Текст книги "Шквальный ветер"

Автор книги: Иван Черных

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 25 страниц)

Как бы там ни было, а смываться надо. Церемониться с ним они не станут.

И снова вспомнилась Москва. Зачем он сюда приехал? Чего ему не хватает, что он все ищет необычного на этом свете? Мало испытал приключений, когда был летчиком, когда стал сыщиком? Но там действительно все происходило помимо его воли, а тут... Сам согласился пойти в охрану "ПАКТа", сам вызвался "познакомиться" с муниципалами-сутенерами, сам дал согласие Сидорову принять участие в перехвате так называемых контрабандистов. Дурак он или авантюрист? Пожалуй, ни то и ни другое. Так уж его воспитали родители – быть непримиримым к несправедливости, не дрожать за свою шкуру, когда на весах жизни честь или бесчестье.

Чем дальше уходили от берега, тем сильнее швыряло корабль. Волны остервенело били в стальной борт, словно не желая пустить его в открытое море; скрипели, стонали переборки, свистело и звенело за иллюминатором. Временами казалось, что корабль не выдержит могучих волн и шквального ветра, развалится на куски. Его бросало ввысь на десятки метров, а когда он падал с гребня волны, Анатолию казалось, что все внутри у него отрывается и подкатыает к горлу. Его начало тошнить. Такого с ним не случалось в полете даже в самую сильную болтанку и когда он попал в грозовое облако.

Кого-то из милиционеров уже вырвало. Примолкли и Сидоров с Дырдырой. А последний хватался уже за горло, массажировал его, а по бледному лицу стекали ручейки пота.

Корабль швыряло как щепку. А каково человеку за бортом? Хорошо, что ветер дует к берегу, на это Анатолий обратил внимание ещё на пирсе, и если здесь нет обратного течения, рано или поздно волны прибьют его к берегу. Живым ли?

И впервые признался он сам себе, что сотворил глупость, приняв предложение Сидорова – попал в ловушку как желторотый воробей, польстившийся на заманчивое зернышко. И теперь эти два ублюдка будут торжествовать победу над "ментовским агентом", которого замочили в прямом и переносном смысле.

Вместе с раскаянием за свою глупость, в нем разрастался гнев, желание во что бы то ни стало выжить, открыто бросить вызов этим самодовольным и зарвавшимся типам, уверовавшим в свою безнаказанность, упечь их за решетку.

Мысли его прервала команда в репродукторе:

– Внимание! Вошли в зону поиска. Приготовиться к посадке в шлюпку.

В салон вошел капитан-лейтенант и приказал построиться. Боевики встали между кресел. Капитан-лейтенант осмотрел каждого внимательным взглядом. Остановился около Анатолия. У того екнуло сердце – вот сейчас и решится его судьба. Рука невольно потянулась к пистолету – так просто он не даст им расправиться с собой.

Капитан пристально смотрел на него, словно что-то вспоминая, и в этот момент произошло чудо – стоявший рядом с Анатолием Дырдыра, с трудом сдерживая рвоту, вдруг громко рыгнул, и зловонная струя вылетела из его рта прямо на бушлат капитан-лейтенанта. Офицер отпрянул и, матерясь отборной руганью и смахивая перчаткой блевотину, рванулся из салона.

Смех, шум, подначки разрушили строй, отодвинули на задний план команду капитан-лейтенанта. Все столпились вокруг Дырдыры, согнувшегося в три погибели и извергавшего из себя все недавно выпитое и съеденное.

Анатолий стоял какое-то время в растерянности, не зная смеяться или благодарить судьбу за непредвиденное событие, подарившее ему ещё несколько минут или часов, а возможно, и несколько лет жизни.

Сколько времени отсутствовал капитан-лейтенант, вряд ли кто заметил; известие о том, что катер уже перехвачен другим кораблем, непонятно как попавшее в салон, заслонило все остальное. Анатолий посчитал вначале слух за обычную в таких случаях сплетню, но когда корабль вскоре сбавил ход и капитан-лейтенант не появлялся в салоне, понял, что это реальность. Что она дает Анатолию – спасение или наоборот осложнение обстановки? Пожалуй, последнее: возможность выброситься в море сводится к нулю. Скорее его выбросят силой, без спасательного жилета.

Корабль шел малым ходом ещё с полчаса. Качка от этого, казалось, стала ещё больше. Не один уже муниципал полил пол салона своей рвотой. Многие из них лежали или сидели в креслах, постанывая и держась руками за животы. Анатолию, к его удивлению, стало легче; его беспокоило не внутреннее состояние, а осложняющаяся обстановка, оставлявшая ему все меньше шансов выбраться с корабля живым.

Наконец в салоне снова появился капитан-лейтенант в другой штормовке. Предупредил:

– Всем быть наготове. Будем вторично осматривать катер при подходе к бухте.

Корабль стал замедлять ход, загремела цепь якоря.

Один из боевиков, выглянув в иллюминатор, крикнул:

– Катер справа по борту!

Анатолий тоже подошел к иллюминатору. Действительно, справа, освещенный огнями, прыгал на волнах губернаторский катер. Анатолий однажды был на нем, – Валунский взял его с Викторией на прогулку. До катера было метров двести. И теперь ещё отчетливее стали видны волны: иногда катер швыряло так высоко, что, казалось, он исчезал в облаках.

– Всем наверх, спустить шлюпку! – приказал капитан-лейтенант.

Боевики, цепляясь за поручни и поддерживая друг друга, устремились на палубу. Брызги ледяной воды плеснули Анатолию в лицо, заставив зажмуриться и отпрянуть назад. Крепкая рука удержала его. Он открыл глаза и увидел Сидорова.

– Что, зятек мэра, не нравится? – спросил с усмешкой. – Это ещё цветочки, ягодки впереди.

Да уж, мысленно согласился Анатолий. Одна посадка в лодку чего будет стоить. А как при такой волне они собираются подойти к катеру и высадиться на него? Тут и без желания может смыть запросто.

Кто-то уже спускал шлюпку на воду. Гремела цепь, гудели от ударов борта шлюпки и корабля.

Но вот шлюпка шлепнулась о волну и запрыгала вверх, вниз, взметая мириады брызг. В неё спустили штормтрап, и капитан-лейтенант первым шагнул вниз. Его подстраховывал мичман, держа в руках капроновый шнур, опоясывавший офицера.

И вот он уже в лодке, сел на весла.

Таким же способом стали спускать и боевиков. Ожидая своей очереди, Анатолий напряженно ломал голову, как поступить. Конечно, можно отстегнуть шнур, перехватить его ножом, но при таком шквальном ветре вряд ли удастся оттолкнуться от борта, чтобы упасть в море. А упасть в лодку, значит, сразу подписать себе приговор – Сидоров не спускает с него глаз. Оклемался малость и Дырдыра, тоже находится поблизости. Придется ждат удобного момента, когда шлюпка подойдет к катеру и её ударит о его борт.

На весла сели матросы с корабля. Это сразу почувствовалось по тому, как лодку перестало мотать и швырять – она запрыгала в такт волн и осторожно стала приближаться к катеру.

С катера с подветренней стороны спустили штормтрап, и подъем пошел тем же порядком и способом, что и спуск.

Когда Анатолий поднялся на палубу, там шло нелицеприятное объяснение командира катера капитана Батурина с капитан-лейтенантом, фамилию которого Анатолию до сих пор не удалось услышать.

– Я протестую и ещё раз протестую! – запальчиво говорил Батурин. Досмотр был произведен по всей форме, о чем свидетельствует запись капитана Мельникова в бортовом журнале. Если вы не доверяете ему, это личное ваше дело. Но останавливать катер ещё раз на досмотр при такой погоде вам никто не давал права! Я буду жаловаться!

– Сколько угодно, – не глядя на Батурина, ответил капитан-лейтенант. И когда последний боевик выбрался из лодки на палубу, приказал: – Приступить к досмотру!

Боевики кинулись по каютам, и Анатолий с ними. Сидоров и здесь не отставал от него.

Воспользовавшись суматохой и горячкой, присущей при такой команде и такой ситуации, Анатолий махнул на каюту напротив.

– Давай туда!

И Сидоров метнулся в указанную каюту.

Надо было оторваться от него. Анатолий знал, что на корме есть ещё один выход на палубу и заспешил туда. Но Сидоров быстро осознал свою оплошность и кинулся за ним.

– Подожди, мент!

Игорь заскочил в очередную каюту, создавая видимость, что продолжает выполнять распоряжение капитан-лейтенанта. Вытащил пистолет и встал за дверью. Сидоров ворвался следом, разгоряченный, запыхавшийся, поводя головой из стороны в сторону – отыскивая взглядом подопечного. Проговорил со злостью:

– Ну, мент, ну сука...

– Здесь я, – отозвался Анатолий. И когда Сидоров повернулся, со всей силой нанес ему удар по голове.

Преследователь грохнулся на пол. Анатолий снял у него с шеи автомат и бросился к выходу.

А по проходук нему уже бежали Дырдыра и ещё кто-то. Анатолий обернулся и полоснул из автомата очередью. Боевики упали.

Что было дальше, он не видел. Выскочил на палубу и прыгнул в бушующее море. Холодная вода обожгла лицо, руки. Волна подхватила его, швырнула в сторону от катера. Анатолий выронил автомат и стал усиленно грести от световых бликов, пляшущих на воде, стараясь побыстрее и подальше уйти от железных чудищ, иллюминаторы которых светились глазницами страшных приведений. Громадные гороподобные волны то поднимали его ввысь, чтобы он ещё раз увидел ловушку, из которой ему все-таки удалось вырваться, то бросали вниз, в самую бездну, где от мрака и неизвестности сердце сжималось до боли.

К холодной воде он скоро притерпелся, да и пока он не устал, работая руками как веслами, холод не беспокоил его; корабль и катер удалялись, и это радовало его и вселяло уверенность, что он спасен.

Как он ни напрягал силы, железные чудища ещё долго мерцали вдали. А когда исчезли из виду, он почувствовал такую усталость, что руки сами опустились. Чтобы не дать им застыть окончательно, он втянул их в рукава, где было хотя и мокро, но все-таки теплее.

Захотелось спать. Невольно вспомнилась его уютная квартира в Приморске, мягкая, теплая постель. Он отдал бы сейчас половину оставшейся жизни, чтобы оказаться там. И грустно усмехнулся своим мыслям – половина жизни. А сколько ему осталось жить? В холодной воде, где-то вычитал он, человек может продержаться не более четырех часов. Правда, летчик Куницын в Северном море проплавал после катапультирования более десяти часов. Врачи утверждали, что это уникальный случай – видимо, летчику помогло сильное нервное возбуждение. А разве он, Анатолий Русанов, перенес меньший стресс?

Как бы там ни было, он постарается выдержать. И вода здесь не такая холодная, как в Северном море, – ещё не успела остыть после бабьего лета, на редкость теплого и солнечного в этом году.

Он даже задремал, но лишь на несколько секунд, вздрогнул не то от холода, не то от новой волны, подбросившей его на десятки метров. И чернота вокруг была такая, что будто он на самом дне самого глубокого океана – ни единой бледной черточки, ни единого светлого пятна. Преисподняя да и только.

Чтобы отогнать страх и невеселые мысли, он стал вспоминать свои детские годы – лучшие годы его жизни. Не надо было ни о чем беспокоиться, ни о чем заботиться. Отец улетал в заграничные командировки, привозил всегда ему сногсшибательные подарки, вызывавшие зависть у товарищей. Первые коньки-снегурки, первые адидасовские спортивные костюмы, первый воздушный пистолет точь в точь как настоящий.

Сколько тогда у него было друзей!

Они были беднее его, а он никогда не скупился, делился с ними не только игрушками, подкармливал тех, кто жил впроголодь. Вокруг него всегда концентрировались ребята, слушались его и не давали в обиду другим группировкам. Были, правда, среди них и те, кто не любил его – из зависти, из-за того, что он учился лучше, что учителя часто хвалили его. Но лебезили перед ним, заискивали. Анализируя прошлое, он только теперь вдруг понял, почему ребята шли за ним. Он был богаче их. И так было всегда: кто богаче, тот сильнее и умнее... Он понимал абсурдность своего умозаключения, однако мысли невольно перенеслись на мэра города Гусарова. Не будь сейчас он у власти, не плати большие деньги таким, как Сидоров, Дырдыра, муж Тамары, разве стали бы они выполнять преступный приказ. Напали на губернаторский катер под предлогом поиска контрабанды. Анатолий от Валунского знал, что катер послан в Японию за видеотехникой. И если бы на нем была контрабанда, команду арестовали бы пограничники с корабля, первыми обнаружившие катер...

Холод начал пробирать Анатолия быстрее, чем он рассчитывал. Вначале стали мерзнуть ноги. Тонкая непромокаемая ткань не пропускала воду, но была плохим теплоизолятором – колени сводило судорогой. И голени под длинными голенищами, несмотря на туго затянутые пряжки, одеревенели, словно туда просачивалась вода.

Анатолий болтал ногами, шевелил ступнями – помогало плохо. Холод быстро распространялся по всему телу. И вокруг по-прежнему царила непроглядная темнота. Даже если рядом проплывет корабль, никто не увидит одинокого человека, не услышит. А при таком шторме вряд ли кто рискнет выйти в море. И сколько ещё будет бушевать стихия? Неужели его ждет холодная, голодная смерть?

В голове затуманилось, мозг работал вяло, мысли разбегались . Он понимал, что надо что-то делать, но забыл что. Ног он уже не чувствовал, они были похожи на набухшие влагой деревяшки, тянувшие на дно и помогавшие волнам накрывать его с головой. Он отплевывал соленые сгустки, жадно хватал после этого воздух, прятал лицо от холодных, обжигающих накатов.

Потом боль притупилась, тяжело стало шевелить руками, головой. Но мозг ещё работал, и он понял, что погибает. В воображении мелькнул образ Светланы. Стало её жаль: такая милая, добрая дочь у такого жестокого отца. Доверила Анатолию самое сокровенное – взаимоотношения в своей семье. Значит, полюбила его. Могла бы быть хорошей женой. Не суждено...

Как быстро пролетела жизнь! Но он давно был готов к смерти, ещё там, в Чечне, когда не раз попал под шквальный огонь. Но там он не терял надежду. Здесь же надеяться не на кого и не на что. Жаль, что придется долго и мучительно медленно околевать. Лучше бы погибнуть от пули... А почему бы нет? У него есть пистолет. Правда, самоубийц считают малодушными людьми. Но вряд ли кто найдет его и узнает как он погиб.

Он достал из кармана штормовки пистолет. Попытался снять его с предохранителя и не смог – пальцы не повиновались.

19

Гусаров вернулся с корабля к машине расстроенным и возбужденным. Русанов, с которым он встретился на корабле, оказался вовсе не советником губернатора, а скорее всего ментом. И псевдоним-то выбрал – Иванкин... На кого он работает? На Валунского, на Пшонкина или на Тюренкова? Хотя какая разница, все они сволочи и подлецы, так и ждут момента, чтобы на чем-то поймать его, посадить за решетку... И к Светлане мнимый влюбленный прилип, чтобы за ним следить. А она, дура, развесила уши: "Такой интеллигентный, такой обходительный; умница". Втюрилась, как школьница. А пора бы уже разбираться в людях. Валерию Алексеевичу этот Русанов-Иванкин не понравился ещё у губернатора. Сидел, молчал, всех разглядывал и слушал. И в школу пришел... Зачем? Журналистом назвался. Статью написать? А где статья? Фельетон какой-то сволочонок накатал. А может, он? – мелькнула догадка. Но он тут же отогнал её, вспомнив, что уточнял фамилию автора – есть такой в "Тихоокеанской звезде". Пусть немного поутихнет, а если удастся переизбраться на второй срок, этот шелкопер узнает кто таков Гусаров. С Русановым-Иванкиным разберется Навроцкий, капитан – мужик крутой, с ментами у него свой счет.

И все-таки на душе было неспокойно. А если на корабле не один мент, и они знают, куда и зачем отправляется корабль? Дело может обернуться очень худо...

В машине его ожидала Светлана, он захватил её из школы по пути домой. Дочь сразу заметила, что отец чем-то расстроен.

– Что-нибудь случилось? – участливо спросила она.

– Как фамилия твоего поклонника, ну, того журналиста, с которым знакомила ваша директриса?

– Русанов. А в чем дело? – насторожилась Светлана.

– А вот и не Русанов, – не стал темнить Гусаров. – И не журналист он вовсе.

– А... а кто же? – опешила Светлана.

– Скорее всего мент. Иванкин – не слыхала такую фамилию?

Светлана помотала головой.

– С чего ты взял?

– Он сейчас на корабле. Под этой фамилией.

– И куда корабль отправляется?

– На обычное задание. Ловить браконьеров, контрабандистов.

– А почему ты решил, что он мент? Борьба с браконьерами, контрабандистами – интересный материал для журналиста.

– А зачем было фамилию менять? Ко всему, он накануне устроился работать в охрану концерна "ПАКТ".

Светлана задумалась. После небольшой паузы спросила с тревогой:

– Даже если он милиционер, что тебя напугало?

– Ничего, – зло ответил отец и включил зажигание. Мотор взревел, и машина рванулась с места. – Я хотел бы, чтобы моя дочь была более разборчива в выборе поклонников.

Дома Гусаров редко пил в одиночку, а в этот вечер опустошил почти всю бутылку коньяка. Пил один в своем кабинете, запретив жене и дочери заходить к нему. Но и коньяк не смог вытеснить из груди тревогу. Если ментов подослали на корабль, значит, давно и Навроцкий и он у них под подозрением. А может, один Навроцкий? Мужик он не промах, своего не упустит, у него на пути не меньше соблазнов, чем у мэра... Тогда зачем мнимый журналист подбирал ключики к мэру, даже дочку его заарканил? Нет, дело не только в пограничниках.

Несмотря на выпитое, спал он плохо. Всю ночь снились кошмары: то этот Русанов-Иванкин хватал его за горло, чтобы задушить, то барахтался в бушующем море и тянул руки, прося о помощи.

Проснулся Гусаров рано и, выпив кофе, заторопился в офис. Дел было невпроворот, но он не мог ни на чем сосредоточиться, даже понять смысл оставленных ему с вечера секретаршей документов. Он то курил, то расхаживал по кабинету, почти не спуская глаз с телефона. Но аппарат молчал. А пора бы Навроцкому уже подать о себе знать.

Включил радио. Может, в последних известиях что-нибудь сообщат о нападении на катер... Нет. Только о событиях в Чечне, о баталиях в думе, о забастовках шахтеров, учителей, врачей.

Лишь в десятом часу к нему явился сам Навроцкий. По его усталому и озабоченному лицу Гусаров понял, что операция прошла не так, как планировалось.

– Докладывай, – усаживая в кресло капитана, потребовал по старой военной привычке мэр.

Навроцкий тяжело вздохнул и выпалил на одном выдохе:

– Баксов на катере не оказалось.

– Как? – недоверчиво воскликнул мэр.

– Так, – спокойно развел руками Навроцкий. – Вместо баксов Батурин вез видиотехнику. Либо вас кто-то сильно подкузьмил, либо губернатор в последний момент передумал и вместо валюты решил взять видиотехнику, а выручку за неё пустить в оплату долгов и на предвыборную кампанию.

– Чушь! – рубанул рукой Гусаров. – На что люди будут покупать эту технику, когда им за хлеб нечем платить?.. Валун и тут нас обошел, скорее всего валюту отправил другим путем.

– Не мог он отправить, – возразил Навроцкий. – Там остались Балакшин и Манохин.

– А наш доверенный?

– Наш плыл на катере.

– Кстати, что с катером?

– Как и планировали. Отправил за Преображение. Там разгрузятся и где-нибудь бросят, пока погода хреновая и авиация не вылетела на поиски.

Гусаров снова нервно заходил по кабинету.

– Как на катере восприняли досмотр?

– Как и положено. Вначале повозмущались, а потом, когда поняли, в чем дело, стали грозить.

– Буров сделал все как надо?

– Мужик он крутой. – Навроцкий замолчал, прикусив губу.

– Крутой, но... – мэр понял, что капитан о чем-то умалчивает.

– Но одного при досмотре проморгал, – вынужден был сознаться Навроцкий. – Тот мент, о котором вы предупредили, сиганул в воду.

– Как?! – оторопело уставился на капитана мэр. – Мент ушел?

– Далеко он в такой воде не уйдет, – успокоил его Навроцкий. – А до берега было миль шестьдесят. Два часа хода кораблю. За два часа он три раза окочурится.

– Думаешь? – все ещё недоверчиво сверлил взглядом Гусаров Навроцкого.

– Знаю.

– Ну, ну. На всякий случай надо Потехина предупредить, пусть возьмет фото в охране "ПАКТа" и раздаст своим сыщикам. Мало ли что, – высказал свои соображения вслух мэр.

Капитан возражать не стал.

– И вот ещё что, – потер в задумчивости мэр подбородок. – Надо на всякий случай продумать версию, куда подевался с корабля Русанов-Иванкин, если кто-то знал, что он отправился к тебе на корабль. – Гусаров скрыл, что в горячности ляпнул о нем дочери.

– Давно продумано, – заверил Навроцкий. – В плавание он с нами не ходил, просто подвозил к кораблю друга Сидорова. Кстати, он в госпитале, мент крепко огрел его рукояткой пистолета по макушке, а Дырдыру из автомата наповал... Менты зря хлеб не едят, кое-чему их учат. И не плохо учат.

– А как же с Сидоровым? В госпитале спросят, откуда рана.

– Вы уж совсем считаете нас за дураков, Валерий Алексеевич, – обиделся Навроцкий. – Погода-то вон какая была. И без пистолета можно было так трахнуться об угол, что и не подняться.

– Я так, на всякий случай. В общем, держи меня в курсе.

– Само собой.

Навроцкий ушел, а Гусаров подошел к сейфу, достал из него бутылку коньяка, налил почти полный стакан и выпил залпом. Но и на этот раз коньяк не затушил тревогу.

20

В это ненастное утро Валунский тоже не находил себе места: утром должен был прибыть катер с видеоаппаратурой, шел уже одиннадцатый час, а от Батурина ни слуху, ни духу. Губернатор позвонил в штаб пограничников. Там подтвердили, что катер был встречен в нейтральных водах, досмотрен и в сопровождении корабля капитана Навроцкого направился в порт. Примерно в шестидесяти милях от берега Навроцкий оставил катер и вернулся в квадрат патрулирования.

Не давал о себе знать и Балакшин, тоже вышедший из порта Хакодате на рыболовецкой шхуне, нанятой у японских рыбаков, с коробками из под видеоаппаратуры, в которых находилась валюта. За этот груз Валунский беспокоился больше всего. Денег, полученных от концерна "ПАКТ", хватило лишь на выплату энергетикам и шахтерам за один месяц. А тут ещё черт попутал связаться с коммерческим директором совместного предприятия "Ширпортреб" Долгоруким, уговорившим выделить из "ПАКТовских" денег два миллиона долларов на покупку в Китае пуховиков – легких и теплых курток, пользующихся у населения большим спросом.

– Зима на носу, куртки вмиг разойдутся и дадут большую прибыль, заверил Долгорукий.

Прошло две недели, а ни курток, ни самого Долгорукого.

Валунский поручил Севостьяну заняться выяснением, куда запропастился коммерческий директор, и тот сообщил пренеприятнейшее известие: Долгорукий ни с кем не договаривался о покупке курток, сбежал с деньгами за границу.

Ищи ветра в поле!

Не зря говорят: беда не ходит в одиночку. Домой хоть не заявляйся, Нонна совсем озверела, по поводу и без повода устравивает скандалы; вместо отдыха – ад. Надо тоже принимать какое-то решение. Но это потерпит, а вот с катером и со шхуной...

Он позвонил начальнику службы безопасности, начальнику управления внутренних дел края, командующему армией, справился, не поступило ли о катере и шхуне каких-либо сообщений – он проинформировал их ещё утром – и, не услышав ничего утешительного, попросил приехать к концу рабочего дня, предчувствуя, что и к этому времени ни катер, ни шхуна не объявятся. Распорядился секретарше приготовить выпивку и закуску человек на шесть.

День прошел в томительном ожидании. Будто в наказание, ему почти никто не звонил, не просился на прием, оставив его одного со своими невеселыми мыслями. Лишь после обеда подполковник Севостьян пролил слабый свет на случившееся: от своего человека он узнал, что катер Батурина был дважды досмотрен в море, и якобы во второй раз на нем были обнаружены наркотики. Катер был арестован и направлен в одну из наших бухт. В какую, узнать ему не удалось. И, пожалуй, самым неприятным из этого сообщения было то, что на катере каким-то образом оказался Русанов.

Валунский снова позвонил в штаб пограничников. Но там информацию Севостьяна не подтвердили. Заверили, что никто катер два раза не досматривал и никто его не арестовывал.

– Да вы сами можете связаться с Навроцким, он на берегу, и он вам все объяснит, – посоветовал дежурный офицер.

Губернатор разыскал по телефону Навроцкого – тот находился дома, – но капитан и вовсе опроверг сообщение начальника уголовного розыска.

– Катер мы действительно сопровождали, – сказал Навроцкий. – Но не досматривали. Оставили его в нашей прибрежной зоне и вернулись в район патрулирования. Вот на этом наши функции и закончились.

О Русанове Валунский спрашивать не стал: если он был на корабле, возможно оказался и на катере. Надо ждать от него известий.

К 18 часам к офису губернатора подъехали генеральские лимузины. Военные любили точность – появились, будто сговорившись, одновременно. Пшонкин и Белецкий – в генеральской форме, Тюренков – в штатском. Здоровались с губернатором не так торжественно, как прежде, сочувствовали и выражали соболезнование.

Светлана накрыла на стол. Выпили молча, не приступая к главной теме. Валунский налил по второй и спросил, глядя своим сотоварищам в глаза:

– Что будем делать?

– Ждать улучшения погоды, – ответил Белецкий. – Как только шторм прекратится, подниму вертолеты на поиск.

Губернатор осушил рюмку одним глотком, обратился к начальнику управления внутренних дел края Тюренкову.

– Что могло случиться, Петр Викторович? Как ты думаешь?

Тюренков долго тянул коньяк, словно оттягивая ответ. Потом закусил долькой лимона.

– Что могу сказать... С утра ломаю над этим голову. Если б не погода, ясное дело... Но катер мог и на рифы наскочить.

– Какие рифы! – возмутился Валунский. – Батурин знает подходы к бухте как свои пять пальцев.

– Мало ли что на катере могло произойти, – стоял на своем начальник управления внутренних дел. – Ты хорошо знал команду?

– Откуда, – махнул рукой губернатор. – Те, что работают постоянно, конечно, ребята надежные. А те, что на рейс набрали, кто их разберет!

– То-то и оно, – Тюренков снова взялся за закуску. – Ныне преступные элементы, как тараканы, в каждую щель лезут. А катер, я думаю, найдем, не иголка. По своей линии я всех предупредил, ищут.

– И служба безопасности задействована, – отозвался Пшонкин, наливая себе сам очередную рюмку. Выпить он любил. От чрезмерного и ненормированного употребления спиртного в сорок пять он растолстел, лицо обрюзгло и стало красным, как у многих гипертоников. Но начальство его ценило – дело он знал и умело управлял подчиненными: все, что творилось в крае, незамедлительно докладывалось в Москву. Друзей на службе у него не существовало, хотя со всеми руководителями края он был на дружеской ноге. Однако стоило кому-то оступиться, он не покрывал его.

Валунский знал это, знал, что к губернатору у него особый интерес и каждый его шаг известен начальнику службы безопасности, потому старался сам держать его в курсе дела, чтобы не вызывать излишней подозрительности. Тюренков попроще, может, потому, что за самим грешков немало, но на него можно положиться и тогда, когда надо действовать в обход закона.

Добрее всех и душевнее – Белецкий. С ним Валунский откровенен как с братом, командующий армией не раз выручал его. И вот на этот раз, с оружием. Более пяти тысяч автоматов списали на счет взрыва склада и отправили на катере. Жаль, если все труды напрасны. Потому Белецкий угрюм и молчалив, переживает не менее губернатора.

В кабинет вошла Виктория, неся кофе. Расставила миниатюрные чашечки возле каждого, шепнула на ухо Хозяину.

– Мне в институт пора. Я договорилась с уборщицей, она утром все уберет.

Раньше губернатор отпускал свою секретаршу. Но с некоторых пор он заметил, что около неё вьется старший лейтенант, артиллерист. Несколько раз Валунский, вернувшись раньше намеченного в офис, заставал его в приемной. Видел как-то в выходной Викторию с ним в городе. Это ему начинало не нравиться – чего доброго, ещё влюбится. Офицер он видный – высокий, смазливый, бравый. При появлении губернатора лихо отдавал честь, извинялся и быстро исчезал.

– Твой поклонник? – спросил как-то Валунский.

– Они все тут поклонники, – уклончиво ответила Виктория. – Своего командира разыскивал.

– Кто его командир? – поинтересовался губернатор.

Виктория пожала плечами.

– Я не спрашивала.

Вечером у неё на квартире Валунский продолжил разговор о старшем лейтенанте.

– Ты с ним встречаешься?

– А что, нельзя? – с прищуром и вызовом спросила Виктория.

– Почему нельзя. – Валунский не знал, какой привести довод. – Ты женщина молодая, красивая. И если это серьезно, скажи.

– И ты будешь искать другую секретаршу, – дополнила его Виктория.

– Почему?

– Так говорил мой бывший хозяин полковник в отставке Рыбочкин.

– Ты догадываешься, кто его убил?

Виктория изменилась в лице.

– С чего ты взял? Если бы я знала, давно бы рассказала милиции.

– Тебя больше не допрашивали?

Виктория пытливо зыркнула ему в глаза и отвела взгляд. Помолчала, потом спросила:

– Разве убийцу ещё не нашли?

– Ищут. Надо сказать им о старшем лейтенанте, – пошутил Валунский. Такой из за ревности все может сделать.

Виктория побледнела.

– Это ты из-за ревности кого угодно можешь под вышку подвести, сказала со злостью...

Нет, старший лейтенант был для неё не просто случайным посетителем...

– Сегодня тебе придется пропустить занятия, – сказал он твердо. – Мы долго не задержимся, надо будет один документ отпечатать.

Виктория закусила губу и с сердитым лицом отправилась в приемную.

Застолье в этот вечер действительно не затянулось. Генералы ещё раз заверили губернатора, что все время, пока не найдут катер, будут держать палец на пульте, разъехались. А Валунский, велев Виктории прихватить домой пару бутылок коньяка и закуски, поехал к ней. На душе у него по-прежнему было муторно и ехать домой не хотелось, жена не посочувствует, не скажет доброго слова. И с Викторией надо что-то решать, пока старший лейтенант совсем не увел её.

Виктория все ещё дулась, но выполнила его распоряжение безропотно, а когда он в машине надел ей на палец золотой перстень с бриллиантом, кокетливо усмехнулась, спросила с ехидцей:

– Уж не думаешь ли ты сделать мне предложение?

– А почему бы нет? – ответил он шутливо, хотя мысль эта зрела уже недели две и он все больше склонялся к тому, что надо поговорить с Викторией. И вот наступил подходящий момент. – Согласишься?

– Не боишься, что тебя в многоженстве обвинят?

– Кто? Парторганизации у нас давно нет.

– А твои генералы?

– Они будут завидовать.

В квартире Виктории после того, как была распита бутылка коньяка и секретарша сменила гнев на милость, разрешив ему остаться у неё ночевать, лежа в постели он вернулся к начатой в машине теме.

– Что ты скажешь, если я перееду к тебе насовсем?

– Ты серьезно?

– Вполне. С женой у меня давно разлад. Мы не только не понимаем друг друга, ненавидим. Надо разводиться.

Виктория словно замерла. Лежала минуты три неподвижно, затаив дыхание. Он не мешал ей осмыслить предложение.