Текст книги "Шквальный ветер"

Автор книги: Иван Черных

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 25 страниц)

Светлана между тем нарезала хлеба, сыра и колбасы, попросила открыть банки с икрой и крабами.

– А у тебя неплохо получается, – похвалил он, не заметив как перешел на "ты". Светлана то ли не обратила на это внимания, то ли тоже не заметила.

– Дома приходится этим заниматься, – вздохнула она. – У отца частенько гости бывают, а мама болеет.

Анатолий достал из серванта рюмки, фужеры для воды, открыл бутылку.

– Садись, и извини меня, что без разрешения перешел на "ты". Прошу и тебя считать меня своим другом.

– С удовольствием. Вы... виновата, ты первый из мужчин, кто предложил мне дружбу.

Анатолий разлил коньяк.

– В университете-то ты наверное дружишь с кем-то из ребят?

– Представь себе, как-то не получается. Все больше с девчонками дружу. Были, конечно, ребята, которые нравились. Но как в той песне: "Кого любишь – того не достоин, а кто любит – тобой не любим".

– У тебя все ещё впереди – ты молодая, симпатичная девушка. – Он поднял рюмку. – За тебя. За твое счастье.

– А я за тебя, за твое счастье.

Они чокнулись и выпили. У Светланы из глаз покатились слезы, она открыла рот и стала махать рукой, остужая обожженное горло.

Анатолий налил в фужер воды, дал ей запить.

– И как мужчины его пьют и нахваливают, что вкусный, – отдышавшись, с улыбкой проговорила Светлана. – Злой и горький.

– Зато душу хорошо согревает, – сказал Анатолий. – Скоро ты забудешь о всех своих печалях.

– А я уже забыла. Мне действительно легко и хорошо, так давно ничего подобного не было. – Помолчала и несмело спросила: – Скажи, Анатолий, у тебя была семья?

– А как же. И отец, и мать, – ответил Анатолий шуткой. – Иначе как бы я появился на свет.

– Я не о том. А жена, дети?

– Вот чего нет, того нет. Я так старо выгляжу?

– Ну почему... Но не мальчик же.

– Не мальчик. А женой ещё не успел обзавестись. Все некогда. То по заграницам мотался, то вот по нашим городам и весям. Да и обстановка как-то не располагает к семейной жизни. Что будет завтра? Куда пошлет родина, как говорили при советской власти? А я, ко всему, непоседа, неуравновешенный человек. И порой бываю желчным.

– Что-то не верится.

– Поверь, я себя лучше знаю. Ты закусывай, не стесняйся. – Он налил еще, намазал хлеб маслом и икрой, протянул ей. – За нашу дружбу, за то, чтобы она была искренней и доверительной, чтобы никакие невзгоды не развеяли нашу симпатию друг к другу.

– Ты так хорошо и красиво сказал, с удовольствием выпью за это. Светлана отхлебнула воды и, закрыв глаза, залпом осушила рюмку. – Снова помахала рукой у рта и сказала, смеясь: – Вот я и готова, пьяна как сапожник. Голова идет кругом, ты, ты такой добрый, милый, красивый... – Она откинулась в кресле, и её острые грудки, как два спелых персика, – ему казалось, что он видит их сквозь свитер обнаженными, – соблазнительно нацелились в него, дразнили и манили: "ну что ты робеешь, иди же, я жду тебя". Она закрыла глаза и будто подставила губы для поцелуя.

И Анатолий не выдержал, встал, подошел к ней неслышно, тихо наклонился и чуть прикоснулся губами её пухленьких, возможно ещё не целованных губ. Он ожидал, что она отпрянет, удивленно, а возможно и возмущенно глянет на него, но Светлана не пошевелилась, затаила дыхание, ожидая наверное более крепкого, настоящего поцелуя. И тогда он обнял её за плечи и стал целовать в губы, щеки, шею. Свитер мешал ему опуститься ниже. Он перенес руку с плеча на груди. Светлана и на этот раз не отстранилась, не оттолкнула его.

А почему я считаю её невинной? – подумал он. – Ей уже двадцать три, а в наше время немало девочек в четырнадцать, пятнадцать лет становятся женщинами. И такую красивую девушку не могли оставить без внимания университетские парни.

Он опустил руку и скользнул ею под свитер. Светлана обняла его за шею, притянула к себе и вобрала его губы в свой маленький горячий рот. Ее поцелуй был затяжным и страстным, и Анатолию после этого ничего не оставалось, как взять её на руки и отнести в постель. Она была легкая, или он настолько был возбужден, что нес её, как пушинку, как нежное, хрупкое создание, которое можно повредить неосторожным прикосновением. И снова мелькнула мысль: "А что потом? Надолго ли на этот раз хватит моих чувств? И долг перед Валунским разоблачать её отца, не допустить переизбрания в мэры на второй срок. Разве сможет она равнодушно читать разгромные статьи об отце, догадываясь кто стоит за незнакомыми подписями, уважать меня после этого, не говоря уже о любви?".

Ему стало жаль её, а она уже шептала:

– Милый, я давно ждала тебя и была уверена, что встречу. И когда ты появился в школе, я подумала: "Вот это тот мужчина, которого я полюбила бы и пошла бы за ним хоть на край света".

– Вот мы и пришли на край света, – пошутил он. – Ты не боишься?

– Нет. – Поцеловала его и призналась: – Впервые не боюсь мужчину.

– У тебя ещё никого не было? – все ещё сомневался он.

Она отрицательно помотала головой.

– Нет. Я люблю только тебя. И буду любить только тебя.

– А если я разлюблю? – Ему не хотелось обманывать её, и он непроизвольно подстраховал себя.

– Все равно, – сказала она. – Но я не дам тебе разлюбить меня. Ты не захочешь, не посмеешь.

Ее настойчивость, уверенность умиляли его, и Светлана, милая Света, нравилась ему ещё больше, и он, забыв обо всех опасениях, о предвиденных осложнениях отношений, начал раздевать её. Она не сопротивлялась...

Потом они встречались ещё дважды. В гости к Светлане Анатолий отказался идти и предупредил её, что возможно в скором времени ему придется написать острую критическую статью о мэре города. Светлана долго молчала, а потом спросила:

– Обязательно это должен сделать ты?

– Нет, конечно. Хотя это моя работа.

– Делай как знаешь. Все равно я тебя люблю. И не разлюблю...

Прошла неделя, как Анатолий возил гномика Балакшина по городу, от одного бизнесмена к другому, слушал болтовню члена директората "ПАКТа" о неплатежах предприятий друг другу, о задолжностях заработанной платы и назревающих в связи с этим серьезных событиях. Об этом днем и ночью вещали телевидение и радио. Анатолию не надо было искать компрометирующего материала против Гусарова, он сам помимо его воли тек к нему в руки. Можно было написать ещё не одну критическую статью, не один фельетон, но Анатолий не только перестал общаться с журналистом, мысли отгонял о задании Валунского, оправдывая себя тем, что выполняет другое, более важное поручение. И действительно, разве можно было сравнить разоблачение банды с написанием обличительных статей, на которые ныне мало кто обращает внимание.

Но странное дело, "случайные" знакомые по путанам менты не только не искали с ним встреч, как предполагал начальник уголовного розыска Севостьян, даже на глаза ему не попадались. А ведь могли бы и позвонить – у секретарши Тучинина кто-то интересовался сотрудником из охраны Иванкиным.

Анатолий строил разные предположения: могли узнать, что он никакой не Иванкин, а Русанов, и не охранник в системе "ПАКТа", а личный советник губернатора. Могли догадаться и о подстроенной ловушке. Как бы там ни было, но опростоволосившиеся муниципалы на связь с ним не выходили.

В субботний день Балакшин отпустил Анатолия рано, не было ещё и одиннадцати.

– Гуляй, – сказал как добрый, заботливый начальник. – Дело молодое, холостяцкое. Отгони машину в гараж и на все четыре стороны, сегодня ты мне не понадобишься.

Анатолий так и сделал. Отогнал машину и задумался: позвонить Светлане? У неё до двух занятия. Да и не хотелось афишировать себя в школе. Пойти домой и завалиться спать? Мало удовольствия. А на душе отчего-то было тоскливо. Второй месяц он в Приморске, а друзьями не обзавелся. Одна Светлана да Тамара. С женой военного моряка он случайно встретился на улице недалеко от школы – поджидал Светлану, а первой увидел Тамару. Немного поговорили. Она рассказала, что мэр снова настойчиво приглашает работать к себе, но она отказывается. Анатолий хотел назначить с ней свидание, но Тамара категорически отказалась.

– Хватит того раза, что я пережила.

На том и расстались. А ему хотелось бы продолжить с ней знакомство. Нет, Светлану он не разлюбил, и как женщина она бесподобна – нежная, ласковая, застенчивая, – но в Тамаре есть своя, особая прелесть, и она тоже нравилась ему, волновала. Он согласен был встречаться с ней просто по-товарищески – она стала бы неплохим другом, – но она не пошла и на это.

То ли воспоминания о ней, то ли другая причина, но у Анатолия вдруг появилось желание посетить "Золотой рог", где познакомился с Тамарой. И он отправился туда.

Ресторан только открыли и зал был пуст. Но не успел Анатолий сесть за стол, как рядом с ним оказался Сидоров, тот самый охранник путан, с которым состоялось знакомство в ночь охоты на муниципалов. Похоже, он следил за Анатолием.

– Привет, – сказал небрежно, как старому приятелю. – Какими судьбами? Девочки наши так рано сюда не ходят.

– А мне девочки надоели, захотелось мальчика, и он тут как тут, – зло пошутил Анатолий.

Сидоров проглотил пилюлю, но сделал вид, что не обиделся, улыбнулся.

– Гора с горой, говорят, не сходится. Я рад тебя видеть. Как служится, можется?

– Слава Богу, хреново. Наша служба – беги туда, куда пошлют, делай то, что прикажут.

– У нас лучше, мы – вольные казаки, хотим служим, хотим гуляем, – с усмешкой сказал Сидоров. – С вашей легкой руки погнали нас из милиции.

– А мы-то при чем? – сделал удивленное лицо Анатолий. – Мы разошлись с вами по-хорошему, и рэкетиры вернули вам оружие.

– Верно, разошлись по-хорошему и все равно какая-то блядь заложила нас.

– Только не мы, – заверил Анатолий. – Нам это было ни к чему.

– Знаем. Это сучка Алка. Мы давно подозревали, что она и на ментов работает. Ничего, она свое получит. Да и все, что ни делается, все к лучшему. Теперь мы работаем в объединении "Дальморепродукт", слыхал о таком?

– Слыхал. Ну и как платят?

– Побольше, чем у этого подонка Потехина. А главное – свобода: сутки отдежурил, трое свободен. И помимо навар можно кое-какой иметь. Кстати, есть вакансия. Хочешь, составлю протекцию.

– От добра, говорят, добра не ищут, – отклонил предложение Анатолий. У меня тоже место не пыльное: день отвозил начальство, ночь свободен, хоть с путанами, хоть с мальчиками. Друзей имею в виду, – пояснил Анатолий. Любой друг дороже трех подруг.

– Эт точно, – согласился Сидоров. – И сколько платят?

– Пятьсот баксов.

– И ты считаешь это нормально? – удивился Сидоров. – Да у нас уборщицы вдвое больше получают.

Подошел официант, протянул им меню.

– Что будем пить, есть? – спросил Сидоров. – Разреши мне сегодня угостить тебя: у меня сегодня большой праздник – "Тойету" купил, обмыть полагается, чтобы не ржавела, не скрипела, бегала как лань молодая. – И не ожидая согласия, повернулся к официанту. – Бутылочку коньяка, армянского, два сациви, два салата, два шашлыка и водички минеральной пожалуйста.

За обедом он вернулся к начатой теме – о работе в фирме братьев Фонариных. Анатолий поломался для видимости, поколебался и в конце концов согласился: в случае каких-либо непредвиденных обстоятельств, если потребуется его помощь, подставить дружеское плечо.

15

Осеннее солнце, нежаркое и потускневшее, казалось, спешило уйти за горизонт, заметно укорачивая дни, нагоняя в душу тоску и тревогу. Валунский целыми днями мотался по городам, по предприятиям, пытаясь то там, то здесь выбить хоть сколько-нибудь денег, не давал покоя помощникам, рассылая их в разные концы по тому же делу, но раздобыть денег на погашение хотя бы месячной задолжности по зарплате не удавалось. А на заводах, шахтах, рудниках уже начались волнения, рабочие голодали, объявляли забастовки, грозились массовым неповиновением. Начала быстро расти преступность. Даже в селах, где совсем ещё недавно было спокойно, появились банды, грабящие дома, забирающие скот, насилующие девушек и молодых женщин. У Валунского голова шла кругом – что делать? Милиция и даже военнослужащие, подключенные для поимки преступников, не справлялись с задачей.

Cегодняшний доклад генерала Тюренкова на совещании представителей власти был ещё более удручающ: за неделю двенадцать убийств в крае, сорок семь крупных грабежей, восемь изнасилований. Это зафиксированных. А сколько ещё скрытых – люди боятся обращаться в милицию за помощью, – не выявленных из-за отдаленности, плохой связи.

На совещании Валунский не сдержался, строго отчитал и начальника управления внутренних дел Тюренкова, и начальника службы безопасности Пшонкина. Обиделись, оба огрызнулись: "Надо вовремя платить зарплату..." Надо, он не хуже их понимает. А где взять денег? В банках разводят руками деньги не поступают, они тоже сидят без работы. А директора "ПАКТа" сказочные дворцы себе строят, особняки за границей покупают. Братья Фонарины удельными князьками себя чувствуют, никому не хотят подчиняться. И наши правоохранительные органы ничего поделать не могут – закон на их стороне.

На двенадцать часов Валунский пригласил к себе главных коммерческих воротил из "ПАКТа" во главе с президентом Тучининым, и Фонарина-старшего. Тучинин пообещал прибыть, а Фонарин наотрез отказался: "Некогда мне трепать мочало, неделю назад беседовали". Придется прижать. А вот чем и как? Таможню он почти всю подкупил, и Пшонкин нередко у него в гостях бывает...

Валунский мелкими глотками отхлебывал горячий крепкий кофе, изредка поглядывал на часы и думал, что сказать вразумительного или устрашающего бандитам Тучинина, чтобы заставить их раскошелиться, заплатить налог за нелегальный оборот, который им удалось провернуть в обход закона, и о котором стало известно губернатору. Известно то известно, но доказать документально не так-то просто, это знают пактовцы и разговор с ними будет трудный.

Если бы ему удалось сломить их, заставить вернуть двести миллионов. Потом додавить бы Фонарина. Тогда переизбрание его в губернаторы было бы очевидным. И тогда он начал бы действовать по другому. В первую очередь сменил бы команду, главных своих силовиков. Не зря Сталин тасовал своих помощников, как колоду карт. Быстро обрастают они жирком у царской кормушки, много мнить о себе начинают, а некоторые и наглеют, пользуясь положением и властью, закулисные игры устраивают, продают чины и должности. Не зря говорят: где начинаются политика и служба, там кончаются доверие и дружба.

Тяжела, очень тяжела оказалась губернаторская шапка. Не думал Валунский, что столкнется с такими проблемами. Прежняя должность председателя исполкома, позволившая хорошо изучить жизнь края, сулила ему легкое вхождение в новую должность. И в экономике он разбирался неплохо. А вот отладить механизм управления в новых рыночных отношениях как было прежде, ему никак не удавалось. И не потому что он был плохим организатором или мало уделял внимания вопросам организации, нет, дело было в другом новые отношения разрушили рамки субординации, каждый почувствовал себя хозяином положения, независимым ни от кого, и стал действовать по своему разумению, по своему понятию о совести и чести. Западноевропейский и американский тезис жизни: если ты умный, почему не богатый, быстро был подхвачен новыми русскими и стал их путеводной звездой. И попробуй теперь убедить новоявленных бизнесменов, что счастье не в деньгах, что жировать за чужой счет аморально, бесчестно...

Дома жена и дети, а их у него двое, два сына, одному девятнадцать, учится в Москве, в университете, второму четырнадцать, поддерживают мать, советуют ему бросить эту должность, устроиться работать на завод или, на худой конец, преподавателем – у него педагогическое образование, но что они понимают в политике... Хорошо советовать, когда в доме есть что поесть, что обуть и одеть. А посидели бы голодные, по-другому бы запели.

С женой ему явно не повезло. Погнался за красотой, а что своенравная и недалекая не заметил. И вот теперь пожинает плоды пылкой юношеской любви. Ни взаимопонимания, ни сочувствия. Одни претензии и упреки: "У людей и собственные иномарки, японские телевизоры, холодильники, а у нас, как у бомжей. Боишься какую-нибудь японскую безделушку на свои собственные приобрести".

Он не боялся, но терпеть не мог этого умильного преклонения перед иностранщиной. Да, неплохо капиталисты делают и машины, и телевизоры, и холодильники. Но мало ли на свете красивых, хороших вещей. За всем не угонишься. Да и какая радость похваляться перед другими своей состоятельностью?.. Но попробуй докажи это жене...

Отношения не заладились с ней на первом же году совместной жизни. Тогда Аркадий был ещё комсомольским вожаком, секретарем районного комитета. Часто приходилось ездить в командировки, допоздна задерживаться с молодежью в клубах или на молодежных вечерах. Нонна каждый раз устраивала ему скандалы, обвиняя в неверности, в пристрастии к легкой жизни, требуя поменять работу. А это было его призванием, его страстью, и он не представлял себе другого дела, которое могло бы доставлять ему такое удовлетворение.

Да, ему приходилось постоянно общаться с различными девицами, красивыми и дурнушками, серьезными и легкомысленными, и хотя он был не из тех, на кого заглядываются, среди них немало встречалось таких, которые без особых уговоров легли бы с ним в постель. Но у него поначалу и мысли такой не возникало: как он мог, их вожак и наставник, нарушить моральные и этические нормы? Разве этому его учит партия, моральный кодекс строителя коммунизма?..

Но однажды после очередной сцены дома он улетел в Комсомольск-на-Амуре на празднование юбилея города. Вечером во Дворце молодежи городское начальство организовало банкет, и Аркадий впервые за свою жизнь крепко напился. Жил он, как и его товарищи, в гостинице. Коллега из Шкотова Валя Докучаева, тоже секретарь райкома комсомола, взялась его проводить. Ей было лет двадцать, симпатичная смуглянка с миндалевидным разрезом глаз, присущим восточным людям. Но овал лица, сочные губы, темно-русые волосы да и крепкое телосложение были чисто русскими. Они и раньше встречались в Приморске на комсомольских конференциях, но знакомство их было шапочное. Почему Валя вызвалась отвести его в гостиницу – сподручнее было сделать это парням, Аркадий еле на ногах держался, – он понял позже.

У него был одноместный номер с холодильником, а вылетая из Приморска, он на всякий случай прихватил бутылку коньяка и закуску. Но они не пригодились, делегатов встречали и потчевали, как дорогих гостей. Когда Валя предложила ему горячего чая или кофе, он вспомнил про коньяк и уговорил её выпить с ним немного.

Что было дальше, о чем они говорили и как очутились вместе в постели, он представления не имел. Проснулись разом абсолютно голые и громко рассмеялись.

– И чего не наделаешь по пьянке, – весело сказала Валя. – Как ты теперь будешь оправдываться перед своей Нонной? Не раскаиваешься?

– Наоборот, рад, что отомстил ей.

– Как в том анекдоте о двух пассажирах, – рассмеялась Валя. – Может, и мы будем мстить, мстить, мстить? – Обняла его и стала страстно целовать. Потом забралась на него...

Он не испытывал угрызений совести, хотя Нонна ожидала уже ребенка, ещё несколько раз встречался с Валей, пока та не вышла замуж за прапорщика.

Валя как бы открыла ему путь измены, и теперь он не пропускал ни одной возможности, если встречались нравящиеся девицы или женщины.

С Викторией он познакомился в университете, куда был приглашен на выпускной вечер как глава края. Ему шел уже сорок пятый, а ей – двадцать первый. Дочка. Но её молодость, красота, нежность так очаровали его, что он не отходил от нее, потом они оказались за одним столиком [позже выяснилось, что это ректор ему удружил]. Губернатор вдохновенно рассказывал девушке о перспективах края, расспрашивал о её жизни. Узнав, что она снимает частную комнату, предложил свои услуги: перейти на заочное отделение и работать у него секретаршей и пообещал предоставить ей однокомнатную квартиру.

Сделка состоялась. И вот теперь у него самая красивая [он в этом был уверен] любовница в городе...

В последнее время с Викторией творится что-то неладное – задумчивая, пасмурная и ласки нарочитые, вымученные. Нашла себе другого, влюбилась? Так влюбленные не киснут. Что-то иное. Но сейчас Валунскому было не до душещипательных бесед, располагающих к исповеди...

Что сказать Тучинину и его банде, как прижать их, заставить раскошелиться? Хватит ли у него твердости характера, ума? Должно хватить. И твердости, и ума. Правда, характер придется попридержать – Тучинин не менее тверд и упрям, и если коса на камень, добиться ничего не удастся. Значит, рассчитывать приходится только на ум, точнее на смекалку, на хитрость.

Еще на комсомольском поприще Валунский пришел к убеждению, что редко встречаются люди открытые, простодушные, доверчивые. Большинство же говорят одно, думают другое, а делают третье. Особенно это ярко проявилось, когда началась перестройка, когда к рулю управления государством пришел Горбачев. Вот он-то, первый коммунист, первый глашатай ума, совести и чести стал безбожно врать с трибун, по радио и по телевидению. Правда, врал тонко, умно, хитро, и не каждый мог уловить в обильном словоблудии нереальные перспективы, туманные прожекты. После косноязычного Брежнева, астматичного Черненко Горбачев многим нравился своей энергией, своими зажигательными речами. И Валунскому он поначалу показался деловым, целеустремленным человеком. Но чем больше слушал его, тем тверже убеждался, что слова пустые, за ними нет ничего конкретного, серьезного, что могло бы в корне перевернуть экономику страны. И Валунский понял – Горбачев так и не вылез из комсомольских штанишек, судит о государстве как о комсомольской ячейке, которую можно вдохновить на подвиг словами, обещаниями.

К сожалению, и его последователи не уяснили простой истины – чтобы управлять народом, надо быть мудрее него, смотреть дальше и видеть зорче, любить его и отдавать ему все свои знания и силы, заботиться и опираться на всех, а не на кучку избранных... Простая истина. Он, Валунский, усвоил её ещё на партийной работе. А когда сам постарался воплотить теорию в жизнь, ничего не получается; и приходится порой опираться на кучку избранных, ибо во многом зависим от них, отбрасывать в сторону свои моральные принципы, закрывать глаза на явную несправедливость. Успокаивал свою совесть тем, что так поступают и более высокие руководители...

Тучинин и компания явились с небольшим запозданием, давая понять, что они тоже занятые люди и не подчиненные губернатору, чтобы выполнить, как солдаты, его указания.

Судя по лицам, настроены все шестеро были воинственно и приготовились дать бой губернатору. Валунский окинул всех взглядом и подивился – прямо родные братья явились к нему по вызову: все хорошо упитанные, красномордые, с накачанными, как у борцов, шеями и плечами. Настоящие русские гангстеры, а не бизнесмены.

Валунский вышел к ним навстречу, поздоровался с каждым за руку. Предложил:

– Чаю, кофейку с дороги? Можно с коньяком.

– Нам некогда рассиживаться, – отрезал Тучинин, – мы люди торговые: как потопаешь, так и полопаешь.

– Потому и пригласил вас, что торговые. Хочу предложить заманчивое дельце, совета у вас попросить. А какой может быть деловой разговор на сухую. Так что приказать? – И видя, как директорат переглянулся, нажал кнопку. Тут же появилась заранее проинструктированная и готовая к встрече гостей Виктория.

– Организуй нам, Вика, кофе с коньяком.

Тучининцы снова переглянулись, задержали вопросительный взгляд на президенте, а тот вдруг расплылся в довольной улыбке.

– Из рук такой девицы не то, что кофе с коньяком принять приятно, простая вода слаще меда покажется.

Валунский жестом хозяина пригласил гостей садиться и сам с удовлетворением опустился в губернаторское кресло – инициатива была в его руках. И он сразу приступил к делу.

– Итак, пока понравившаяся вам девушка приготовит кофе, я введу вас в курс дела. Вы слышали, наверное, о моем решении построить у нас фармацевтический завод. Что дело нужное и выгодное объяснять вам не требуется. Построить завод я мог и без вашей помощи. Но есть ещё идея оснастить новым оборудованием лесоперерабатывающий завод, перекупить и реконструировать оловянный завод – он давно на ладан дышит. Один я уже не в силах потянуть. К зарубежным спонсорам обращаться не имеет смысла. Да и зачем, когда у нас свои крупные бизнесмены появились. Вижу на ваших лицах вопрос: в такое-то нестабильное время делать ставку на журавля в небе? Отвечаю: именно в это время. Вы люди дальнозоркие и если заглянете за горизонт, увидите грядущее – денежную реформу. Любая инфляция, любой экономический тупик, непременно, кончаются этим. Ваши вклады в зарубежные банки – это ещё более далекий журавль в небе: малейшее изменение ситуации в стране и Дядя Хочукака или Дедушка Сэм покажет вам большой кукиш. Вы это тоже отлично понимаете. А то, что мы построим у себя, купим – это наше, наша собственность.

– А если придут снова коммунисты? – выкрикнул вицепрезидент "ПАКТа" Халявин, возглавлявший до недавнего времени краевую торговлю и нажившийся на том, что многие поступавшие товары по госрасценкам направлял кооператорам по коммерческим ценам. И теперь в "ПАКТе" ведал банковскими структурами.

– Вот и надо сделать все, чтобы они не пришли, – ответил с улыбкой Валунский. – А для этого надо доказать, что мы управляем лучше, чем коммунисты, даем народу больше, чем коммунисты. Не согласны?

Пактовцы молчали.

– Наш банк выпускает акций на два миллиарда долларов, – продолжил Валунский. – Завод по переработке касситерита, думаю, обойдется нам ещё дешевле. Если дружно возьмемся – нам тогда и Москва будет не страшна.

– Уж не собираешься ли ты объявить Приморский край свободной зоной? полусерьезно, полунасмешливо спросил Тучинин.

– Без вас, без вашей помощи я ничего не собираюсь объявлять, – тоже с улыбкой ответил губернатор. – Но сейчас разговор не о том. Согласны ли вы поддержать мою идею?

– Мы любое доходное дело поддержим, – ответил за всех Халявин. – Но вначале надо все взвесить, просчитать.

– Вот и взвешивайте, просчитывайте, на то вы и коммерсанты. Только не тяните, время – деньги.

– Сколько ты даешь нам сроку? – снова взял бразды правления своими подопечными Тучинин.

– А сколько вам требуется? – вопросом на вопрос ответил Валунский.

Президент глянул на Халявина.

– Мы тянуть не станем, – ответил тот, – наше решение сообщим через два дня.

– В таком случае у меня все. – Губернатор нажал на кнопку селектора. Вика, неси кофе. – Теперь можно и кофейку с коньячком выпить.

– Не то, что можно, а необходимо, – весело подтвердил Тучинин. Несмоченное дело, как неполитый саженец, не приживется, – и громко захохотал, довольный своей остротой.

Валунский тоже был доволен – сделка, можно сказать, состоялась.

Застолье затянулось на час. Пактовцы уходили от губернатора в изрядном подпитии и с хорошим настроением, а голову Тучинина больше, чем коньяк, пьянила перспектива: губернатор не имеет права работать в коммерческих структурах, тем более руководить ими; значит, всем будет управлять он, Тучинин. А у кого деньги, у того и власть, и не губернатор будет хозяином края, а он, Тучинин. Возможно не только президентом акционерной компании, а и президентом... России. Дайте только срок...

Проводив гостей, Валунский потер от удовольствия руки. Он чувствовал себя по крайней мере полководцем, выигравшим труднейшее сражение. С улыбкой на лице выглянул в окно, наблюдая, как важно рассаживаются в "Мицубиси", "Тойоты" бизнесмены. Шесть новых русских, шесть иномарок. И в каждой сидело по два телохранителя. Очень дорожили своей жизнью тучининцы. А он, губернатор, не всегда брал с собой единственного защитника.

Когда машины разъехались, Валунский вернулся к столу и позвонил начальнику службы безопасности.

– Привет, Олег Эдуардович. Команда готова?

– В полном составе. Капитан ждет указаний.

– Завтра поступит груз. Проинструктируй командира и капитана. Вечером и я подъеду на катер. До встречи.

16

Подполковник Севостьян заехал к губернатору, чтобы проинформировать его о ходе расследования убийств Рыбочкина и Бабинской и предупредить, что службе безопасности "Дальморепродукт" стало известно об отплывшем катере с оружием в Японию, что братья Фонарины что-то замышляют; они вошли в контакт с мэром города и тот дал команду Потехину готовить боевую группу из уволенных из муниципальной милиции. Старшим назначен Сидоров. Похоже, в группу собираются взять и Иванкина – Сидоров встречался с ним и предлагал перейти на работу к Фонариным. Иванкин-Русанов пока отказался, но дал согласие в случае необходимости помогать Сидорову. По всей вероятности готовится нападение на катер, когда он будет возвращаться из Японии с деньгами.

Больше всего в этой истории начальника уголовного розыска волновал тот факт, что на Фонарина кто-то работает из близкого окружения Валунского. Надо было вычислить кто, и помочь должен был сам губернатор.

Что касается убийств Рыбочкина и Бабинской, тут тоже кое-что вскрылось новое – полковник в отставке занимался нелегальной отправкой русских девиц за рубеж, а Бабинская, совмещая проституцию с доносительством, работала и на Потехина...

К сожалению, губернатора на месте не оказалось, он, доложила секретарша, выехал со строителями на осмотр объекта под фармацевтический завод. Скоро должен вернуться.

Севостьян решил подождать.

Неурочный визит начальника уголовного розыска к губернатору сильно встревожил секретаршу: он видел, как она волнуется, пытается печатать на машинке и делает ошибки, меняет листы бумаги, нервно комкает их и бросает в корзину. Лицо её то покрывалось бурыми пятнами, то бледнело, и она искоса посматривала на подполковника, ожидая вопросов. Казалось бы, ничего в этом нет необычного: её уже допрашивал капитан Семенов по делу Рыбочкина, а любые допросы, виновен ты или нет, отрицательно действуют на психику. Тем более, когда есть основания подозревать в причастности к преступлению.

Правда, Севостьян с самого начала ведения дела об убийстве Рыбочкина был почти уверен, что бывшая молодая сожительница полковника вряд ли рискнула бы на такой отчаянный шаг – очень уж утонченная и чувствительная натура. Да и повода у неё не было – жила у полковника, как у Христа за пазухой. Переметнулась к Валунскому – квартира прельстила, свобода. Каким бы расчудесным любовником ни был Рыбочкин, молодость тянуло к молодости...

И все-таки Виктория могла знать кое-что из жизни Рыбочкина, на первый взгляд незаметное для окружающих. Девица она неглупая, сообразительная. Не зная, что Севостьян заскочил к губернатору по пути домой, правильно прикинула: без предварительного звонка начальник уголовного розыска не приезжал; значит, ему нужен не губернатор, а она.