Текст книги "Искатель, 2008 № 12"

Автор книги: Иван Ситников

Соавторы: Е. Перчиков,Журнал «Искатель»,Песах Амнуэль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

– Да. Красивые пряди были, помню. Весной волосы были темными, почти черными, а к осени он стал совсем седым, очень быстро. Когда я приехал на похороны... Извините, Лида. Да, точно... Тридцать первый год.

Лида всхлипнула, Борщевский бросил на нее короткий взгляд и спросил:

– Сколько кадров с разными Чистяковыми?

– Двести семьдесят четыре, – сообщил Колодан. – Скорее всего, очень много пропущено из-за недостаточного разрешения во времени.

– И что это все значит?

– Пусть Лида объяснит, – сказал Колодан. – Лида, вы понимали все с самого начала, верно?

Он повернулся к Лиде. Если ты понимала, то почему морочила мне голову? Лида подняла на него измученный взгляд и сказала:

– Да, я думала, что все понимала. Мне так казалось. Я не хотела тебя обманывать, но как я могла сказать правду, ты бы не поверил, ты тоже не говорил всей правды, я думала, что ты журналист, я не знала, а если бы и знала, то, наверно, все равно не сказала бы, ты бы не понял, есть вещи, в которые невозможно поверить, пока не увидишь своими глазами, а когда увидишь, то веришь, хотя это неправильно, ведь глаза могут лгать, видишь ты не всегда то, что происходит на самом деле, я не хотела, чтобы ты мне верил или не верил, ты должен был убедиться, и я на самом деле не знала, что с дедом, честное слово, я и сейчас...

Что-то прервалось, Колодан перестал слышать тихий Лидин голос, звучавший в мозгу, как мелодия без слов, но смысл этой мелодии он понимал точнее, чем мог бы понять слова.

– Можно посмотреть еще? – спросила Лида.

– Есть ли там будущие изображения, а не только прошлые? – перебил девушку Игорь. – Мне тоже интересно. Это, собственно, самое главное.

Он перещелкнул кадр. Входная дверь со стороны сада, чуть приоткрытая, была видна часть прихожей, а на ступеньках лежала тень, Игорь вспомнил: это была его тень, он бежал, он только что услышал, как вскрикнула Надежда Федоровна, и бросился на крик... В дверях, так, что не столкнуться было невозможно, стоял Чистяков. Он немного наклонился и внимательно рассматривал что-то, лежавшее на крыльце, но там ничего не было, разве что-то мелкое, надо будет увеличить изображение...

– Приблизьте, – сказал Борщевский. – На что он смотрит?

Изображение увеличилось, Игорь показал ноги Чистякова и то место, куда он смотрел – деревянное крыльцо, крашеные доски, краска облупилась, между досками выглядывали стебельки травы и какой-то мелкий цветок, несколько муравьев тащили ветку... На что тут смотреть?

Изображение дернулось, теперь Колодан видел Чистякова в полный рост. Тот был в черном костюме-тройке, брюки суженные, пиджак распахнут, жилетка застегнута на все пуговицы, белая рубашка, только галстука не хватает, кто же надевает такой костюм без галстука? И лицо у Чистякова... старое лицо, морщинистое, изрезанное, как долина Шпеера на Марсе, где множество оврагов и расщелин перекрывают друг друга, лет восемьдесят ему, если не больше, а взгляд молодой, пристальный, на что же он все-таки смотрит так внимательно? Карие глаза, конечно, карие, а не голубые и не зеленые; почему в прошлом кадре у Чистякова были зеленые глаза? А почему в этом кадре у Чистякова такое старое лицо?

– Костюм, – пробормотала Лида. – Никогда не было у деда такого... Он терпеть не может костюмы. А жилетка...

– Это будущая картинка, Лида, – сказал Колодан.

Лида оттолкнула Игоря и медленно пошла к экрану, поднимая руки. Хотела потрогать изображение? Нет, остановилась в двух шагах, что-то привлекло ее внимание...

– Деду здесь лет восемьдесят, – сказала она тихо. – Значит, все будет хорошо.

– Гм, – хмыкнул Игорь. – Да... Конечно.

Похоже, он не был в этом уверен.

– Еще, – сказала Лида. – Два-три кадра.

На следующем кадре был коридорчик, который вел к кладовой. Слева окно, пыльное стекло, свет падает косо, на полу тень от рамы, а справа стена, две полки с какими-то банками, странно, Игорь помнил, как они в этот коридор вбежали, как увидели следы на полу, сейчас не видно, камера не показывает пол, зато видно другое – Чистяков стоит у правой стены, на нем та самая пижама, что была утром, когда Колодан пришел брать интервью, это точно тот Чистяков, и рубаха на нем та же, утренняя, он отлично ее запомнил, и легкая небритость, взгляд рассеянный, никуда Чистяков не смотрит, ничего вокруг не замечает, думает о чем-то или, наоборот, ни о чем?

– Еще, – сказала Лида.

Еще был Чистяков на фоне раскрытой двери в кладовку, этот момент Игорь тоже помнил, конечно. Он хотел войти, заметил мелькнувшую тень, обернулся, женщины обернулись тоже и увидели призрак. А Чистяков в это время, получается, выходил из кладовой? Это был другой Чистяков, виден он был по пояс, аккуратная синяя рубаха с закатанными рукавами, две верхние пуговицы расстегнуты, тощая шея делает его похожим на ощипанного цыпленка, лицо мрачное, взгляд суровый, что-то Чистякову не нравится, чем-то он сильно недоволен, а цвета глаз не видно, слишком темно...

– Эту рубашку, – сказала Лида, – я в прошлом месяце выбросила, она была совсем старая.

– Пока достаточно, – Колодан погасил экран.

– Лидия Александровна, – Борщевский, не спрашивая разрешения, закурил и поставил зажигалку на подоконник, – у вас найдется что-нибудь покрепче кофе?

– Да, – сказала Лида, и Борщевский, взяв девушку под руку, повел ее к двери. Колодан пошел следом и, сам от себя не ожидая, крепко ухватил руку Борщевского выше локтя.

– Позвольте, – сказал он, открывая перед Лидой дверь в кухню.

Лида достала из холодильника почти пустую бутылку «Смирнова», поставила на стол рюмки, Борщевский разлил водку, выпили не чокаясь, быстро, будто только и ждали момента, когда можно будет расслабиться.

– Садитесь, – радушным тоном хозяина пригласил Игорь. – Попробую объяснить, если вы настроены слушать лекцию по физике.

– Лично я не настроен, – отрезал Борщевский, но все же сел, пристроившись, однако, так, чтобы в любой момент можно было вскочить.

Лида села рядом с Игорем, колени их соприкоснулись, и журналист, ощущая себя мальчишкой-переростком, потихоньку опустил руку и положил ладонь на Лидино колено, она чуть отодвинулась, но руку не сбросила, и опять между ними пробежал ток, Колодан не смотрел на девушку, не сводил взгляда с большого цветка на клеенке, сосредоточился или, наоборот, заставил внимание рассеяться, не бросай меня, сказала Лида, ну что ты, я здесь, сказал он, скоро все кончится, нет, пожалуйста, не говори так, ничего не должно кончиться, я не смогу, если все кончится, ну, хорошо, успокойся, я неправильно нашел слово, не кончится, конечно, но будет хоть что-то понятно, мне и раньше было понятно, извини, что я... ничего, ты ведь не хотела ничего дурного, нет, но мне было страшно, поэтому я разрешила тебе поехать со мной, отчего тебе было страшно, ну, как ты не понимаешь...

– В две тысячи тридцать втором Сергея Викторовича отправляют на пенсию, – сказал Колодан. – Он больше не может работать, уходит в себя, все меньше реагирует на окружающее. Вряд ли кто может сказать точно, когда это началось, это процесс очень постепенный...

– Я могу сказать, – Лида говорила так, будто каждое слово давалось ей с трудом, она сжала пальцы Игоря, лежавшие у нее коленях. – Это началось в тот день, когда погибли мама с папой.

Вот. Я это сказала. Я молчала об этом столько лет. Я столько лет об этом думала. Я не могла жить, вы понимаете, ты понимаешь, Игорь...

– Ах, – выдохнул Колодан. – Да. Я так и думал.

– Это был мой день рождения...

* * *

Лиде исполнялось восемнадцать. Она была влюблена, и ей было все равно, как в семье станут отмечать день ее совершеннолетия. У них с Костей были свои планы – посидеть в «Пастушке», потом гулять по ночной Москве. Ночью в Москве хорошо целоваться – нигде и никогда не может быть лучше, и не потому, что Москва чем-то отличается от других городов, но случилось так, что Костя первый раз поцеловал Лиду, когда провожал домой с дискотеки, было не поздно, половина одиннадцатого, но все равно ночь, а для Лиды так и вовсе никакой разницы – одиннадцать вечера или два ночи.

Они медленно шли по Лосиноостровской, иногда их пальцы соприкасались, будто представители разных цивилизаций пытались войти в контакт и сразу пугались, вдруг не получится, так трудно понять друг друга, а потом, когда подошли к углу Пермской, Костины пальцы неожиданно крепко ухватили ее руку, их лица, видимо, оказались слишком близко друг от друга, неумолимая сила притяжения заставила... да, именно заставила, и именно природная сила, а не их взаимное желание. С законом природы не поспоришь, верно?

В общем, они решили справить день рождения в «Пастушке», посидеть вдвоем, болтать чепуху, а потом гулять, гулять... мама будет каждую минуту звонить, но мы оставим автоответчик, все равно координатка работает, так что предки будут знать, где они находятся...

«Если что» случилось в тот вечер дома. Когда Лида уходила, папа сидел за своим компом и подбивал дневные результаты, мама смотрела «Кормушку» без интерактивного включения, видимо, устала, не хотела лишних эмоций, а дед готовил себе на кухне легкий ужин. Лида, уходя, чмокнула его в щеку, он сказал: «Такой день, а ты уходишь». – «А какой? – сказала она. – Когда тебе было восемнадцать, ты дома с предками праздновал?» Дед задумался и сказал странно: «Когда мне было восемнадцать, меня вообще не было». Она хотела спросить: «Как это?» – но если бы спросила, он начал бы объяснять, а она торопилась, Костя ждал в сквере напротив. Лида сказала «пока» и убежала, лифта дожидаться не стала, спустилась с шестого по лестнице, чуть не наступила на бомжа, сидевшего на ступеньке между вторым и третьим этажом (или между первым и вторым? она уже не помнила) и выпивавшего – так ей, во всяком случае, показалось, хотя она и пронеслась мимо, будто в свободном падении без парашюта.

Хороший получился вечер, замечательный, и только ближе к полуночи она посмотрела входящие звонки: ни мама, ни отец ни разу не позвонили. Не хотели мешать?

Костя проводил ее до дома и поцеловал перед подъездом так, что у Лиды захватило дух, самое было время влепить ему пощечину, потому что он уж слишком... но дух, который у нее захватило, куда-то спрятался, и пришлось позволить... а потом еще... Когда она поднялась домой, в квартире было темно, свет не горел нигде, и это было так странно и страшно, что Лида не помнила, как вошла: была на лестничной клетке – и вдруг оказалась в гостиной, руки упирались в столешницу, она смяла пальцами клеенку, на которой стояло, видимо, что-то тяжелое и неподатливое, было темно, как... сравнения в голову не приходили: просто было темно, и Лиде показалось, что кто-то стоял у шкафа и наблюдал за ней невидимыми пронзительными глазами.

– Мамочка, – прошептала она.

Нужно было включить свет, но для этого она должна была вернуться к двери, нашарить выключатель... можно было и словом, но выключатель настроен на мамины интонации, Лида легко их повторяла, но сейчас у нее не получилось бы...

Она сделала эти три шага. Не сразу. Сначала один. Постояла, послушала, немного успокоилась, она уже почти не боялась того, кто смотрел на нее со стороны шкафа, он не страшный, потому что, если бы хотел сделать ей что-то плохое, то уже сделал бы, зачем ждать, пока она включит свет и сможет увидеть...

Еще шаг. Может, она идет не в ту сторону? Может, нужно правее? Или левее? «Если я не сделаю шаг сейчас, – подумала она, – то не сделаю никогда, упаду тут и умру».

Еще шаг – и пальцы уперлись в холодную поверхность стены. Чуть выше...

Она нащупала выключатель и едва не ослепла от вспыхнувшего освещения. Обернулась без ощущения ужаса, она готова была встретиться с взглядом, который...

Это было всего лишь зеркало. Большое зеркало из прихожей стояло сейчас там, где должен был быть шкаф. Она сама на себя смотрела из темноты, свой взгляд на себе ощущала. Никого нет, бояться нечего. И тогда Лида испугалась по-настоящему. Что значит – никого нет? Где мама? Папа? Дед? Почему так тихо?

– Мама, – позвала Лида, как ей сначала показалось, очень громко, но на самом деле только подумала, а говорить не могла.

– Мамочка, – сказала она наконец вслух, но так тихо, что только она и могла себя услышать, а больше никто.

Мама молчала, и Лида заставила себя наконец сделать несколько шагов в сторону родительской спальни – дверь была слева, а справа дверь в ее комнату, но там ей делать было нечего, если она здесь, а не у себя. Мысль показалась Лиде логичной, дверь в спальню, обычно прикрытая, но никогда не запертая – с чего бы родителям запираться, – не открылась от поворота ручки, и Лида навалилась всем телом, она не могла поверить, что папа с мамой заперлись изнутри. Зачем? И почему так тихо? Легли спать, не дождавшись дочери? А перед этим переставили зеркало?

Дверь не открывалась, и Лиде не осталось ничего другого, как пойти к деду, уж он-то должен быть в курсе произошедшего, в его комнату можно было попасть, если выйти в коридор – прямо напротив гостиной.

– Дед! – позвала она и не получила ответа.

Дверь была не заперта, дед запирался редко, только если ссорился с сыном, тогда он хлопал дверью и демонстративно поворачивал ключ. С невесткой он не ссорился никогда – во всяком случае, Лида этого не помнила: во всех семейных разборках дед был на стороне мамы, ничем свою позицию не объясняя.

Дед сидел в своем любимом компьютерном кресле и мирно спал, свесив голову на грудь, дышал тихо, неслышно, а на экране всплывали и таяли пузыри, загогулины, эллипсоиды, между которыми, как змейки в террариуме, сновали длинные формулы, сами себя порождавшие и сами с собой расправлявшиеся. Компьютерные миры возникали и рушились в тишине, будто сражение происходило в космическом пространстве.

Лида тихо отступила. Почему-то она точно знала – не чувствовала, не предполагала, а именно знала так же хорошо, как дважды два четыре, – что деда будить не нужно, пусть спит, потому что... просто не нужно, и все. Она вернулась к двери в родительскую спальню, и на этот раз произошло удивительное: на поворот ручки дверь отреагировала, как и должна была, – тихо начала открываться. Лида распахнула дверь рывком, вошла, ожидая увидеть... нет, она ничего не ожидала, боялась ожидать, сдерживала собственное воображение, которое...

В комнате никого не было. На столе у шкафа лежали сложенные стопкой два больших банных полотенца и два – меньшего размера, для головы. Папа с мамой собирались купаться. Мама всегда купалась, когда папа был дома, просила его потереть спину, и он это, судя по доносившимся из ванны звукам, делал с удовольствием, а потом мама ему терла спину, и они хохотали и, наверно, брызгались, как Лида, когда ей было поменьше лет.

Сейчас из ванной не доносилось ни звука, значит, родителей там нет точно, они, во-первых, всегда устраивали шум и хохот, а во-вторых, полотенца-то лежали в комнате, значит, папа с мамой только собирались купаться, но что-то их отвлекло... что?

Лида вышла в коридор и увидела деда у двери в ванную – он стоял к ней спиной, на нем был темный свитер, в котором он обычно ездил на работу, и серые брюки, неизвестно откуда взявшиеся, – в дедовом гардеробе таких не было, Лида знала точно. Может, родители ему купили, пока ее не было дома... Дед, похоже, только что вышел из ванной, закрыл за собой дверь и смотрел в глубь коридора, но там и смотреть было не на что – глухая стена, на которой, сколько Лида себя помнила, висела фотография горной вершины, причем никто не знал, какой именно: папа говорил, что это Канчеджонга, мама – что снимали в предгорьях Эльбруса, а дед вообще утверждал, что это неземной пейзаж, вы только посмотрите, как падают тени, такое впечатление, что на небе не одно светило, а два.

– Дедушка, – позвала Лида, или, скорее всего, ей только показалось, что позвала, а на самом деле лишь подумала. Во всяком случае, дед ничего не услышал, иначе, конечно, повернулся бы к ней, а он так и стоял спиной, не реагируя на ее слова.

Лида еще раз позвала: «Дед, что случилось?» – и на этот раз точно произнесла вслух, она даже эхо услышала, никогда здесь не было эха, не такая в коридоре акустика. Дед повернулся наконец к ней лицом, и Лида, мгновение назад готовая броситься ему на грудь, застыла, вжавшись в стену, потому что дед ее не видел – точно не видел, сомневаться не приходилось, он и повернулся не потому, что услышал ее голос, просто ему что-то пришло в голову, он повернулся и пошел, глядя перед собой, дошел до своей комнаты и скрылся там. Лиде показалось, что он и дверь не открывал, но это наверняка было игрой ее возбужденной фантазии. Как бы то ни было, дед ушел к себе, не обратив на нее внимания, хотя в коридоре горел свет и не увидеть Лиду дед не мог, даже если был погружен в собственные мысли, как это часто бывало.

Надо, сказала себе Лида. Войти в ванную. Да. Там что-то произошло. Почему так тихо? В ванной никого нет – почему она боится? Почему ноги... Нет, ноги все-таки двигались, если о них думать, как о рычагах, которые нужно переставлять – раз, два, левая, правая... Дверь была закрыта, конечно, но, что странно, заперта изнутри. Дед был с ними, потом вышел, а они закрылись? Никогда такого не было. И почему тихо? Что они там...

Лида постучала, подождала, как ей показалось, минуты две, а на самом деле, скорее всего, не больше трех секунд и постучала опять.

Тишина. Лида приложила ухо к двери. Показалось ей или она действительно услышала шум вытекавшей из крана воды?

Наверно, надо было действовать совсем не так, как она поступила на самом деле. Надо было притащить табурет из кухни, влезть и посмотреть в окно под потолком, тогда бы она увидела... а она, не очень понимая, что делает и зачем, вернулась в комнату деда и обнаружила его спящим перед компьютером. Похоже, он и не пошевелился за то время, что Лиды не было в комнате, но когда он успел, ведь только что, минуты не прошло, как он... горазд спать, однако... И одежда...

– Дедушка, – позвала Лида, и тот медленно выплыл из сна, повернул к внучке голову, улыбнулся обычной своей улыбкой:

– Черт, опять я уснул. Молодец, что разбудила. Какая-то голова сегодня тяжелая... Что?

Он наконец увидел... страх? Наверно.

– Что с тобой? – дед рывком поднялся. – Что-нибудь случилось?

– В ванной... – Лида не могла говорить, потянула деда за рукав, и он пошел за ней, ничего не понимая, она точно видела, ощущала, что он ничего не понимает и не помнит, как только что сам...

– Заперто, – Лида подергала дверь, и дед подергал тоже, убедился и сказал коротко:

– Принеси табурет.

Она принесла, и дед взгромоздился, опираясь на ее плечо, бросил в окно взгляд и едва не упал, Лида его поддержала и едва сама не упала тоже.

– Господи, – бормотал дед, – черт, что же это такое...

Она боялась спросить.

Дед набросился на дверь, как на уличного хулигана, посмевшего обидеть его любимую внучку: плечом, еще плечом, потом ногами, опять плечом...

Дверь распахнулась, и дед вломился в ванную, откуда в коридор сразу потекли струи воды.

– «Скорую»! – крикнул дед.

Что происходило потом, Лида помнила плохо. Точнее, сначала вообще не помнила, включилась только, когда врачи «скорой» уже покидали квартиру, лица у них были мрачные и подозрительные, а потом появилась милиция, ходили по квартире, всюду смотрели, Лида сидела в гостиной на диванчике, ей так приказали, а кто приказал, она не могла вспомнить, только интонации голоса, деда рядом не было, но откуда-то доносился его голос.

Потом все ушли, и появился дед, белый, как холодильник, и какой-то другой, Лида не сразу поняла, в чем дело: в шевелюре деда не осталось ни одной темной пряди, и это было страшно, но самого страшного она пока не знала, дед ей не сказал, только сел рядом, обнял и прижал ее голову к своему плечу. И молчал. И плакал. И опять молчал. Так они и сидели, а Лида уже знала: папы с мамой нет. Не то чтобы просто нет, но никогда не будет.

Что произошло на самом деле, она узнала утром, когда пришел следователь, задавал вопросы и сам рассказывал, а ночь они провели с дедом вдвоем на диване, оба плакали, и Лида молчала, думала, что вообще разучилась говорить, так и будет молчать всю жизнь... не хотелось ни есть, ни пить, ни в туалет, ничего вообще не хотелось, хотя она еще не знала, что случилось, но осознание того, что папы с мамой больше нет, было таким всепоглощающим, что ни для чего больше места не оставалось – ни в мыслях, ни в подкорке, ни в теле, нигде...

* * *

– Наутро, когда пришел следователь, я стала понимать, на каком свете... – Лида говорила монотонным голосом, будто медленно произносила текст, давно записанный на длинной бумажной ленте, где на каждой строке помещалось по три-четыре слова, между которыми нужно было делать короткие паузы, странно воспринимавшиеся на слух.

– Давайте, – перебил девушку Борщевский, – я скажу, что знаю, чтобы вы... вам это и сейчас тяжело, я вижу...

Лида кивнула.

– По материалам дела, Александр и Елена Чистяковы были обнаружены лежавшими в ванне, заполненной прохладной водой. Кран был открыт, но ненамного. Напор не был сильным, и ванна наполнялась медленно, из чего следователь, который вел дело, сделал вывод, что трагедия произошла не ранее получаса назад, это подтвердил и судмедэксперт. Александр и Елена стояли в ванне, судя по тому, как располагались их тела, когда оба упали. Бытовой несчастный случай, в Москве каждый год фиксируется до восьмидесяти таких инцидентов, связанных с использованием ручных ароматических нагревателей – приятная штука, особенно в эротической обстановке, но опасная, там и, в инструкции написано: обращаться осторожно... Когда такой нагреватель падает в воду или происходит короткое замыкание (внутреннюю проводку редко ремонтируют), ток проходит по железным трубам в душ или кран... Типичный, к сожалению, случай. Следователь отметил в протоколах шоковое состояние, в котором находились отец погибшего и его внучка Лидия, восемнадцати лет. Вы потом больше месяца лежали в Первой градской...

Лида кивнула.

– Случай был типичный, – продолжал Борщевский, – и следователя интересовало, в общем-то, одно обстоятельство: в квартире, кроме погибших, находился отец Александра, пенсионер, в прошлом довольно известный ученый Чистяков. Когда в ванной упал нагреватель и случилось короткое замыкание, предохранители, естественно, выбило, свет погас во всех комнатах. К тому же падение прибора... довольно громкий звук, верно? Сергей Викторович должен был услышать. Следователь попался дотошный, я с ним не знаком, да он, кажется, и умер уже... Он разговаривал с Чистяковым трижды, задавал вопросы, не нашел в ответах противоречий – заснул, мол, у компьютера, ничего не слышал, его внучка разбудила... Смущало то, что компьютер работал, а ведь при коротком замыкании система должна была отключиться. И в квартире свет не горел, когда вошла внучка. Значит, Чистяков компьютер включил. Значит, не спал, значит, говорил неправду... Понадобилось привлечь эксперта: оказалось, в компьютере стоял блок задержки, во всех учреждениях такие стоят, в персоналках – редко, но у Чистякова блок был, и если перебои в подаче тока не превышали часа, то компьютер продолжал работать на аккумуляторе. Следствие пришло к выводу, что предохранитель в квартире включила Лида, когда вернулась, хотя она сама этого не помнила. Но больше некому было, если Чистяков спал... В общем, дело закрыли. Именно после той трагедии ваш дедушка стал... как бы уходить от мира, верно, Лидия Александровна?

Лида кивнула.

– Но... – Борщевский хотел заглянуть Лиде в глаза, но Лида сидела опустив голову, и сыщик взглядом спросил у Колодана, а Игорь взглядом ответил, что с Лидой все в порядке, она слышит, понимает, только, бога ради, не нужно сейчас задавать вопросы, которые... но Борщевский намерен был задать именно такие вопросы, он взглядом сказал это, вынужден, мол, в свете открывшихся обстоятельств, и Колодан демонстративно обнял Лиду за плечи, провел рукой по ее волосам, то ли поправляя прическу, то ли давая понять, что не даст ее в обиду, пусть спрашивают что хотят, а отвечать будет он, потому что... просто потому, что он теперь будет отвечать за нее, вместо нее. Сказать взглядом больше он не сумел, но Борщевский и так понял, пробормотал: «Я постараюсь, чтобы...» и вслух произнес:

– Лида, вы не говорили следователю, что видели, как Сергей Викторович выходил из ванной.

Лида кивнула.

– Почему?

Ответить кивком на этот вопрос было невозможно, но Лида именно так и ответила: кивком и неопределенным пожатием плеч, Игорь ощутил это движение, а Борщевский увидел и сказал:

– Вы не хотели, чтобы дедушку в чем-то подозревали?

Лида кивнула.

– В чем?. Вы думали, что он мог...

– Прошу вас! – воскликнул Колодан, но Борщевский все-таки закончил фразу:

–...войти в ванную и столкнуть обогреватель?

– Глупости! – Колодан не мог сдержать возмущения. – Дверь была закрыта изнутри, верно? Как мог...

– Никак, – согласился Борщевский. – Но Лида так думала. Думала, я уверен. Да? – спросил он у Лиды, так и не поднявшей взгляда.

Лида кивнула.

– Как же вы жили с ним все эти годы? – с болью в голосе спросил Борщевский. – Если думали, что это он... Зачем?

Лида сбросила с плеча руку Игоря и сказала:

– Он поругался с папой за день до... Очень сильно. Никогда прежде такого не было. Я так и не поняла, почему... Была у себя, услышала крики, они вообще-то часто ссорились, у деда портился характер, и он... Но такого никогда... Я прибежала, они вцепились друг в друга, папа был сильнее и повалил деда на диван, а он кричал что-то вроде: «Ты, дурак, пожалеешь...» Мамы дома не было, а я... Наверно, тоже кричала... Папа оставил деда и сказал: «Мне-то жалеть не о чем. Никогда не думал, что мы... Прости». Он чуть не плакал. А дед поднялся, сказал: «Ладно, не при ребенке» – и ушел к себе. Больше я его в тот вечер не видела. А маме папа ничего не сказал. Так мне кажется. Потому что вечером мы втроем смотрели посадку «Озириса» на Каллисто, у папы было хорошее настроение, у мамы тоже, и я забыла... постаралась забыть... а вспомнила потом, когда увидела деда возле ванной.

– Как вы жили с ним все эти годы... – повторил Борщевский. Он не спрашивал, он не хотел этого знать.

– Лида, – сказал Игорь. – Давайте я налью вам чаю.

Она кивнула.

Нужно было отлепиться от Лиды, а этого сделать Колодан оказался не в состоянии – неодолимая сила сковывала его движения, они с Лидой стали сиамскими близнецами, срослись боками, он не мог ни встать, ни даже отодвинуться. Борщевский понял, что происходит в его душе, и встал, чтобы самому налить чай.

– Ты его ненавидела? – вырвалось у Игоря.

– Сначала – да. Потом... нет. Когда поняла, что...

– Давай поговорим об этом, – быстро сказал Игорь. – Это – ты имеешь в виду способность деда... как бы точнее выразиться... наблюдать мир по-своему?

– Наблюдать мир по-своему, – повторила Лида. – Примерно так. Он уходил постепенно. Будто отрешался от земного...

– Он не был аутистом...

– Конечно, нет, – вместо Лиды сказал Борщевский и поставил на стол поднос, на котором были три большие чашки с чаем и вазочка с нарезанным лимоном.

– Сахара я не нашел, – повинился Борщевский. – Вы не любите с сахаром? И сахарина нет тоже.

– В банке кончился, – сказала Лида. – Я сейчас принесу пачку.

Она вышла, и Игорь направился следом.

– А вы, Колодан, останьтесь, – тоном Броневого в роли Мюллера из старого, но всем знакомого телефильма, сказал Борщевский. – Не стройте из себя Ланселота, а из меня не делайте Дракона. Надо все выяснить.

– По-моему, уже все ясно, – пожал плечами Колодан.

– Ну и хорошо, – не стал спорить Борщевский. – Вы можете сделать заключение? Типа: все заняли свои места, и Пуаро, обведя присутствующих строгим взглядом...

– Перестаньте! Да, могу.

Лида принесла пачку сахара, насыпала в сахарницу.

– Пойдемте в гостиную, – сказала она. – Не могу здесь... тесно.

Каждый взял свою чашку, Борщевский сел к столу, Лида с Игорем устроились на диване, Колодан поставил свою чашку на пол, а Лида держала блюдце в руках.

– Что теперь будет? – спросила Лида. – Дедушка... он видит нас? Понимает? Может дать знать о себе?

Борщевский и Колодан переглянулись.

– Думаю, да, – не очень уверенно произнес Игорь. – Во всяком случае, он мне звонил, верно? В его математике мы, конечно, не разберемся. Разве что когда квантовые компьютеры станут... но это еще не скоро. Подумать только, самый, наверно, гениальный физик нашего времени, да? Первый, правильно понявший устройство мироздания и сумевший поставить решающий эксперимент. И... ничего об этом не опубликовал, жизнь насмарку... то есть для нашей грани... разве что понимание, что так можно жить.

– Послушайте, – сказал Борщевский. – Давайте по порядку. Если бы Пуаро так, как вы, объяснял, кто убийца, то никто бы ничего не понял.

– Убийцы здесь нет, – Колодан взглядом успокоил Лиду, которая при слове «убийца» едва не уронила чашку. – Как и в моем случае, он хотел спасти. Со мной – получилось. С собственным сыном – нет. К сожалению. Хотите знать, как я все это понимаю? Не претендую на то, что во всем прав. Но в основном... Чистяков занимался исследованиями Многомирия, точнее, многомировой интерпретации квантовой механики. Хью Эверетт, американский физик, в середине двадцатого века выдвинул идею о том, что при каждом взаимодействии элементарных частиц мироздание расщепляется – все теоретически возможные варианты осуществляются, но каждый – в своей вселенной. Эвереттизм долго не признавали, обычная история, особенно когда речь идет о физической идее, способной повлиять на развитие науки. Какой смысл в теории, которую невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть экспериментально? Идея Многомирия снимала главные противоречия в квантовой механике, позволяла решить задачи, раньше казавшиеся неразрешимыми, но выглядела слишком экзотично, чтобы физики сразу приняли ее всерьез.

Возникли две школы – одна, школа Менского, утверждала, что мир един и подобен кристаллу с множеством граней-реальностей, на которые мы можем смотреть с разных сторон. С одной стороны смотришь – человек вышел из дома и пошел вдоль по улице. Смотришь на кристалл с другой стороны и видишь другую грань – человек вышел и пошел через улицу, чуть не попав при этом под машину. Смотришь с третьей стороны – человек и вовсе на улицу не вышел, остался дома смотреть телевизор... Но для того чтобы увидеть все грани, нужно смотреть на мир-кристалл извне, а мы живем внутри, и каждый из нас воспринимает лишь одну грань, ту, в которой сам существует. По Менскому получалось, что Многомирие – штука психологическая, эффект сознательного или бессознательного восприятия, а не физическая сущность, которую можно проверить в эксперименте с помощью прибора.