Текст книги "Шквальный ветер"

Автор книги: Иван Черных

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц)

Ему было лет семьдесят, но коньяк и кофе он пил наравне с Валентином и не пьянел, и голова его не туманилась, мысли он излагал четко и ясно. И расстались они по-приятельски. Семен Яковлевич похлопал Валентина по плечу, пожелал ему успехов и чтобы почаще навещал своего нового знакомого ювелира.

Валентин уходил довольный собой и результатом визита: в его кармане вместо ста граммов золота лежало четыре миллиона четыреста тысяч рублей. Теперь можно было спокойно обдумать сложившуюся ситуацию и дальнейшее свое поведение. Хотя Лена ни на секунду не усомнилась в его профессии, что зима у геологов отпускная пора (а Лена всерьез заинтересовала его), надо было искать выход из тупиковой ситуации, в которую он попал по собственной глупости и с помощью Фриднина и его сообщников. С главным документом паспортом – он кое-что придумал, не гениально, конечно, но лучше, чем хотел поначалу – воспользоваться удостоверением Перекосова. Исправил в своем паспорте фамилию Иванкин на Шванков. Сделать это оказалось не столь трудно: добавил к "И" ещё одну палочку с крючком, а "и" и "н" на конце подправил на "о" и "в". Получилось – Шванков. Оставалось переклеить фотографию: борода и усы здорово изменили его внешность – состарили лет на десять и сделали солиднее, представительнее и впрямь чем-то похожим на царя Николая II. Но идти в фотоателье – понимал он, сердцем чувствовал – опасно: не один сыщик не обходит эти заведения при розыске того или иного человека. Теперь он купит фотоаппарат, сфотографирует Лену, а Лена его... Выдавить буквы на фотокарточке – дело техники. В дальнейшем о новом паспорте можно будет поговорить с Семеном Яковлевичем – ювелир все умеет, все может.

Удостоверение Перекосова он уничтожил – прокурора будут разыскивать в первую очередь, так же, как Швендика и Кукушкина. На причастность летчика к похищению золота вряд ли у кого возникнет подозрение. Не наткнулся бы Кукушкин на каких-либо промысловиков. Вряд ли. В это время года хороший хозяин не выпускает со двора скотину, и выжить у него один шанс из ста...

И ещё одна проблема: держать почти семь килограммов золота в "дипломате", хотя и с кодовым замком, с уверенностью, что ни Лена, ни тем более хозяйка не станут рыться в его вещах, все равно неразумно. Надо оставить два килограмма, а остальное надежно запрятать вне квартиры.

Чердак пятиэтажки, где проживала учительница с Леной, был закрыт на большущий замок. Валентин подобрал к нему ключ, но, побывав там, убедился, что место ненадежное: с другого подъезда на чердак частенько наведываются пацаны – курят там, играют в карты, а школьники постарше распивают вино и занимаются с девочками любовью.

Дом располагался на берегу Амура, и в погожие дни, чтобы как-то скоротать время, пока Лена находилась на работе, Валентин отправлялся на левый берег реки, на островки, заросшие ивняком, а на возвышенностях, куда не доставал весенний разлив, тополями, вязами, березами. Бродил часами, вспоминая прошлое, думая о будущем. Как жить дальше, что делать? Лена, заинтересовавшая его поначалу как соучастница – внешностью она не блистала и желание вызывала только потому, что он давно не имел женщин, – вдруг стала нравиться ему добрым, отзывчивым характером, заботливостью; да и когда он внимательнее присмотрелся, личико оказалось довольно миловидным, с "изюминкой": красиво очерченные губы, чуть вздернутый носик, умные серые глаза. И фигура изящная, стройная, гибкая, ещё не испорченная ни беременностью, ни тяжелым физическим трудом.

Ему не хотелось расставаться с ней, но кончался февраль, последний месяц зимы, врать дальше, что он геолог, несерьезно, да и не сможет он; раскрыть же себя и вовсе нельзя.

Куда податься? На Черноморское побережье, где он в пору военной юности любил отдыхать? Теперь там неспокойно, на Кавказе война, Крым стал украинским. И слежка там – усиленная.

В один из воскресных дней он пригласил Лену на левый берег. Просто покататься на лыжах. Углубившись за дачные поселки, они вошли в лес, и Валентин обратил внимание на вековой вяз с довольно широким дуплом, расположенным метрах в двух с половиной от земли. Лучшего тайника, прикинул он, не найти.

18

Кувалдин заметил слежку из соседнего дома уже перед вечером, когда закатное солнце, отражаясь от оконного стекла, высветило две линзы, нацеленные прямо к ним в комнату, как два дула автоматов. Холодок пробежал у него по спине. Значит, выследили.. Как давно? Почему из местного угрозыска не предупредили – там свой человек? Или ими занимается краевой или даже московский сыск?.. Какая разница, надо уносить ноги. Кукушка, как назло, где-то задерживается. Хотя днем все равно не уйти. Неужто все их труды, мытарства, лишения полетят прахом?! А столько было надежд, таким сладким казалось близкое будущее в довольстве и спокойствии... Конечно, можно плюнуть на это золотишко – кое-что он сумел припасти ещё раньше, – но вертолет с золотом не его идея. А за реализацию плана он имел бы десять процентов... Если бы не эти десять процентов, он, пожалуй, рискнул бы выскользнуть из щупалец Осьминога-Фриднина. Но это будет уже не та жизнь, о которой он мечтал... Нет, золото упускать нельзя, и слежка – не новинка для него, бывали сети и попрочнее, а он уходил. Уж такую выбрал себе судьбу воровать, убивать, скрываться...

Началось это лет пятнадцать назад, когда Кувалдин после окончания института физической культуры приехал в Комсомольск-на-Амуре по распределению спортивным организатором Дома молодежи. За год он создал крепкие команды боксеров, самбистов, каратистов. Приблизил к себе самых способных, самых сильных, самых ловких – всего пять таких же дюжих, как и сам, отчаянных парней. Он ещё не осознавал, для какой цели, – в нем, видимо, рождался другой человек, которому уже были тесны рамки учебных программ, надоели однообразные поединки, ничего не дающие, кроме минутного удовлетворения тщеславия; ему хотелось более острых ощущений, настоящих опасностей, риска, смертельных схваток.

Летом он уговорил своих учеников-приятелей отправиться на лодке вниз по Амуру до Николаевска – полюбоваться природой, порыбачить, позагорать. Он словно чувствовал, какое впереди их ждет искушение, проверка на выдержку, на смелость, на умение держать язык за зубами.

На третий день пути они свернули в одну из проток, чтобы порыбачить, переночевать на берегу у костра. Выбрали красивое место на березовой опушке, тихое, первозданное, с морем огненно-ярких цветов – сиреневых астр, оранжевых саранок, бордовых кровохлебок, белых и желтых ромашек. А над цветами кружились стаи разноцветных бабочек, крупных чуть ли не с воробьев.

Подыскивая удобное место для причаливания, они увидели на противоположном берегу троих бородатых мужчин, а внизу, на заломе, разбитую лодку.

Бородачи замахали руками, призывая на помощь. Кувалдин повернул к ним.

Потерпевшими аварию оказались любители-рыбаки, уже возвращавшиеся с уловом домой. На радостях выпили как следует, и рулевой не справился с управлением, угодил на залом. Никто серьезно не пострадал, кроме "Федьки", как назвали мужчины самого молодого, которому было не менее сорока, вылетевшего из лодки и ударившегося ногой о корягу. Он сильно прихрамывал, но старался держаться бодро и шутить, хотя временами стискивал от боли зубы. Удалось им и спасти свою добычу – рыбу, которую они коптили и вялили на месте лова.

Доставить всех троих в Нижнетамбовское, откуда были рыбаки, Кувалдин не мог и не хотел: надо оставлять троих своих ребят на берегу не менее чем на сутки, потом искать бензин – тоже лишние хлопоты, – и он предложил рыбакам подождать на противоположном берегу оказии – лодок и катеров в это время по рекам бороздило немало. На том и порешили.

Помогая потерпевшим погрузить рюкзаки в лодку, Кувалдин обратил внимание на их тяжесть – даже сырая рыба столько бы не весила. И у него мелькнула догадка – золото. Да и неопрятный вид мужчин, их пропахшая потом и болотом, а не рыбой, одежда говорили о том, что они не одну неделю провели вне дома.

Ночью, ещё подпоив "рыбаков" и дождавшись, когда они уснут, Кувалдин тщательно прощупал один рюкзак и убедился – рыбы в нем только для видимости, остальное – камешки, песочек. Для верности вспорол ножом рюкзак. У костра рассмотрел – золотые самородки, разбудил своих напарников, объяснил суть дела. Спросил:

– Что будем делать?

Напарники спросонья и похмелья никак не могли взять в толк, чего хочет инструктор.

– Ну и хрен с ними, пусть остаются со своим золотом, мы им не помощники, – категорически заявил каратист. – Утром смываемся отсюда.

– Плохо соображаешь, Колюня, – пожурил воспитанника Кувалдин. – Это ж такое богатство. А они все равно пропьют.

– Правильно! – пришел наконец в себя второй ученик, Павел. – Давайте умыкнем это золото и смоемся.

– Не пойдет, – не одобрил такое решение Кувалдин. – Это старатели. Они нас запомнили, и милиция найдет в два счета.

Ученики со страхом уставились на него, догадавшись, к чему он клонит.

– Чтобы красиво жить, надо много иметь. А чтобы много иметь, надо уметь рисковать, – пояснил свою мысль Кувалдин. – Решайте.

Колюня затрепетал.

– Я не могу, духу не хватит.

– А зачем же тогда тебе самбо? Перед девочками красоваться? Тогда надо было идти в секцию культуристов. А ты, Павел? – повернулся Кувалдин ко второму ученику.

– Боязно первый раз, конечно, – признался Павел. – Но игра, по-моему, стоит свеч.

Поколебавшись ещё немного, согласился и Колюня.

Это было первое "мокрое" дело. Кувалдин видел, как переживают ученики, и у него на душе было муторно, мерзко, потому останавливались чаще, чем намечали, и пили больше, чем раньше позволял инструктор.

Время, говорят, лечит любые раны. Месячное плавание притупило сознание, выветрило первые жгучие эмоции, а через полгода молодые убийцы уже с улыбкой вспоминали "жмуриков"...

Потом были новые походы в тайгу, новые приключения со старателями, искателями женьшеня.

На четвертом году работы во Дворце молодежи Колюня, тот самый, который говорил, что у него духу не хватит убить человека, решил в одиночку заняться рэкетом. И попался. Вскрылись кое-какие более ранние дела, числящиеся за ним и за группой. Состоялся шумный процесс. Вся группа "спортсменов" загремела за решетку. Кувалдин получил "пятерку" и, выйдя из заключения, вынужден был скитаться с охотниками за женьшенем и золотодобытчиками по тайге, пока Фриднин не пристроил его охранником на прииск. В свободное от службы время Кувалдин стал обучать своих коллег приемам самбо и каратэ, чем завоевал симпатию президента ассоциации, и через год его назначили старшим охранником, а через два – начальником охраны.

Похищение крупной партии золота было задумано Осьминогом ещё в прошлом году, но удобный момент настал только в этом, и на тщательную подготовку ушел не один месяц...

Не везет ему в последнее время. Видно, переоценил свои способности, прежние успехи притупили бдительность. Так обмишуриться с летчиком! И Осьминог: "Наш парень. Уволен из военной авиации, то ли жена, то ли любовница – в лагере". Вот тебе и наш. Объегорил всех, один шестьдесят килограммов захапал... Нет, его надо достать. И не будь он, Кувалдин, паханом, если не достанет...

Кукушкин явился, уже когда стемнело, веселый, улыбающийся, возбужденный – видно, крепко поддал. Достал из "дипломата" бутылку водки, колбасу, хлеб.

– Танцуй, начальник, хорошую новость принес: объявилось наше золотишко. И знаешь где? – Не дожидаясь ответа, продолжал балагурить: Никогда не догадаешься. – Повернулся, увидел злые глаза Кувалдина и ответил погасшим тоном: – В Хабаровске.

– В Хабаровске? – удивился Кувалдин. – Вот не думал, что черт его дернет туда укатить. Осьминог уверял – нет у него там никого.

– Может, и нет, – кивнул Кукушкин. – Может, и не донес летун золотишко: ныне по тайге и кроме нас много разного люда шастает. Нам какая разница. Главное – рыжевье вернуть.

– Разница большая. Мог тот завладеть, к кому и не подступишься.

– Подступимся, – уверенно хихикнул Кукушкин. – Крупнее Осьминога в наших краях хищников не водится. Так что пить будем, гулять будем, а завтра рванем в Хабаровск.

– Теперь я порадую тебя новостью, – не принял и на этот раз шутку Кувалдин. – Нас выследили. И пить мы не будем. В Хабаровск рванем не завтра, а сегодня...

Выпить они все же рискнули, неплотно задернув занавески: пусть подглядывают и решат, что в эту ночь они никуда уходить не собираются, коль сели кутить. Разыгрывали сцену, как в театре. Пили, спорили, обнимались Потом разделись до трусов, выключили свет. Даже полежали с полчаса.

Оделись по-солдатски, быстро и бесшумно. Дом, в котором их приютил старый знакомый, давно отошедший от дел из-за возраста да и болезни радикулитом маялся, – располагался на краю города. Окна были двойные, утеплены поролоновыми прокладками и обклеены бумажными лентами. Одни выходили к соседу, откуда и велось наблюдение, вторые – во двор с сараюшкой, где хранились дрова и уголь.

Кувалдин тихонько, чтоб не разбудить хозяина, отодрал бумажные ленты, выставил окно. Открыл второе и бесшумно выбрался наружу. За ним перелез и Кукушкин. Закрыли окно и, минуя сараюшку, по огороду пробрались во двор другого соседа, а оттуда – на улицу.

Ночь была тихая, звездная, с небольшим морозцем. Снега в этом году, как, впрочем, и в другие, здесь выпало очень мало, и он уже растаял, так что под ногами не хрустело – лишь слышались торопливые шаги двух запоздалых путников.

– Теперь надо ловить машину, – сказал Кувалдин.

– Поздновато, – осторожно высказал мнение Кукушкин, боясь рассердить начальника.

– Значит, придется угонять. На вокзал нам ходу нет, сразу засекут.

"Как пить дать", – мысленно согласился Кукушкин.

Они шли к центру города, вглядываясь во дворы, где могла стоять чья-то машина. Но те, кто имели машины, прятали их в гаражах, а открыть современные запоры непросто.

На улице Пушкина, недалеко от штаба авиадивизии, их догнал газик. Кувалдин поднял руку, и водитель, молоденький солдат, резко затормозил.

– Подбрось, сынок, на Северную, мы хорошо заплатим, – попросил начальник охраны. Солдат в нерешительности раздумывал.

– А где это? Я осеннего призыва и ещё плохо знаю город.

– Мы покажем, здесь недалеко – И Кувалдин, открыв дверцу, полез на заднее сиденье. Кукушкин побежал на обратную сторону. – Садись с ним рядом, покажешь дорогу.

– Держи прямо и на первой улице сворачивай направо, – усаживаясь на переднее сиденье, скомандовал Кукушкин, не веря ещё в подвернувшееся счастье. Сразу же встал вопрос, а что дальше, когда выедут на северную окраину города? За город солдатик не рискнет ехать. Убить? В душе Кукушкина впервые шевельнулась жалость – совсем ещё пацан и с добрым, доверчивым сердцем.

– Ты откуда родом? – поинтересовался Кукушкин.

– Тутошний я, из Находки, – весело ответил солдат.

– Это хорошо: и родственники навещают, и сам, наверное, иногда заскакиваешь домой.

– Бывает. Командир у меня классный попался. А ко мне – только маманя один раз наведывалась. Работает. А отец в море...

Паренек забеспокоился раньше, чем предполагал Кукушкин.

– Командир велел позвонить мне, как поставлю машину в гараж. Вы же говорили: "недалеко".

– Сейчас приедем, ещё немного, – ответил Кувалдин, но в голосе его уже звучали грозные нотки. Немного помолчал и продолжил требовательно: – И командир твой перебьется, небось невелика шишка.

– Полковник. Начальник штаба. Завтра надо рано утром за ним ехать.

Впереди показалась окраина. Дома здесь были одноэтажные, частные, и ни одного огонька. Солдат затормозил, остановил машину.

– Вы что, заблудились? – он ещё не понял трагичности своего положения.

– Не заблудились. Ты отвезешь нас в Сибирцево.

– Да вы что! – возмутился солдат. – Не могу я. Да и бензина туда не хватит.

– Хватит. Вон у тебя ещё полбака, – указал на бензиномер Кувалдин. – А туда не больше сотни. И не ерепенься, парень, лучше будет. – Он приставил к его горлу нож. – Поехали.

– Дяденьки, отпустите, – затрепетал паренек. – Мне ж нельзя..

– Цыц! – прикрикнул Кувалдин, нажимая острием на горло. – Включай скорость, а то быстро в царство небесное отправлю.

Солдатик трясущимися руками дернул рычаг переключения передач, и газик, словно подхлестнутая кнутом лошадь, рывками стал набирать скорость.

К узловой станции Сибирцево они подъехали в третьем часу. Вечерний поезд из Владивостока уже прошел, а утренний придет только в одиннадцать сорок. Долгонько придется ждать на морозе – знакомых здесь ни у Кувалдина, ни у Кукушкина не было, а в вокзал лучше не соваться – сразу засветятся.

– Поворачивай назад, – приказал солдатику Кувалдин.

Тот безропотно повиновался.

– И теперь не гони, езжай потише...

Кукушкин понял замысел начальника – свернуть на проселочную дорогу, чтобы машину как можно дольше не могли обнаружить.

Так и получилось: примерно в километре от городка Кувалдин, увидев поворот направо, велел солдату повернуть туда. Грунтовая дорога, разбитая грузовиками, по бокам которой росли тополя и вязы, вела неизвестно куда. Выбрав место поровнее, Кувалдин дал команду остановиться. Достал из "дипломата" недопитую бутылку водки, протянул парню:

– Пей.

– Да вы что, – заблажил солдат, – я не пьющий.

– Непьющих, как сказал великий актер, не бывает, – насмешливо оборвал его Кувалдин и снова приблизил к его горлу нож. – Ну!

И водка, стуча горлышком бутылки о зубы солдата, забулькала в горло. Он сделал перерыв, глотнул воздуха и, подгоняемый острием ножа, допил до конца.

Кувалдин убрал от его горла нож, взял бутылку, выбросил её, приоткрыв дверцу. Закурил. Затянулся несколько раз с наслаждением и вдруг, обхватив шею парня руками, стал давить. Тот задергался, захрипел и вскоре затих.

– Заканчивай, – сказал Кукушкину, вылезая из машины. – Вон в то дерево левым бортом. Да не бойся, посильнее. Даже если загорится, пожара тут не будет...

В Хабаровск они добрались поздно вечером. Здесь у них имелась явочная квартира, Кувалдин на ней уже бывал, и они отправились пешком.

Разыскать похитителя золота, зная ювелира, к которому оно попало, для таких опытных рэкетиров и охранников, какими являлись Кувалдин и Кукушкин, было делом несложным. Прежде всего надо поговорить "по душам" с Глузбергом. А вот подобраться к старому еврею оказалось непросто: и офис, и квартира охранялись лихими парнями, хорошо вооруженными и защищенными современной сигнализацией. Оставался один путь – перехватить, когда будет ехать домой или по делам.

Кувалдин разработал план, подключив к операции троих сообщников, переодетых в милицейскую форму, на машине с мигалкой и надписью "ГАИ".

Утром за завтраком они услышали сообщение по местному радио, что ночью при возвращении домой из ресторана убит известный в городе бизнесмен Сидоров, что городская прокуратура и милиция ведут поиск убийц, скрывшихся на двух иномарках черного цвета.

– Вот так пироги, – поставил на стол недопитую чашку кофе Кукушкин, придется отложить операцию.

Кувалдин не ответил. Молча закончил завтрак и повеселел, что редко с ним бывало.

– Надо смотреть в корень, Кукушка, – сказал назидательно. – Видно, родились мы с тобой под счастливой звездой, что такое случилось. Теперь подставные нам ни к чему, используем нашего друга-лейтенанта из муниципалки. Одевайся.

Из телефона-автомата он позвонил в муниципальную милицию. "Друг" как раз находился там, на утренней планерке, договорился встретиться с ним на Карла Маркса у центрального универмага.

– Хочешь заработать миллион? – с ходу предложил лейтенанту милиции Кувалдин.

– Смотря какая работа, – усмехнулся тот.

– Не пыльная, не грязная и, главное, без всяких правонарушений: надо задержать одного жиденка-ювелира, кое-что выяснить у неге. В свой офис на Серышева он ездит к одиннадцати. У него – телохранитель. Наверняка и шофер вооружен. Так что придется взять помощников. Им тоже по миллиону. Телохранители нам не нужны, а с ювелиром придется поговорить. Вы берете его у перекрестка на Калинина, передаете нам на Комсомольском.

– А помноголюдней улицу не нашел? Тоже мне стратег. Готовь пять лимонов – и жиденок твой. Заберешь его на стадионе, у бассейна. Только чтоб без шума и пыли, как говорил великий Папанов...

Глузберг, когда его вывели из милицейской машины, еле держался на ногах; лицо было бледное, руки тряслись, и глаза смотрели безумно, перебегали с одного человека на другого; губы шевелились, желая что-то сказать, и не могли. А вид штатских громил и вовсе привел его в шоковое состояние.

– Он, кажется, в штаны наложил, – сказал с усмешкой лейтенант. – Желаю успехов. – Сел в машину и укатил.

Кувалдин открыл дверцу "Жигулей", взятых за большую плату напрокат у знакомого, пригласил Глузберга:

– Садитесь. И перестаньте трястись. Вам ничто не угрожает, если ответите честно на наши вопросы. Мы из Федеральной службы безопасности.

Глузберг с большим трудом втиснул свое грузное, дряблое тело на заднее сиденье, безвольно подчиняясь приказу и вряд ли улавливая смысл сказанного – губы все ещё беззвучно шевелились и из горла вместо слов вырывался лишь хрип.

Кувалдин сел с ним рядом, достал из кармана золотой медальон, протянул на ладони ювелиру.

– Ваша работа, Семен Яковлевич?

Услышав свое имя, Глузберг будто очнулся, в глазах появилась осмысленность, и он, опережая прорезавшийся голос, закивал, потом хрипло промолвил:

– Да, моя.

– Вот и отлично. Хорошая работа, настоящего мастера. А теперь скажите, кто вам поставляет золото. В частности, вот это, из которого сделан медальон?

Глузберг нервно поерзал на сиденье – окончательно пришел в себя.

– Видите ли, я покупаю золото у разных людей. Зачастую мне приносят сами. Сейчас никому не запрещается ни покупать, ни торговать. Это золото мне принес мужчина лет тридцати пяти – сорока, симпатичный, с окладистой темной бородкой и усами. Сто граммов. По виду не промысловик, да он и сам признался – посредник. Я, разумеется, не стал допытываться, откуда золото, кто он, заплатил ему четыре миллиона четыреста тысяч, на том и расстались.

– И больше он к вам не заходил?

– Нет. Но придет, куда он денется. Если вы не спугнете.

– Когда он приходил?

– Около месяца назад, – пожевал по-старчески губами. – Ныне четыре миллиона – не деньги, долго не проживешь. Так что скоро должен заявиться.

– А не врешь, дед? Может, знаешь, кто он, где живет, а скрываешь? вмешался в разговор Кукушкин.

– Какой резон мне врать? Я ничего противозаконного не сделал, а если он в чем-то замешан, пусть отвечает.

– Проверим, – строго предупредил Кувалдин. – В чем он был одет?

– Не броско. Шапка из ондатры, серое полупальто с таким же воротником. Но выглядел вполне прилично: интеллигентный, по-военному подтянутый, немногословный.

– Он! – вырвалось радостное у Кукушкина. – И он точно обещал ещё прийти?

– Точно не обещал. Но я ему хорошо заплатил, и вряд ли он станет искать другого покупателя. Да и не найдет: Моисей даст ему не более тридцатника.

– Хорошо. – Кувалдин поверил ювелиру. – Вас подбросить к офису или сами дойдете?

– Тут недалеко, – обрадовался Глузберг. – Лучше мне пройтись.

– Но запомни: о нашем разговоре никому ни слова, – строго предупредил Кувалдин.

– Разве я не понимаю, – закивал старик. – Хотите, я позвоню, когда он появится.

– Не надо... Скажите, вы поверили, что он посредник, а не хозяин золота?

– Конечно! Я ж забыл сказать вам существенную деталь: мы заключили с ним негласный договор – я накидываю ему ещё один процент от сделки.

– Ну, это он мог предложить для убедительности, что является посредником, или просто, чтоб выжать лишний процент.

– Возможно, – снова закивал Глузберг. – Но мне показалось...

– Посмотрим, – оборвал его Кувалдин. – Бывайте здоровы.

Грузное тело ювелира будто вытолкнули из тесной кабины, и он, переваливаясь на толстых коротких ножках, заспешил от машины в противоположную сторону от офиса.

– Поехали, – удовлетворенно скомандовал Кукушкину Кувалдин.

19

На другой день после того, как Русанов побывал в Комсомольске-на-Амуре, нежданно-негаданно старший следователь по особо важным делам вдруг объявился в Хабаровске. Нашел Анатолия в гостинице, где тот после встречи с оперативниками, сообщившими ему о странном похищении ювелира якобы работниками Федеральной службы безопасности, обдумывал ситуацию и как поделикатнее выяснить в ФСБ подоплеку такого похищения. Полковник выглядел более удрученным, чем после поездки в Москву, и хотя он слушал доклад подчиненного с вниманием, задал несколько вопросов, в глазах его не было прежнего интереса и азарта, каким он загорался при распутывании трудных дел.

– По описанию ювелира и его телохранителей на Кувалдина и Кукушкина работает кто-то из милиции, – горячо закончил доклад Анатолий, желая расшевелить старшего следователя по особо важным делам. – Я пока решил воздержаться от ареста этих преступников, выявить все их здесь связи. Да и на Иванкина они, возможно, выведут быстрее.

– На Фриднина-Осьминога работают не только в здешней милиции, – сказал Щербаков. – А вот Иванкина надо брать, пока тебя не опередили Кувалдин с Кукушкиным. У Фриднина служба расследования поставлена не хуже, чем у нас. Они тоже установили, где и когда он сел на поезд, с кем ехал. Проводница вагона сообщила и подробные приметы девушки, с которой он сошел в Хабаровске. Так что найти его особого труда не составит. Вот куда подевался прокурор Перекосов, ума не приложу. Создается такое впечатление, что он и Иванкин заранее знали о плане похищения золота, возможно, попытались арестовать Швендика и Кукушкина, но они оказали сопротивление, вследствие чего один был убит, а второму удалось скрыться. Но почему в таком случае скрывается Иванкин и где Перекосов – загадка. Не мог твой бывший сослуживец позариться на золото и прихлопнуть прокурора?

Сколько раз Анатолий думал над этим, и всегда приходил один и тот же ответ: не мог.

– Не мог, – вслух повторил он.

– А у меня складывается другое мнение. Если Иванкин понял, что разворовывают не только золото, растаскивают всю нашу страну, – видели, что творится в крае? – почему и ему не воспользоваться случаем? – Щербаков достал сигарету, нервно закурил и с грустью продолжил: – Нет, не простые люди устроили в стране бардак. Постулат: берите суверенитета столько, сколько можете, некоторые руководители поняли в буквальном смысле: можно творить все, что им захочется. Законы не только обходят стороной, их игнорируют, а нас, законников, ни в грош не ставят. Мы с тобой гоняемся за похитителями золота, а те, кто приказал им украсть, грозят нам сверху пальчиком: дальше запретной черты не лезьте, занимайтесь своим делом, Щербаков сокрушенно опустил голову, помотал ею, словно желая освободиться от наваждения. – Нет, я больше не могу и не хочу бить по хвостам. Вчера, когда я доложил главному, что творится в крае, он стал орать на меня, что я занимаюсь здесь черте чем, а заурядных воров поймать не могу. Я сказал, что отказываюсь от дела и возвращаюсь в Москву. Сегодня мне должны прислать замену.

Анатолий с недоумением смотрел на него и не верил своим ушам: как этот умный, волевой человек может отказаться от почти раскрытого дела? Да, край захлестнула преступность, и не Иванкин, не Швендик с Кукушкиным виноваты, но они – это тот самый кончик ниточки, за который можно раскрутить весь клубок: вначале схватить мелкую шушеру, потом взяться за крупную.

– Зря вы погорячились, Павел Федорович. Понимаю, главный наш – человек сложный, горячий, но на то он и начальник, чтобы подстегивать нас, требовать.

Щербаков грустно усмехнулся.

– Прости меня, Анатолий, – перешел он совсем на доверительный тон. Взрослый ты мужчина, а ещё зеленый. Ответь мне на такой вопрос: почему наша страна самая богатая, а народ – самый, можно сказать, бедный?

Анатолий смутился: ничего себе вопросик.

– Причин тут много, – сказал он первое, что пришло на ум.

– Назови главную.

– Наверное, войны.

– А какие страны миновали войны? Япония вон два атомных удара выдержала, а бедной её ныне не назовешь. – Щербаков глубоко затянулся несколько раз. – Мы, не считая войну в Афганистане, не воюем уже пятьдесят лет, собирались догнать и перегнать Америку, построить коммунизм... И могли бы, дело не в войне. А в том, дорогой Анатолий, что народ наш самый добрый и самый доверчивый. И самый терпеливый. – Снова пыхнул дымком, сосредоточенно о чем-то думая. – Вот скажи, ты стал бы баллотироваться хотя бы в депутаты, чтоб хоть как-то влиять на управление государством?

– Зачем мне? – пожал плечами Анатолий. – Политика – дело грязное и не интересует меня.

– Вот! – победно поднял палец Щербаков. – Политика – дело грязное. И я, несмотря на то что всей душой болею за свой народ, хотел бы ему помочь, не стал бы бороться ни за депутатский мандат, ни даже за президентский, если бы представилась такая возможность. Потому что, чтобы победить, надо использовать все дозволенные и недозволенные приемы. Честный человек не идет на сделку с совестью, потому проигрывает. А те, кто пробирается наверх, забывают о народе, который вознес их на своих руках. И наплевать им на то, что он голодает, теряет веру во все и во всех, теряет свое достоинство и волю. Его обворовывают, обирают как липку. Построенные им рыболовецкие суда, рыбоконсервные заводы работают сейчас на Японию. Мы сплавляем туда рыбу, лес, бумагу, а сами покупаем у них залежалые вонючие консервы, заплесневелые "сникерсы", жевательные резинки. И ты хочешь, чтобы я гонялся за Иванкиным, которого выгнали из армии только за то, что он призывал прийти на помощь расстреливаемым, остался без средств существования и вынужден пойти на услужение к ворам? Нет...

– Мы – солдаты, Павел Федорович, – не внял его доводам Анатолий. – Мы приняли присягу.

– Ничего ты не понял, – безнадежно махнул рукой Щербаков. – А я хотел забрать тебя с собой. – И пошел из номера, низко склонив голову и не оглядываясь. У двери остановился. – Кувалдина и Кукушкина надо брать немедленно – они ищут Иванкина и, если ты запоздаешь, разделаются с ним.

20

Он чувствовал – опасность витает рядом, и хотя приучил себя ещё в Афганистане относиться к смерти как к неизбежному и обыденному явлению, неприятный холодок пробегал по спине при малейшем подозрительном звонке в дверь квартиры, осторожных шагах на лестничной площадке. Когда Лена предложила ему сойти в Хабаровске, он воспринял это как дар судьбы: вряд ли у кого возникнет мысль искать его в краевом центре; теперь же, когда снова появилась необходимость в деньгах и надо было идти к Семену Яковлевичу, он вдруг понял, что вот тут-то и может случиться непредвиденное. Если изделия из "рыжевьевского" золота пошли в продажу, – а ювелиру тоже деньги нужны, вычислить похитителя будет нетрудно. Проще простого будет и найти его.