, вылет придется перенести на утро: пока разгрузят, пока заправят топливом, а ночью лететь в горах удовольствие ниже среднего.

– Подождем второго пилота и бортмеханика, – сказал Валентин, усаживаясь на предложенный стул.

– О них позаботятся, – махнул рукой Дудаев, давая понять, что ему хочется с глазу на глаз побеседовать с командиром экипажа. Налил в рюмки водку, в другие коньяк. – Берите без церемоний. Мы же оба – летчики. – Он взял рюмку с коньяком и выпил. Валентин, зная щепетильность кавказцев, тоже выпил коньяк.

Дудаев закусил долькой лимона и спросил:

– Как долетели? Как работала техника?

Он знал, что больше всего беспокоит в полете.

– Все хорошо, – ответил Валентин. – И погода благоприятствовала, и техника работала как часы.

– Никто не пытался вас перехватить? С земли не обстреливали?

– Нет. Мы шли на малой высоте, радары нас не засекли, а ваши люди, наверное, были предупреждены.

– Да, мои солдаты знают, в какие самолеты и вертолеты стрелять. Но в отдаленных аулах могут ошибиться. Вы давно у Нагиева служите?

Валентину не хотелось о себе распространяться, и он ответил уклончиво:

– Не очень. Но мы знаем друг друга давно.

– Это хорошо. Абдулла – замечательный человек, помогает нам много. Я кое-что ему передам и захватите на обратном пути троих тяжело раненных. Абдулла их подлечит, поставит на ноги. Закусывайте, поговорить мы ещё успеем. Кстати, журналисты хотели бы взять у вас интервью, вы не против?

– Против, – категорически ответил Валентин. И пояснил: – Я сделал первый полет к вам, и он ни в коем случае не связан с моими политическими убеждениями.

– Вы хотите сказать, что не сочувствуете чеченскому народу, борющемуся с оккупантами?

– Я сочувствую чеченскому народу, как и русскому. Они оба несут бессмысленные потери в этой войне. Вы правы – я бывший военный летчик, воевал в Афганистане. Нам говорили, что мы выполняем интернациональный долг. Но разве можно отдавать долг человеческими жизнями?

– Можно! – вдруг воскликнул Дудаев, воздев палец кверху. – Наша жизнь ничего не будет стоить, если мы не обеспечим своим детям свободу. У вас есть дети?

– Пока нет.

– Вот когда будут, вы меня поймете. Да, война – страшное испытание. Но разве Дудаев ввел свои войска в Россию? Разве Дудаев бомбит мирные села, расстреливает мирное население? Все честные люди подняли голоса в защиту Чечни, и многие русские сочувствуют нам и помогают, отдают жизнь за свободу чеченского народа. Значит, есть на земле ценности дороже самой жизни.

Валентин хотя и немало слышал о Дудаеве, да и боевые действия в Чечне подтверждали его незаурядные командирские способности, во многом был с ним не согласен, но спорить в гостях считал бестактным и продолжал молча слушать монолог генерала, который распалялся все сильнее:

– Вы сверху видели, сколько разрушено, сожжено домов? Люди живут в холоде, голодают, у них не осталось ничего, кроме земли, на которой они родились, и за эту землю они будут биться до последнего. Нам ничего не надо, кроме свободы, и пока российские войска не будут выведены, мы будем сражаться!

Наконец запас его красноречия подиссяк, он глянул на стоящих у двери телохранителей, как бы спрашивая: "Ну, как я прочистил мозги этому русскому?", и удовлетворенный их немым одобрением, снова наполнил рюмки.

– А этот тост я поднимаю за вас, за всех, кто сочувствует нам и помогает. За нашу дружбу. – Он чокнулся с Валентином и стал пить маленькими глотками, смакуя напиток. Глянул на часы:

– Извините, дела. Вечером, надеюсь, мы ещё поговорим. А интервью журналистам – дело ваше, не желаете... – Он развел руками и пошел к выходу.

Не успела закрыться дверь, как откуда-то появился бородатый боевик в камуфляжной форме с зеленой повязкой на лбу, чем-то похожий на Шамиля Басаева.

– Аслан Магарамов, – представился он. – Может, у вас есть какие-то просьбы, пожелания? Не стесняйтесь.

– Просьба одна: заправить вертолет и обеспечить его охрану. На рассвете мы улетим.

– Все будет сделано. Мне приятно видеть русского летчика, доставившего нам медикаменты и продовольствие, и я с удовольствием выпью с вами. – Он взял рюмку с водкой и кивком пригласил Валентина сделать то же.

Иванкину пить не хотелось – трехчасовой полет по ущельям, да ещё после длительного перерыва, вымотал его. Он захмелел от двух рюмок коньяка и почувствовал усталость. Но ему хотелось поговорить с одним из подручных генерала, из первых уст услышать об истинном положении дел у мятежников, узнать их настроения.

Магарамову было под пятьдесят (Валентин рассмотрел седину в бороде), глаза умные, взгляд пытливый, пронзительный: такие люди, не раз убеждался Валентин, умеют читать чужие мысли. С Магарамовым надо держать ухо востро. Судя по тому, что во время встречи с Дудаевым он находился рядом, Магарамов либо один из приближенных, либо контрразведчик.

Валентин выпил и подналег на бутерброды с икрой, чтобы окончательно не захмелеть.

Магарамов тоже закусил и, усевшись по-хозяйски на стул, как бы подчеркивая, что торопиться некуда, спросил:

– Давно из России?

– Порядком, – ответил Валентин, предвидя вопросы о положении в стране, о настроении людей, об отношении к Ельцину и о многом другом, о чем ему говорить не хотелось.

– Как поживает Абдулла? – перешел Магарамов на другую тему, догадавшись о настроении летчика. – Я давно с ним не виделся. Добрейшей души человек и превосходный коммерсант. За два года так развернулся: свои заводы, свои самолеты... Кстати, спроси, не приобретет ли он для нас хотя бы парочку вертолетов. Ми-8, Ми-24.

– У вас есть летчики?

– Были бы машины, а пилоты найдутся. Двое уже есть. Между прочим, тоже русские. Правда, сначала воевали против нас. Мы их подбили, взяли в плен. Теперь они готовы служить нам.

– Предатели всегда считались вояками ненадежными, – возразил Валентин.

– Верно, – согласился Магарамов. – Но можно посмотреть на этот факт по-иному: многие россияне считают чеченцев своими братьями, и воевать их посылают против своей воли, потому они и готовы защищать вместе с нами свободу Ичкерии.

"А он неплохой пропагандист", – отметил про себя Валентин, и, словно в подтверждение этому, Магарамов продолжил:

– Мы проверили обоих в бою, в Первомайском. Они били оккупантов не хуже чеченцев. Но вы правы, и я больше склонен доверять тем, кто добровольно пришел защищать суверенную Ичкерию. – Он наполнил рюмки водкой. – Еще по одной, за нашу свободу.

– Я пас, уже и так превысил норму, – отказался Валентин.

– Да бросьте, такому здоровяку две-три рюмки не повредят. – Аслан выпил и по-дружески обнял Валентина за плечо. – Я многое знаю о вас. Вы превосходный летчик, воевали в Афганистане, летали на Дальнем Востоке. – Он весело посмотрел в глаза Валентину и дурашливо погрозил пальцем. – И история с золотом мне хорошо известна...

"Быстро же дудаевская контрразведка собрала обо мне сведения, отметил Валентин. – Знает то, что я и Абдулле не рассказывал".

– ...Так что, у вас есть серьезные счеты к российским властям и, думаю, законные основания предъявить им свои претензии. Мы, люди Аллаха, свято чтим его волю: не прощаем обид. И вам представилась возможность отомстить своим врагам – тем, кто выгнал вас из армии, лишил крова и куска хлеба, заставил искать убежища в чужой стране. Только ишак может стерпеть такую несправедливость! – Аслан перевел дух, выпил, закусил и, жуя, продолжил: – Хорошо, что вы привезли нам лекарства, продукты. Но это, так сказать, первый шаг. Я предлагаю вам остаться у нас, чтобы расквитаться за свои унижения и обиды. С Абдуллой мы договоримся. И платить вам станем в три раза больше, чем он.

"Они знают и такую мелочь – сколько платит мне Абдулла, – отметил про себя Валентин. – Не зря контрразведка ест свой хлеб", а вслух произнес: "Спасибо за доверие" и спросил: – Вы сколько лет воюете?

– Уже второй год, – с достоинством ответил Аслан.

– "Уже", – усмехнулся Валентин. – А я воевал пять лет в Афгане. Да прибавьте работу на Дальнем Востоке, где полеты мало чем отличаются от боевых заданий. Так что мне война во как надоела. – Он провел ладонью по горлу. – Так что извините, война для меня – прошедший этап, и возвращаться в былое нет никакого желания. Да и вам она скоро надоест. Вы хоть и старше меня, но, наверное, до конца не уяснили, что кроме жертв и потерь от неё нечего ждать.

– А свобода?! Ичкерия для чеченцев!

– Я и в Москве видел немало чеченцев. И на Дальнем Востоке. Земля для всех одна, и где бы мы ни жили, нами всегда кто-то будет править. Для меня неважно кто – грузин, русский или чеченец. Главное, чтобы он был мудрым, справедливым правителем...

Разговор прервал вошедший боевик. Приложив руку к груди и склонив почтительно голову, он что-то сказал Магарамову, тот кивнул в ответ, а когда боевик удалился, заметил Валентину:

– Извините, мне надо идти. Вечером, надеюсь, мы закончим наш спор...

Вечером, разместившись с экипажем в землянке на отдых, Иванкин ждал, что либо Дудаев, либо Магарамов вызовут его, но никто за ним не пришел, и он догадался – обстановка усложнилась, стало не до него.

Второй пилот и бортмеханик уснули сразу после сытного ужина, а Валентину не спалось. Встретившись с Абдуллой, он надеялся наконец-то обрести покой, а вышло... Сегодня он привез сюда гуманитарную помощь, а завтра Абдулла пошлет с контрабандным оружием, и он не сможет отказаться один противозаконный шаг сделан, обратного хода нет. Вот уже и Магарамов без обиняков предлагает перейти в их стан, заверив, что с Абдуллой договорится. Похоже, он не врет. Абдулла, возможно, поставляет сюда и наемников, за что имеет немалый куш... Выходит, и он, Валентин, наемник? А говорят еще, что человек рожден для свободы... Какая к черту свобода?! Где и когда он её видел и чувствовал? Только в детской кроватке, когда мог, ни у кого не спрашиваясь, справить нужду. И то до годика, а после получал уже по попе...

Валентин так растравил душу, что не мог больше лежать, встал и вышел на улицу. Было ещё светло. Солнце, спрятавшись за гору, золотистым бликом отражалось от единственного облачка, зависшего над подземным гарнизоном мятежников, который трудно было заметить не только с высоты птичьего полета, но и с ближнего уступа, если бы не часовые.

– Туда нельзя, – предупредил Валентина появившийся словно из-под земли молоденький низкорослый чеченец с автоматом на груди и с зеленой повязкой на лбу.

– Я машину свою посмотреть. Вертолет, – пояснил Валентин.

– Мы его хорошо спрятали, – с улыбкой кивнул боевик в сторону разлапистого вяза, где, опустив устало лопасти, покоился Ми-8.

Солдату было лет шестнадцать, камуфлированная форма болталась на нем, как на шесте, сильный акцент и услужливость выдавали жителя глухого, отдаленного аула. – Его наши джигиты охраняют.

Валентин отошел от землянки и встал под густую ветвистую шелковицу с ярко-зеленой только что распустившейся листвой. Тихий вечер, воздух, насыщенный медвяными запахами, могучая шелковица, от которой веяло умиротворяющим спокойствием, разогнали его невеселые думы. Все складывалось не так уж плохо, пришел он к заключению. Оставаться у Дудаева никто его не неволит, и он вправе отказаться везти сюда оружие, если Абдулла вздумает ему предложить это. Не такой Нагиев человек, чтобы подставить под удар друга. А война здесь, в Чечне, долго не продлится. Блиндажи и доты дудаевцев, несомненно, мощные, но против современной техники они не устоят, в этом убеждал опыт Афгана. Там действовала многочисленная армия, а здесь лишь разрозненные банды. На этот, к слову, гарнизон, хватило бы десантного батальона. Почему Тихомиров так пассивно и бездарно ведет войну? И Тихомиров ли виноват? А Грачев? Как-то Валентин слушал его выступление по радио. Даже по невнятным намекам можно было понять, что ему кто-то мешает, связывает руки. А кто может мешать министру обороны?! Что-то слишком много в этой войне непонятного...

А места здесь красивые, отметил Валентин. На лоне природы только бы отдыхать или заниматься садоводством, выращивать виноград, а тут...

Как бы в подтверждение его невеселых мыслей из-за кустов боярышника показались двое военнопленных в сопровождении конвоира с автоматом. Пленными были молодые русские парни – белобровые, коротко стриженные со связанными сзади руками. Конвоир провел их к землянке, в которой с Валентином разговаривали Дудаев и Магарамов. А спустя ещё минуту из-за того же куста появилась ещё пара, на этот раз конвоир вел молодую женщину. Правда, у неё руки были не связаны и шла она довольно смело, без малейшего страха на лице; черноволосая, смуглолицая, и если бы не голубые (или серые – в сумерках трудно различить) глаза, Валентин не усомнился бы, что это чеченка. Одета она была не по-чеченски: в светлую блузку, расшитую на груди и рукавах, черную юбочку с разрезами по бокам, высоко обнажавшими её красивые стройные ноги.

Проходя мимо, пленница глянула на Валентина, и ему показалось, что она чуть заметно подмигнула ему.

Бодрится, или в самом деле её положение не столь отчаянное, несмотря на то, что ведут под автоматом?.. Молодая, красивая... Провинилась или ради выкупа?.. Судя по одежде, вытащили её не из окопа и к войне она причастна не больше самого Валентина.

Его почему-то очень заинтересовала эта смуглянка, словно он предчувствовал, что их дороги ещё пересекутся. А боевик, наблюдавший за летчиком, насмешливо поцокал языком:

– Карош девушка. Сичас её трахать будут.

– Коран запрещает мусульманам насильничать, – заметил Иванкин.

– Не-е, – замотал головой боевик. – Нельзя мусульманок, а неверных можно.