Текст книги "Искатель, 2008 № 12"

Автор книги: Иван Ситников

Соавторы: Е. Перчиков,Журнал «Искатель»,Песах Амнуэль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

– Не нужно...

– Хорошо. Спасибо. Просто... я их очень любила. А с родственниками по маминой линии у меня не заладилось, они...

– Не нужно...

– Да. Я о дедушке рассказываю, а не о себе, правда?

Конечно, рассказывала она о дедушке, но и о себе тоже, потому что после того, как они остались вдвоем, невозможно было рассказывать о дедушке, ничего не говоря о себе. И наоборот. У деда была приличная пенсия, и она смогла выкроить деньги, нанять сиделку, иначе ей пришлось бы или отдать деда в хостел, где он... трудно представить, что бы там происходило... или уйти с работы, а тогда она сама не выдержала бы и наложила на себя руки. Или на деда. Нет... что бы она о нем ни думала... Никогда. Но все сложилось как нельзя лучше, если можно использовать слово «лучше» в ситуации, когда может быть только хуже – с каждым днем, с каждым часом, с каждой минутой...

Когда были живы родители... тогда только изредка происходили события, которые Лида объясняла совпадениями. Она училась в университете на химическом, у нее были подруги, сейчас об этом странно вспоминать, но ведь были, она ездила на вечеринки и дискотеки, встречалась с парнями, влюбилась в однокурсника, который был ей верен целых три месяца, а потом слинял. То есть не слинял, конечно, они продолжали учиться в одной группе и даже здоровались при встрече, но все кончилось, а почему – Лида и сейчас не понимала, парни все немного с приветом, когда дело касается любви и секса, в книгах об этом много написано, а уж фильмы – посмотрите, как поступают мужчины, эти так называемые герои-любовники... Неважно. Она опять не о том. То есть о том, конечно, потому что с Кости... его Костей звали, если это имеет какое-то значение... с Кости все и началось.

Дед тогда еще был вполне в сознании. С ним можно было поговорить – о науке точно, в своей науке он все понимал и мог спорить часами, на работу он уже не ездил, но с коллегами общался. Не лично, никто к нему не приезжал, вот странно, как ушел с работы – будто отрезало, даже по телефону не звонили, но в Интернете с кем-то из коллег дед какое-то время дискутировал, Лида точно знала.

Да, Костя, значит, приехал за ней, они собирались на концерт, в Лужниках выступала группа «Серые шинели», Лида уже собралась, надо было только надеть туфли, они стояли, естественно, там, где вся обувь, – в ящике в прихожей. Должны были стоять, Лида видела их, когда вошел Костя, и она целовалась с ним в полумраке, чтобы не видели родители. Но пять минут спустя туфель на месте не оказалось, и это было так странно, что Лида даже не удивилась. Не удивляешься ведь, когда утром обнаруживаешь, что солнце не взошло. Не может быть, чтобы нарушились законы природы. Если нет солнца, значит, тучи, или часы показывают неправильное время, или ты еще не проснулась... Но туфли действительно исчезли. В поисках только дед не принимал участия, сидел перед компьютером и вырисовывал формулы, как художники рисуют портреты, одним быстрым росчерком.

На концерт она пошла в старых туфлях и, наверно, поэтому не получила никакого удовольствия. И на Костю сердилась, хотя он точно был ни при чем.

Туфли нашлись на следующий день – не утром, кстати, утром их все еще не было на месте, а потом, когда Лида вернулась с занятий. Стояли, как всегда, на своем месте в шкафчике, будто никуда не исчезали и вчерашняя нервотрепка ей лишь привиделась.

Что-то в туфлях Лиде уже тогда не понравилось. Ощущение какое-то... Будто на обувь налипла грязь, хотя на самом деле на них не было ни пятнышка, да и откуда, вчера Лида почистила туфли, зная, что вечером надо будет надеть. Но ощущение... Будто обувь побывала в месте не очень чистом, далеком... Они ведь действительно были где-то – вчера исчезли (четыре тому свидетеля), а сегодня появились.

И еще на одну особенность Лида обратила тогда внимание. Туфли жали. Чуть-чуть, но вчера они были точно по ноге, ни в одной паре Лиде не было так удобно, как в этой. Сегодня же...

Больше она эти туфли не надевала. Они так и стояли в передней, пылились, а иногда опять исчезали, но непременно появлялись снова – на следующий день или через неделю, а как-то отсутствовали месяц, это было много времени спустя, когда они остались уже вдвоем с дедом и к ним приходила тетя Надя, Лида ее еще плохо знала и решила, что сиделка позарилась на красивую обувь, пылившуюся в тоске. Подумать такое о Надежде Федоровне было невозможно, но это Лида поняла не сразу.

Почему она не выбросила ненужную пару? Как же, выбрасывала, конечно. Два раза. Бросала в полиэтиленовый мешок и спускала в мусоропровод. В первый раз туфли вернулись через трое суток – час в час. Лида переобувалась и увидела... Господи, как она тогда перепугалась, боялась дотронуться... Туфли простояли еще месяца два, а потом Лида выбросила их еще раз, и они опять оказались на месте – почти сразу, часа не прошло.

Туфли, впрочем, Лиду уже не очень удивляли, потому что происходило всякое... И до, и после того, как мама с папой... Голоса, например. Кто-то громко разговаривал в гостиной, когда Лида была в своей комнате, она выходила посмотреть, но там никого не было. Слов понять не могла, и никто не мог, а слышали все, это не было галлюцинацией, точно не было.

Тетя Надя обнаружила как-то в кухне бесхозный заварочный чайник с остатками чая, имевшего странный, но приятный привкус. Минуту назад чайника на столе не было, она могла в этом поклясться и убежденно сказала Лиде, что в доме поселился полтергейст. Лида тоже подумывала о полтергейсте, но давно решила, что это не объяснение. Во-первых, полтергейст обычно двигает предметы, бросает мебель, нападает из-за угла, совершает разные шалости, но нигде не было сказано, что полтергейст способен производить предметы из ничего или заставлять их исчезать. Во-вторых, насколько могла понять Лида, чаще всего полтергейста оказывались проделками самих жильцов, которые добивались на какое-то время популярности – чего, действительно, не сделаешь, лишь бы покрасоваться в передаче или новостной сводке. И, наконец, в-третьих, в полтергейст Лида просто не верила, и это обстоятельство было для нее определяющим – интуиции она доверяла больше, чем телевидению и комментариям так называемых специалистов.

Если не полтергейст, то что? Как-то ночью – Лида была в это время вдвоем с дедом – в спальне сам собой зажегся свет, Лида проснулась с ощущением, что она в комнате не одна, и со сна успела разглядеть сутулую фигуру, бормотавшую что-то себе под нос. Она не могла бы сказать даже, мужчина это был или женщина – но точно не привидение, потому что, во-первых, человек этот, неловко двинув рукой, уронил себе на ногу настольную лампу и произнес что-то похожее (по интонации, скорее) на ругательство. А во-вторых, в привидения Лида не верила так же, как в полтергейст. Фигура прошла к двери, не замечая (или не желая замечать), что Лида проснулась и, следовательно, присутствие чужого обнаружено, сделала правой рукой жест, будто дотронулась до выключателя, и свет действительно погас, хотя выключатель находился не слева от двери, а справа. Дверь раскрылась и закрылась за гостем (гостьей?). Пока Лида приходила в себя, пока нашаривала ногами шлепанцы, набрасывала халатик... Выйдя из комнаты в коридор (может, она специально медлила, чтобы дать возможность гостю удалиться?), Лида никого не обнаружила. Заглянула к деду – старик спал, накрывшись одеялом до ушей, храпел, как обычно.

Таких случаев – исчезновения предметов, их возвращения, появления вещей, которых никогда в доме не было, странных звуков и много чего еще в подобном роде – Лида в последние годы могла насчитать сотни.

О том, что дед имел к происходившему в доме прямое отношение, Лида думала и раньше, а позапрошлой зимой убедилась. Было это в день рождения деда, 20 февраля. О собственном дне рождения дед не помнил. Когда Лида принесла ему пирог и, переборов себя, поцеловала в щеку, дед скользнул по кулинарному чуду равнодушным взглядом и отвернулся к компьютеру, что-то исправив пальцем в висевшей над столом сложной трехмерной формуле.

Лида поставила блюдо на стол и повернулась, чтобы выйти, но, бросив взгляд на деда, обнаружила кусок пирога в его руке – правой он что-то поправлял в формуле, а левой подносил ко рту кусок. Лида оглянулась – у нарезанного пирога действительно не хватало дольки, точно такой, какой угощался дед, но он точно не брал со стола ничего, не мог, физически не получилось бы, Лида стояла рядом, она могла поклясться, что дед не только руки не протягивал, но если бы протянул, то до пирога не дотянулся бы – ему нужно было встать, отодвинуть стул, пройти шагов пять, потом вернуться...

Лида стояла и смотрела на деда, а тот доел свой кусок, смахнул с подбородка крошки и обеими уже руками продолжил копаться в своей формуле, раздавливая, будто тараканов, одни символы и вставляя другие. И еще числа какие-то. Потом она медленно обернулась, чтобы убедиться... И убедилась, да так, что сердце замерло на мгновение, а потом забилось так сильно, что Лиде пришлось опуститься на стул: торт был целым. Нарезанным, да, она его так и принесла, но все дольки на месте, в том числе и та, что сейчас (на ее глазах!) была съедена.

«Дед, – сказала Лида, не надеясь на ответ, – как тебе пирог? Понравился?»

Дед мог слышать, мог не слышать, мог ответить, мог промолчать, мог сказать что-нибудь невпопад, любой из вариантов был равновероятен, поскольку пребывал Сергей Викторович в своем мире, в своей внутренней пещере. Семейный врач из районной поликлиники, Антон Павлович (не Чехов, слава богу, фамилия его была Осколов, но доктор он был хороший), утверждал, что это не психическая болезнь и не Альцгеймер, лечить деда бессмысленно, живет себе, ну и пусть живет, можно назвать это своего рода аутизмом. Аутизм обычно проявляется в детском возрасте, но случаются исключения, вы согласны?

Лида была согласна. Аутизм, да. У деда действительно с каждым годом, с каждым месяцем ослабевала связь с реальностью – Лиде казалось, что когда дед окончательно перестанет воспринимать окружающее, тогда он умрет, потому что забудет, что надо дышать, или сердце его забудет, что нужно биться...

«Дед, – повторила она просто для того, чтобы убедиться, что ее не слышат, – тебе пирог понравился? Вкусный».

Сергей Викторович оставил манипуляции с формулой, повернул кресло и посмотрел Лиде в глаза. Во взгляде были тоска и триумф, мольба и торжество, убежденность и неуверенность, противоположные эмоции были, как показалось Лиде, выражены так отчетливо, будто дед сказал словами все, что хотел. Не о пироге, конечно, пирог – мелочь, не стоившая внимания. Он хотел рассказать ей об устройстве мироздания, это его занимало, только это, а она не понимала, никто деда не понимал, что, впрочем, его мало беспокоило, – он и на этот раз, бросив на Лиду взгляд, сказавший слишком много и ничего, повернул кресло и взмахом руки смахнул формулу в память компьютера.

Час спустя, когда Лида пришла, чтобы уложить деда в постель, он уже спал – он часто засыпал перед компьютером, не отдавая себе отчета в том, что надо раздеться, лечь в постель, а перед тем хорошо бы почистить зубы, умыться... Все это Лида проделала с дедом, не встречая с его стороны сопротивления, он вроде и спал, но делал все, что она просила: «Сними-ка свитер» – и он стягивал свитер через голову, «Вот щетка с пастой, почисть зубы» – и он аккуратно брал щетку в руку, тщательно чистил зубы, автоматически повторяя то, что делал много лет и к чему привык. Потом она говорила: «Иди в туалет», – он шел, а она ждала за дверью. «Снимай брюки, ложись в постель, укройся...» Дед укрывался и сворачивался клубочком – он любил спать в этой позе. Когда он засыпал за компьютером, или за столом, или в кресле – да где угодно, он мог заснуть и стоя, как лошадь, – никаких поползновений принять позу зародыша не наблюдалось, но стоило деду оказаться в постели, и он сразу превращался в существо, еще не родившееся на свет.

Несколько крошек от пирога остались у деда на подбородке, и Лида смахнула их салфеткой.

* * *

– Мне кажется, со всеми происходит что-нибудь подобное, но мы не обращаем внимания... С вами бывало такое, когда исчезали предметы, которые только сейчас лежали перед глазами? А потом вы находили их в другом месте. Или наоборот – что-то появлялось, чего у вас раньше не было, и вы не знали, откуда это взялось.

– Конечно, – кивнул Песков. – Много раз. Собственно, это объяснимо. Я как-то делал репортаж... Вы знаете Скобелева? – неожиданно спросил он, будто решил изменить тему.

– Скобелева? Нет, кто это?

– Вы когда-нибудь интересовались теорией Многомирия?

– Вы хотите сказать, что это склейки? – покачала головой Лида. – Предмет из другой ветви Многомирия оказывается здесь, отсюда – в другой ветви...

– Точно излагаете, – улыбнулся Песков. – Значит, интересовались?

– Конечно, – кивнула Лида. – Дед этим занимался в институте. Космология в многомировой интерпретации. Не получается.

– Почему? – удивился Песков. – Очень даже...

– А этот ваш звонок? Тоже склейка? Вам звонил дед из другой вселенной? Но катастрофа произошла здесь, у нас.

– И я, как видите, остался жив. А в другой реальности, наверно, погиб, и ваш дедушка, который там...

– Решил спасти вас – если не в своем мире, то хотя бы в соседнем, так получается?

– Что-то в этом роде.

– Господи, – сказала Лида. – Как все это... Сидят два здравомыслящих человека, пьют вино...

– Водку тоже, – вставил Песков.

–...и рассуждают о вещах, совершенно фантастических. Ради бога, – взмолилась она, – о чем мы говорим? Какие склейки? Вы сами понимаете, что это фантастика! В лучшем случае, теория, с которой даже физики не все согласны, мало ли теорий напридумывали?

– Да, – вздохнул Песков. – В науке, или в литературе, или на шизанутых форумах вроде тех, где обсуждают полтергейсты... Там и не такое услышишь. А в реальной жизни все иначе, верно? В реальной жизни все подчиняется законам, которые мы учили в школе, и все этими законами объясняется, а если не объясняется, то, значит, мы что-то не так поняли или что-то не так увидели, и если хорошо разобраться, то все можно объяснить обычной физикой – и полтергейст, и летающие тарелки, и склейки эти, которые на самом деле просто выверты нашей памяти. Сами не помним, что куда кладем, а потом сами же пугаемся и, вместо того чтобы здраво себе сказать «я ошибся», придумываем фантастические объяснения. Да?

Лида кивнула.

– Как же вы объясняете, что с вами происходит? Это только дома случается? На работе – нет?

– На работе – нет, – повторила Лида. Если не обращать внимания на мелочи. А по большому счету... – Нет, – повторила она. – И здесь нет, мы сидим, разговариваем, разве происходит что-то такое, чего нельзя объяснить?

Песков посмотрел Лиде в глаза. «Да», – хотел сказать он. Происходит, но совсем не такое, что имело бы смысл объяснять.

– Нет, – улыбнулся он. – Здесь – нет. Но у меня есть диск с опознанием голоса. Ваш рассказ о туфлях, пироге... и что-то еще вы не рассказали. Не буду настаивать. Сойдемся на том, что в присутствии Сергея Викторовича происходят странные события. С этим вы согласны?

Лида промолчала.

– Расскажите мне еще о дедушке, – попросил Песков. – Какой он был раньше? Каково вам с ним сейчас? Я не прошу... ничего лишнего... только то, что сами захотите рассказать. Хотите еще вина, Лида? Или кофе? Или, может, круасаны, они здесь очень вкусные, я закажу еще парочку, да?

– Закажите, – согласилась Лида.

Она не знала почему, но ей вдруг вспомнилось. Эпизоды, будто уже стершиеся из памяти. Ей казалось, что она забыла, и вдруг открылась дверь в пыльную кладовку, где никто много лет не бывал, вещи были навалены друг на друга и возникали в поле зрения без всякой системы, по собственному желанию. Все было так хорошо – и в ее жизни, и вообще... до того дня. Но о том дне она рассказывать не станет. Потому что... Нет.

* * *

Лида помнила, как сидела у деда на коленях, он кормил ее из ложечки, это была... каша какая-то? суп?.. Неважно, он что-то рассказывал, она смеялась, и еда (суп? каша?) проливалась ей на платье, дед сокрушался – передник забыли, ах, – а ей было смешно, и с едой ничего не получалось: как можно есть, когда полный рот смеха?

А ведь на самом-то деле, если вспомнить себя уже в более сознательном возрасте, ничего смешного дед никогда не рассказывал. Не то чтобы он был угрюмым человеком (хотя многие его таким считали), но о юморе у него было специфическое представление, перпендикулярное какое-то. Рассказанные им истории и то, что он называл анекдотами, имели признаки юмористических – неожиданный финал, например, или парадоксальность, – но тем не менее смешными могли показаться лишь очень ограниченному кругу людей. Наверно, и такие существовали в природе, но среди Лидиных знакомых они не водились, а своих дед в дом не приводил. Не приглашал никого даже на день рождения: справляли всегда вчетвером, если вообще справляли, дни рождения дед не любил и делал вид, что возраста своего не помнит. Ему напомнили, конечно, когда отправляли на пенсию. С тех пор он все время проводил в своей комнате или на даче, а после смерти Лидиных родителей жить на два дома стало обременительно, и они с дедом переехали на дачу окончательно, тем более что от Косенкова до Лидиной фирмы было даже ближе, чем от городской квартиры, расположенной в престижном когда-то, но сейчас уже далеко не богатом районе.

В космологии, которой занимался дед, Лида ничего не понимала, но слышала, что деда считали автором новой теории тяготения, в которой сила тяжести зависела от расстояния между притягивающими телами каким-то странным образом, не таким, как учили в школе. Как-то Лида попыталась прочитать одну из его статей, картинка висела над столом, покачиваясь от легкого ветерка из раскрытого настежь окна: формулы, формулы... Из текста Лида запомнила только фразу: «Закон гравитации – такой же живой, как прочие основные физические законы: сохранения энергии, например. Он также подчиняется критериям выживаемости и изменчивости, так же, как остальные законы, участвует в естественном отборе, и его простая квадратичная форма, наблюдаемая нами, является такой же мимикрией, как способность ящерицы иметь тот же цвет, что и камень, на котором она проводит большую часть своей жизни».

Лиду заинтересовало необычное сравнение, но текст уходил в стол, надо было вытащить файл наружу, и она даже потянула за верхний край, но тут послышались в коридоре шаги, дед возвращался, и она, сама не зная почему, провела в воздухе ладонью знаком запоминания и закрытия, и, когда дед вошел, над столом возвышалась лишь пустая рамка, сквозь которую видна была висевшая на стене фотография галактики NGC 7763 – изумительная мохнатая спираль.

Лида долго потом в тот вечер размышляла над странными словами: что значит – закон выживания для законов природы? Или естественный отбор? Типа того, что когда-то существовали разные законы физики, но со временем одни взяли верх над другими и остались лишь те, что сегодня изучают в школах? Если дед это утверждал и тогда, когда работал в институте, то понятно, почему начальство с таким удовольствием спровадило его на пенсию. Можно себе представить (Лида не могла, но представляла, как это себе представляли знатоки), что происходило бы с мирозданием, если бы в нем действовали разные законы природы и один побеждал бы другой в борьбе за существование.

Спрашивать деда уже тогда было бессмысленно: он все дальше удалялся от реальности, отвечал только на самые простые вопросы, да и то обычно невпопад; Лиду иногда узнавал, чаще – нет, но требованиям ее подчинялся беспрекословно. В общежитии дед был прост, но в то же время далек, как буддистский монах, живущий в реальном мире, но думающий о вечном.

Когда папа с мамой... в общем, когда их не стало, Лвда была не в себе и меньше всего хотела видеть деда, ничего не соображала от горя. На кладбище дед не поехал, из его института тоже никого не было, кроме молодого парня, который захотел увидеть деда, вошел к нему в комнату, сказал что-то соболезнующее, но дед не повернулся даже, никакой реакции, сидел, думал, рисовал взглядом в пространстве экрана длинные линии и формулы. Парень потоптался минуту и вышел.

Когда все разъехались и Лида осталась с дедом одна, она говорить не могла, даже плакать, ничего не могла, только сидеть и тихо ненавидеть деда за то, что он... Она смотрела ему в затылок, дед неожиданно обернулся и сказал фразу, которую Лида запомнила:

– Этот закон природы не выживет. Значит, все вернется, что нам дорого. Все было, все будет, все временно и потому вечно.

Кивнул ей и возвратился к своим расчетам.

Врачи не признавали, что у деда Альцгеймер, хотя все окружающие полагали, что дело обстояло именно так. Дед все и всех постепенно забывал, почти перестал реагировать на внешние раздражители и никого не узнавал. Врачи, однако, утверждали, что у болезни Альцгеймера несколько иные симптомы, в случае с дедом правильнее говорить о прогрессирующем аутизме, хотя и это не точно, поскольку аутизм обычно проявляется в детском возрасте, да и симптомы, опять же, не полностью совпадали. Как бы то ни было, лекарства на деда не действовали, даже очень сильные генетические корректоры, – и это удивляло врачей настолько, что они уже, как казалось Лиде, из спортивного интереса пробовали на старике самые современные средства – с тем же нулевым результатом, будто химия его организма действительно подчинялась иным, чем у всех людей, законам природы. Кончилось тем, что Лида как-то не впустила в квартиру Антона Павловича, семейного врача. «Хватит, – сказала она, – дайте человеку дожить спокойно. Больше никакой медицины. Кончено».

Это было четыре года назад, и с тех пор ни один врач не переступил порога – да и повода не было: дед ничем не болел. Даже насморком. Зимние эпидемии гриппа обходили его стороной. Лиде казалось, что с возрастом дед становился в определенном смысле даже здоровее. Когда-нибудь он умрет, конечно, но умрет здоровым, и в его конкретном случае это не будет парадоксом.

Когда Лида наняла тетю Надю ухаживать за дедом в ее отсутствие, он воспринял это как должное. Ему, похоже, было все равно – тетю Надю, как и Лиду, он если и воспринимал, то как предмет обстановки, отличавшийся от стола или компьютера только определенной свободой воли и невозможностью выключения. Почти все время дед или проводил за компьютером, выводя мысленно или пальцем в пространстве экрана замысловатые формулы. Из всех слов и выражений живого великорусского языка он в последнее время использовал в записи на экране только шесть фраз, оказавшись в несколько раз лапидарнее людоедки Эллочки: «вот!», «прелестно!», «бред собачий!», «следовательно», «конкретизировать!» и «все равно не поймут». Этими же выражениями он чаще всего пользовался и в устной речи. В устном его лексиконе были и другие фразы, но Лида их не понимала, они были больше похожи на лепет малыша. Она сама, судя по сохранившимся записям, болтала подобную чепуху, когда ей было чуть меньше двух лет.

Несколько раз Лида пересылала дедовы каракули его бывшим коллегам – может, в формулах было что-то полезное для современной науки? Одно время ей отвечал Игорь Колодан – когда дед уходил на пенсию, Колодан был аспирантом и к Чистякову относился с пиететом, полагая его идеи относительно квантовых законов Многомирия не столько безумными, сколько недоказуемыми. Колодан – Лида вспомнила – приезжал к ним, когда хоронили маму с папой, и дед не стал (да и мог ли?) с ним разговаривать.

Потом Колодан исчез, и примерно год Лида переписывалась с Ефремовым, восходящим светилом космологии. Ефремов время от времени звонил Лиде и говорил, тяжко вздыхая от необходимости сообщать неприятное:

«Да, я посмотрел... Что вам сказать... Сергей Викторович придумал странную теорию тяготения. В рамках этой теории он прав, спорить нечего. Но аксиоматика абсолютно... скажем так, некорректна. И совсем не связана с проблемой наблюдателя в Многомирии, хотя Сергей Викторович в последние годы пытался похожую связь описать. Не бывает такого в природе, понимаете, Лидия Александровна? Но даже это было давно, когда Сергей Викторович еще... э... понимал, а сейчас... Извините, это совершенно бессмысленная последовательность символов, формул, графиков... Вы понимаете?..»

«Понимаю, – неизменно отвечала Лида, прерывая мучительные недоговорки Ефремова. – У психов своя вселенная в голове, непротиворечивая, но не имеющая отношения к реальности...»

«Я вовсе не хочу сказать...» – начинал возмущаться Ефремов, но делал это так вяло, что не могло остаться сомнений: сказать он хотел именно это.

«Ничего, – говорила Лида. – Вы не откажетесь еще посмотреть другие формулы? А вдруг...»

«Конечно! – с энтузиазмом восклицал Ефремов. – Безусловно! Присылайте, я всегда рад...»

Рад он был не всегда. Как-то Лида переслала ему порцию дедовых формул, ответа не получила и не стала больше беспокоить занятого человека. Все ей было понятно.

Однажды в ее спальне появилась шкатулка, сделанная, как потом оказалось, из слоновой кости. Маленькая шкатулочка, пустая, с потеками грязи, которую Лида смыла под краном. Никто шкатулку принести не мог, конечно, и тем более оставить в Лидиной спальне, куда, кроме тети Нади, никто не входил.

В шкатулке Лида с тех пор хранила свои лучшие серьги – сначала проверяла каждое утро, на месте ли шкатулка и серьги на месте ли тоже, мало ли – предмет мог исчезнуть так же неожиданно, как появился. Но с тех пор прошло... сколько же?., три года точно, и шкатулка никуда с места не сдвинулась, будто собака, нашедшая нового хозяина и не намеренная его покидать ни при каких обстоятельствах.

Тетя Надя пожаловалась как-то, что не смогла найти свою чашку, налила, мол, чаю, как обычно это делала в одиннадцать часов, поставила на столик, отвернулась к шкафчику за сахарницей, а когда поднесла ложку к тому месту, где, естественно, ожидала увидеть чашку, то ее там не оказалось, «как корова языком слизнула», но и коровы в ближайших окрестностях не наблюдалось, «слизнуть» чашку никто не мог, но ведь пропала же... Навсегда, кстати, над чем тетя Надя долго сокрушалась и каждый день, придя «на работу», первым делом заглядывала на кухню, внимательно смотрела на столике, в шкафчике и сушилке, разочарованно вздыхала и только после этой стандартной процедуры справлялась у Лиды о том, как дед провел ночь и в каком настроении пребывает.

Настроение деда имело, по мнению тети Нади, большое значение: если он был сердит, то у нее, как она утверждала, все валилось из рук, она забывала подать ему вовремя еду, не могла придумать ничего на ужин, весь день у нее прыгало давление, несмотря на батальон наноботов, следивших за состоянием ее организма; процедуру вкачивания тетя Надя прошла, когда однажды выиграла три миллиона в телевизионной игре, надо было назвать десять авторов, написавших одноименные произведения на тему российских достижений в освоении космоса, и тетя Надя сделала всего одну ошибку – никто не ответил лучше. Почти весь выигрыш она потратила на медицину – ботов проглотила и генкоррекцию провела, так что от рака груди, по крайней мере, была теперь застрахована, и от гипертонии тоже, и от инсульта, и еще от чего-то, неважно – если тебе это не грозит, то какая разница, как это называется? Но когда дед сидел в саду под липой и бурчал себе под нос с видом крайнего недовольства, у тети Нади давление все равно подпрыгивало, и наноботы не помогали, приходилось глотать старый, давно просроченный раунатин – помогало, что странно.

Лида не смогла обнаружить зависимость между приступами меланхолии у деда и скачками давления у тети Нади, как не получилось у нее и связать дедово настроение с появлениями и исчезновениями предметов. Знала она, конечно, о такой вещи, как склейки, поскольку и дед в своих работах «склеивал» законы физики из разных ветвей Многомирия, создавая «закон естественного отбора законов природы».

Объяснение не хуже прочих, но Лиду оно не устраивало.

Было в этой идее что-то неэстетичное, напоминавшее кражу, будто невидимый вор пробирался к тебе в квартиру и творил что хотел. Мироздание не может быть устроено вопреки десяти заповедям, а заповедь «не укради» – одна из главных. Разве не так?

* * *

– Ничего себе заявление! – не удержался от восклицания Песков.

– Что? – Лида очнулась от воспоминаний и поднесла ко рту пустую чашку, в последний момент обнаружив, что пить нечего.

– Вы действительно думаете, что природа устроена по христианским заповедям? – спросил Песков. – Извините, что спрашиваю... Мне показалось, что вы в Бога не верите.

– Не верю, – убежденно произнесла Лида. – Можно еще кофе? Черного двойного, без сахара.

Песков поиграл пальцами перед дисплеем, сделал заказ и спросил, продолжая начатую фразу:

– Как же тогда...

– Долго объяснять. – Лида приняла с подноса чашку на красивом, с цветочками, блюдце. Она жалела о том, что сказала, все равно не поймет и мало ли что о ней подумает, да вот уже и подумал. – г Как-нибудь потом.

– А кроме появления и исчезновения предметов... – осторожно начал Песков, – что-то еще происходило... странное, я имею в виду.

– Ничего, – сказала Лида.

– Получается, что Сергей Викторович, сам того не понимая, возможно...

– Дед в здравом уме!

– Я не спорю! – всплеснул руками Песков. – В здравом, конечно. Хочу сказать, что он умеет заставлять одни предметы исчезать, а другие...

– При чем здесь дед?

– Послушайте, Лида... Невозможно не сложить два и два. Если – то.

– Это разные вещи, – упрямо сказала Лида.

– И тот звонок тоже?

– Дед вам не звонил.

– Удивительный вы человек, Лида, – сказал Песков, помолчав. – Рассказываете странное... И отвергаете то, что можно считать доказанным.

– Я жалею, что пришла. – Лида допила кофе и поднялась. – Да, жалею. Вы мой рассказ записали, конечно? И у меня нет права потребовать, чтобы вы уничтожили запись?

Песков тоже встал.

– Лида, – сказал он, – я не собираюсь...

– Все вы такие. Спрашиваете, жалеете... а на самом деле вам все равно. Вы не знаете, как я живу, как дед... Вам любопытно. Если вы что-нибудь опубликуете, я подам на вас в суд!

– Лида, послушайте...

Лида шла по залу не оборачиваясь, Песков поспешил следом. Глупо оборвался разговор. Что он сказал не так? Или сделал?

У Лиды затренькал телефон, и Песков поравнялся с ней, когда она слушала, что ей говорили. Слов он не разобрал, изображение было направленным, и видела говорившего только Лида, но что-то в ее изменившемся лице заставило Пескова подойти и взять девушку под руку, почему-то он решил, что сейчас это правильно.