Текст книги "Искатель, 2008 № 12"

Автор книги: Иван Ситников

Соавторы: Е. Перчиков,Журнал «Искатель»,Песах Амнуэль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Лупу надо бы, подумал Игорь, что он увидит без лупы? Или электромагнитный щуп, сам он пользовался такими щупами, когда нужно было открыть память эмоционального модуля. И еще пароль, которого Борщевский не знает.

– Пароль у вас – дата рождения? – осведомился шеф охраны.

– Нет, – возразил Колодан. – Думаю, пароль – имя матери. Или отца. Да?

– Нет, – сказала Лида. Она никогда, ни за что не стала бы использовать для паролей имена родителей. – Нет! Нет!

– Зачем вы так, – успокаивающе произнес Борщевский. – День рождения, я ведь прав?

Лида кивнула.

– Восемнадцать, ноль пять, две тысячи пятнадцать?

Откуда он знает день рождения Лиды? – с нарастающим раздражением подумал Колодан. Неужели, перед тем как ехать сюда, затребовал ее досье из городского архива? А процедура? Когда Главный успел получить санкцию прокурора района? Или для таких асов, как Борщевский, закон не писан?

– Так, – сказал Борщевский. – Смотрим.

Изображение возникло в небольшом, ребром не больше пяти сантиметров, кубике, и шеф охраны склонился над ним так, что Игорю, и тем более Лиде, ничего не было видно. Борщевский переключил проектор, изображение стало плоским, но достигло сантиметров сорока в диагонали и легло на стену между платяным шкафом и окном. Четкость была вполне приличная, цветность чуть понижена против нормальной, но от экспресс-записей и не следовало ожидать хорошего качества.

– Нас интересуют последние события? – спросил, ни к кому конкретно не обращаясь, Борщевский. – Или будем сначала?

– Сначала, – потребовал Колодан. – Мне нужны, если там есть, сканы работы Чистякова.

На стене возникло изображение улицы, Колодан узнал площадь Преображенского по черному прямоугольнику здания компании «Эсмотех», эмблема – два знака вопроса, вложенные друг в друга, – была видна над порталом, мелкая вибрация не позволяла разглядеть детали, картинка дернулась, и возникла широкая зубастая пасть проспекта, машины мчались на наблюдателя. Что так взволновало Лиду? Вот: перед ней встал и загородил дорогу парень в клетчатом блайзере и широких даймлеровских бахилах, он смотрел похотливым взглядом, невозможно было усомниться в его намерениях. Парень попытался ухватить Лиду за локоть, она отшатнулась и едва не упала, на две секунды камера въехала в небесную синь, а потом показала чьи-то ноги в огромных серо-зеленых туфлях. Лида повернулась и пустилась бежать по улице – изображение моталось из стороны в сторону: витрина овощного магазина уперлась в асфальт, взлетевший в небо и разбившийся о единственное в нем облако, которое, грохнувшись о проезжую часть, осталось лежать, расплывшись разлитым молоком...

– Не надо! – в голосе Лиды звучала боль и нежелание вспоминать. – Пожалуйста! Разве нужно подряд...

– Почему вы не заявили в милицию? – спросил Борщевский. – Это центр, там патрулей, как машин... Сразу бы его...

– Вы серьезно? – поразилась Лида. – Его бы поймали, да? Потом мне на суд ходить, а после тюрьмы он...

– Ладно-ладно, – Борщевский не стал настаивать. – Поехали дальше.

Дальше было несколько кратких эпизодов, понять которые можно было лишь с помощью Лиды, – камера показывала стены то гостиной, то спальни деда, то часть окна, выходившего неизвестно куда, потому что видны были только рама и подоконник, промелькнули дверь, потолок, на котором камера почему-то задержалась, и почти минуту в кадре была только беленая поверхность с характерным желтоватым пятном в форме Австралии, на которое Колодан обратил внимание в комнате деда, – будто кто-то когда-то подбросил вверх сырое яйцо, а потом пытался оттереть, но полностью не получилось.

– Это... – Лида подошла ближе к экрану, она впервые видела запись собственного телефона и не сразу отождествляла увиденное с реально происходившим. – Это когда дедушка исчез в первый раз... Господи, как я пугалась, а эта штука, оказывается, включалась, я и не представляла...

– Свидетель из вас аховый, – вздохнул Борщевский. – Дальше.

– Вот! – воскликнул Колодан. – Остановите!

Кадр застыл. Лида, по-видимому, стояла за плечом деда и смотрела в экран компьютера: шар, в котором, как рыбы в аквариуме, плавали написанные неровным почерком формулы, знаки, схематические картинки, похожие на детские рисунки, где сразу и не поймешь, что оранжевый кружок означает солнце, а три пересекающиеся линии, оказывается, – портрет соседского Петьки.

– Почему вы испугались, когда увидели? Это он запись просматривает или только что написал? – спросил Колодан, вглядываясь в картинку.

– Дед сидел... писал в экране, как обычно... так тихо было, я... не помню, что делала... вдруг он закричал, так страшно, это не крик был, а визг, будто ему... его... я сидела на диване, да, вспомнила, читала книгу с наладонника, вскочила, думала... не знаю, что думала... дед больше не кричал, сидел спокойно, будто ничего не было, а в экране формулы и линии всякие, он ведь их рисовал без смысла... то есть, по-моему, смысла в них никакого не было... Я не знаю, он это только что нарисовал или раньше...

– Пожалуйста, передвигайте по кадрам, – попросил Колодан.

– Быстрая развертка, – недовольно сказал Борщевский. – Будете смотреть каждый кадр отдельно? С такой скоростью мы никогда не...

– Да-да, – Игорь нетерпеливо постучал пальцами по столу. – Я скажу, когда будет достаточно.

Следующий кадр не отличался от предыдущего – да и что могло измениться за мгновение?

– Еще, – попросил Колодан. – Переключите, пожалуйста, на трехмерную передачу. Здесь важно пространственное расположение...

– Четкость будет хуже, – предупредил Борщевский.

– Давайте попробуем.

Изображение отделилось от стены, вспухло, стало бесформенным белым комом, будто плотное облако пара повисло над столом, но через несколько секунд в белесой дымке проявились линии, возник цвет, и в шарике экрана – затылок Чистякова, седые хлопья волос, и впереди еще один шарик, где плавали формулы, казавшиеся теперь не рыбами, а морскими гадами, червями, плезиозаврами, готовыми слопать друг друга.

– Еще кадр, – потребовал Колодан. – Так. Следующий. Дальше. Еще.

Будто врач, приложивший стетоскоп к груди пациента и требующий: «Дышите. Не дышите. Теперь опять дышите...»

– Стоп, – сказал Игорь. – Дайте кадр номер три. Хорошо. Теперь одиннадцатый. Видите? Нет, вы видели?

Он возбужденно тыкал пальцем в изображение, которое, как казалось Лиде, ничем не отличалось ни от первого кадра, ни от двадцать первого.

– Что мы должны увидеть? – недовольно сказал Борщевский. – Не говорите загадками или давайте поищем что-нибудь более...

– Да это и есть более! Вы можете минут на десять оставить меня в покое? Я тут сам... Как вы переключаете кадры... Ага, понял. Отойдите, прошу вас.

Борщевский пожал плечами и отошел от стола.

– Дадим ему десять минут, – сказал он Лиде. – Что-то он увидел, а что – все равно не скажет, пока не разберется. Лидия Александровна, у вас есть что-нибудь съедобное? Я не ел с вечера, а по ночам, если не сплю, на меня нападает страшный жор, извините.

Лида приготовила бутерброды с семгой и новой колбасой, которую в последнее время рекламировали по всем каналам: «Нектар» был объявлен чуть ли не новым символом двадцать первого века. Вкус колбаса имела – если верить рекламе – такой же, как лучшие сорта салями, но в ней не было ни грамма натурального мяса, для приготовления «Нектара» не забили ни одного животного, вкуснятина, которую на экранах потребляли сотни жующих челюстей, была приготовлена из стволовых клеток на поточной линии Пичугинского комбината.

– Говорят, – сказала Лида, ставя на стол тарелку с бутербродами, – в Штатах только этим и питаются. В новостях...

– Вы верите новостям? – удивился Борщевский, откусив от самого большого бутерброда и взглядом попросив Лиду налить ему чаю.

– Нет, – тусклым голосом сказала Лида. – Из стволовых клеток пока умеют делать только органы для трансплантации. И то не всегда получается.

– Ну, это у нас, – неуверенно возразил Борщевский. – А там...

– Там тоже, – покачала головой Лида. – Если бы умели...

Она не стала продолжать фразу, и Борщевский спросил с неожиданным напором:

– То что?

– Ничего... – пробормотала Лида, не поднимая взгляда.

На пороге возник Колодан – довольный, улыбающийся.

– Мне бутерброды оставили? – спросил он. Увидел тарелку, сел к столу между Лидой и Борщевским и сразу откусил полбутерброда, отчего стал похож на хомяка, готовящегося пережить суровую зиму.

– Что? – Борщевский обернулся к Колодану. – Есть интересное?

– Конечно! – Игорь кивнул и забрал с тарелки последний бутерброд. – Начну издалека, хорошо? Со статьи Чистякова в «Физикал ревью леттерс». Я в то время еще в универе учился, интересовался больше физикой частиц, совсем не космологией. Правда, статью нельзя было назвать космологической; скорее, речь там шла о физике восприятия Многомирия... Проблема наблюдателя, слышали о такой? Если наблюдать за какой-нибудь частицей, то ее состояние изменится – только потому, что вы на нее смотрите. Наш мир состоит из множества элементарных частиц, и то, что вы их не видите невооруженным глазом, не означает, что вы не участвуете в наблюдении за их движением – меняя их импульсы, координаты и тем самым влияя на состояние всей макросистемы. В той статье Чистяков пытался математически описать процесс предсказаний, попыток предвидений будущего.

– Как работают фантасты? – Борщевский не мог слушать молча.

– Фантасты... – Игорь пожевал губами, будто пробовал на вкус страницу фантастической книги. – Фантасты тоже, да. Но Чистяков писал о ясновидящих. Так называемых... В той статье он задавал вопрос: почему большая часть предсказаний оказывается чушью, но некоторые из них, процентов пять обычно или чуть больше, так точны, что совпадают детали, о которых предсказатель знать не мог? Реакция на статью тоже была предсказуемой – все это чепуха по определению и часто прямое надувательство, а те редкие прозрения, которые действительно порой случаются, есть результат случайного совпадения. До Чистякова никто толком на хорошем теоретическом уровне этого явления и не рассматривал. Сами ясновидцы – потому, что люди они, в основном, действительно дремучие, теория, особенно квантовая механика и статистическая физика, для них что китайская грамота. Они практики – либо в области облапошивания клиентов, либо в области предсказаний, которые делаются, как они сами говорят, в измененном состоянии сознания, то есть – ни объяснить, ни даже понять собственные действия они не могут. А физики теорией подобных явлений не занимались, но уже по другой причине – не было надежной наблюдательной и экспериментальной базы. В той статье Чистяков рассматривал ясновидение с точки зрения квантового Многомирия. Он применил математический аппарат, который обычно используют в квантовой физике – в теории струн, например. Очень сложная математика. Кому охота в ней разбираться, искать возможные ошибки, если на это надо потратить много дней, а выводы гораздо легче оценить из общефизических соображений? Так же поступили и с работой Чистякова. Математику никто не проверял, потому что физика показалась не обоснованной. Идея же была в том, что сознание человека – не только человека, впрочем, но всех живых существ – работает в двух взаимосвязанных режимах: параллельном и последовательном. Это прямо вытекает из предположения о Многомирии. В те годы физики активно обсуждали представление Многомирия в виде кристалла Менского... Помните притчу о слоне, которого изучали слепцы? Один щупал ногу, другой хобот, третий хвост, и у каждого оказались свои представления о внешности животного. Кристалл Менского примерно так же объясняет, почему мы видим и ощущаем только одну грань Многомирия – ту, в которой существуем как физические наблюдатели.

Чистяков утверждал, что каждый наблюдатель, как тот слепой ученый, что щупал слона, может на самом деле иметь представление обо всем животном, или обо всем Многомирии в любой из его граней. Не только может – но имеет.

– Я помню. – Колодан встал и принялся ходить по кухне зигзагами, чтобы никого не задеть и самому ни на что не натолкнуться. Это было довольно сложно, но он с успехом с этой задачей справлялся, и Лиде показалось, что значительную часть мысленных усилий Игорь направлял на то, чтобы быстро рассчитывать в уме траекторию своих передвижений, а потому и речь его стала более невнятной, грамматические обороты непродуманно проваливались в овраги бессмыслицы. Она следила за Колоданом как завороженная, пыталась поймать его взгляд, и, когда это на какой-то момент удавалось, по лицу девушки проплывала благостная улыбка, как луч солнца, вдруг прорывавшийся сквозь просвет в облаках. Что-то между ними происходило, не здесь, не в пространстве комнаты, а на другом, метафизическом уровне, будто на самом деле они вели неспешную и понятную обоим беседу, а Борщевскому доставались лишние слова, общие фразы, не очень важные для понимания смысла.

– Вы, Лида, – говорил между тем Колодан, – всегда были близки с дедом, с детства, верно? И компьютер для него – по его просьбе – покупали вы. А квантовые модули, которые в те годы не считались надежными и рекомендованы были только для кодирования информации, эти модули Чистякову презентовали в институте, когда провожали на пенсию. Какое-то время я не мог понять, чем занимается Сергей Викторович, когда садится к компьютеру. Он писал формулы, рисовал схематические варианты процессов в Многомирии, и в первое время я находил в формулах систему – во всяком случае, мог вывести одну формулу из другой, мне казалось, что Чистяков многие действия производил в уме, и потому последовательность ускользала, и на то, что у него в мыслях занимало минуту, у меня потом уходило много часов... Я пытался корректировать – кстати, в том же квантовом пространстве, – и мои замечания Сергей Викторович сначала воспринимал как обратную связь, но через несколько месяцев мы перестали понимать друг друга – во всяком случае, я перестал точно. Формулы он не выводил, а рисовал, как художники рисуют портреты незнакомых людей или фантастические существа: комбинируют из разных элементов, порой бессистемно, чтобы эффектней... Так мне казалось, и я решил тогда, что Чистяков на самом деле болен. Я несколько раз звонил, просил Сергея Викторовича, но меня отшивали, и я не смел настаивать... Потом я, вы знаете, ушел в журналистику, но постоянно возвращался к работам Чистякова.

Очень интересная была идея: о параллельном и последовательном сознании. Она и сейчас не разработана, потому что физический смысл не прояснен, а математического аппарата нет, я пытался, но... честно говоря, у меня не хватило не столько, может быть, умения, сколько терпения.

Когда я через несколько месяцев попробовал понять информацию, все еще приходившую с компьютера Сергея Викторовича... это уже было невозможно. Шум. Сначала я решил, что шумит аппаратура – квантовые модули, так я думал, решают одновременно триллионы задач, все смешивается в нашем пространстве-времени, и вместо решения возникает идеальное кодирование, когда в информации не только враг не разберется, но и сам исследователь. На какое-то время я опять бросил... Делал материал о патриархе космологии Тегмарке. Он получил Нобелевку, и я ездил со съемочной группой в Стокгольм. Когда вернулся, мелькнула мысль... Она давно у меня мелькала, но проверить не было возможности, а тут... В общем, сидел я у своего монитора, вывел синхрон Сергея Викторовича, хаос его чисел, знаков, букв, линий...

– Погодите, – прервал монолог Колодана Борщевский. – Вы хотите сказать, что все эти годы имели на своем компьютере выход... Черт возьми, Игорь, для чего тогда вы так настойчиво хотели сейчас поглядеть из-за плеча Чистякова? Что за игры, если вы все прекрасно...

– Знал, да. Но мне нужно было понять, соответствует ли моя картинка той, что была на экране Чистякова! У меня на компьютере был хаос, но, может, этот хаос возникал при передаче, происходила квантовая кодировка и смысл смывало, как волной цунами? А на самом деле Чистяков был предельно четким и формулы выводил, как все порядочные люди? Я должен был увидеть его за работой! Без этого я не мог сказать: верны ли мои выводы. А как я мог проверить? Сам Чистяков из общения выпал. Лида на мои просьбы перестала отвечать... давно уже. В общем, когда представилась возможность...

– И что? – с интересом спросил Борщевский. – Вы хотите сказать, что разглядели смысл?

– Нет! – с восторгом воскликнул Колодан. – Ни малейшего! Значит, я прав.

– В чем?

– Погодите. В отличие от Чистякова, я еще человек классической формации, не квантовой. Когда у меня не получилось разобраться в смысле, я все забросил – сказал себе, что Чистяков свихнулся, что бы ни говорили психиатры, и глупо тратить свое время на чепуху. Занимался исключительно журналистикой, но что-то происходило в это время на уровне квантовых модулей. Невозможно сказать, связаны они друг с другом или нет, какую часть задачи решает сейчас мой модуль, а какую – модуль любого другого компьютера на планете, а может, и не только на планете, а может, и вовсе не в нашей Вселенной. Месяца три назад я увидел в какой-то момент знакомое уравнение. У меня, черт побери, абсолютная память на такие вещи. Я смотрел на уравнение какое-то время и вспомнил, почему оно мне знакомо. Это было одно из уравнений Чистякова – из тех, которые он во множестве писал без всякого для меня смысла и толка. Тогда мне пришла в голову мысль... Та самая, которую я только сейчас смог проверить.

В спальне деда что-то упало. Не тяжелое, но звук был слышен отчетливо, как раз в это время Колодан замолчал и в тишине услышал сначала легкий хлопок, будто кто-то ударил в ладоши, а потом шлепок, и услужливое подсознание подсказало: что-то упало на пол, но он сразу подумал о том, что это что-то могло не упасть, а удариться, например, о стену. Или о шкаф. Может, о потолок – почему нет?

Борщевский выбежал из кухни так быстро, что Лида не успела заметить, когда это произошло: только что он сидел у стола, опустив взгляд, и, казалось, не слушал длинную и для него, видимо, неинтересную речь Колодана, – и вот его уже нет, будто сменили кадр в записи.

– Господи! – вскрикнула Лида и поднялась, но так и осталась стоять у стола, наклонившись, готовая бежать, но все же и не готовая тоже, нужно было ее поддержать, взять за руку, она этого хотела...

Когда они вошли в комнату Чистякова, Колодану сначала показалось, что там ничего не изменилось. Борщевский стоял на коленях у компьютерного стола и что-то пристально рассматривал на полу. Небольшое, темное, продолговатое, похожее на брусок то ли дерева, то ли металла, а может, пластилина. Борщевский взял предмет в руки и поднялся.

– Со стола упал, – сказал он задумчиво. – Странно, правда?

Предмет оказался статуэткой рыцаря печального образа, тощего, с длинной пикой в руке. Тяжелый металл – чугун, скорее всего, – потому и звук падения оказался таким гулким. Колодан вспомнил – он видел статуэтку днем, она стояла... нет, не на столе, почему Борщевский решил, что на столе, Дон Кихот был на полке, где выстроились старые книги. Рыцарь стоял слева у края полки, а справа был такой же по высоте бюст Эйнштейна: растрепанная грива, взгляд исподлобья, ширпотреб, на старом Арбате такой можно купить за стольник. Сейчас на полке стояли только книги – не было не только Дон Кихота, но и Эйнштейна. Почему Борщевский говорит, что рыцарь упал со стола?

– С полки, – поправил Колодан. – Только, если упал, почему на это место? Не мог он...

– Со стола, – раздраженно сказал Борщевский. – Вы ненаблюдательны, Игорь. Дон Кихот стоял на этом месте и действительно, вы правы, никак не мог оттуда упасть сюда.

– А Эйнштейн? – спросил Игорь. – Куда делся Эйнштейн?

– Какой Эйнштейн? – удивился шеф охраны.

Лида подошла к полке и провела ладонью по ее поверхности – будто решила, что там осталось что-то невидимое. Покачала головой и посмотрела на Колодана – не со страхом и не с удивлением даже, ему почудилось в ее взгляде противоположное чувство: вот, мол, хорошо, так и должно быть.

– Статуэтка, – объяснил Игорь, – стояла днем на полке с книгами. Там еще Эйнштейн был.

– Вы уверены? – с ясно слышимой иронией спросил Борщевский. – Вечером, когда я осматривал комнату, рыцарь стоял на компьютерном столе в правом углу, вон там. И если бы почему-то упал, то оказался бы за дальней ножкой, отсюда вообще не был бы виден. А Эйнштейна в комнате не было, уверяю вас. Ни здесь, ни на полке, нигде.

– Был, – вмешалась Лида и подошла ближе к Колодану. – Там, на полке, да. И рыцарь. Они всегда там стояли. Дед купил, когда мне было лет пять. Сюда на полку сам поставил, когда переехали, я только пыль вытирала, а с места не сдвигала.

Борщевский внимательно выслушал, едва заметно покачивая головой и покусывая губы, подошел к полке:

– Здесь немного пыли. Везде, обратите внимание. Если бы что-то стояло, то остались бы следы. Их нет.

Следов действительно не было.

– Вы когда вытирали пыль в последний раз, Лидия Александровна?

– Позавчера.

– Два дня, точно. И никакого следа от стоявшей якобы там статуэтки.

– Господи, – сказала Лида. – Чему вы удивляетесь? Это тут каждый день по десять раз... Но статуэтки обычно не... Поэтому я там...

– Вы можете говорить законченными фразами? – поинтересовался Борщевский.

Колодан подошел и забрал Дон Кихота из рук Борщевского. Повертел перед глазами, подумал, куда поставить, и, встретив взгляд Лиды, поставил на полку – слева, у самого края. Ему показалось, что рыцарь удовлетворенно кивнул и поднял выше пику. Хотел, похоже, поднять и левую руку, приложить ладонь к глазам и посмотреть вдаль, но передумал и только переступил с ноги на ногу.

– Полтергейст, а? – ехидно сказал Борщевский. – Закрытая комната, предметы сами собой...

– Какой, к черту, полтергейст! – возмутился Колодан. – Вы дадите мне закончить? Последний эксперимент, и вы сами увидите.

– Эксперимент? – устало произнес Борщевский. – Что вы собираетесь...

– Лидин телефон, – сказал Игорь, – это кладезь информации. Там все есть – и вопросы, и ответы. Вообще-то, если бы я еще днем догадался... Я хочу посмотреть записи – нет, на этот раз не Сергея Викторовича за компьютером. Вы снимали в комнатах?

– Я... нет, не снимала. Зачем?

– Неважно. Это и сейчас можно сделать, хотя вероятность, конечно, уменьшается.

– Я так понимаю, – Борщевский подошел к Колодану, – вы хотите иметь достаточно длительную запись в комнатах?

– Да, и перешлю файлы на свой компьютер, – объяснил Колодан. – Если я прав, то там будет то, что нужно. А если не прав, то обработка ничего не даст, тогда и смотреть будет нечего. В любом случае...

– Что вы хотите увидеть? – сдавленным голосом произнесла Лида. Она отошла к окну и стояла, вглядываясь в ночную темноту, время от времени прерываемую далекими сполохами. Прижалась лбом к стеклу и говорила не оборачиваясь, будто не хотела даже видеть своих гостей.

– Не что, а кого, – поправил Колодан. – Немного подождем, хорошо?

– Сколько времени может занять обработка? – деловито осведомился Борщевский.

– Сейчас... – пробормотал Колодан, глядя на видимый пока ему одному экран своего телефона. Перед его глазами проплывали сначала числа, которые он фиксировал взглядом и переадресовывал в память, а потом стали проходить одна за другой неподвижные картинки, и на его лице возникло выражение блаженства, будто он в храме узрел лик Спасителя. Борщевский присел на кончик стола и внимательно следил за тем, как Колодан, играя в воздухе кончиками пальцев, будто на невидимом рояле, разбирал переданные компьютером кадры. Шеф охраны пытался понять, что делал журналист, у него был опыт в распознавании движений пальцев, глазных яблок, даже по движению краешков губ он мог понять, какие действия с телефонными данными предпринимает абонент, это была часть его работы, ему приходилось принимать решения, имея только эту очень, по сути, ненадежную информацию, в понимании которой было больше интуиции, чем расчета, и сейчас Борщевский приходил в недоумение. Похоже, Колодан фиксировал на полученных кадрах предмет, который не должен был там находиться. Странно.

– Так что же? – нетерпеливо спросил Борщевский.

– Там дедушка в некоторых кадрах, – спокойно произнесла Лиза и улыбнулась: простите, мол, что раньше не сказала, я знала, конечно, но...

– Ну вот, – с удовлетворением произнес Колодан. – Теперь можно смотреть. Я спроецирую на стену, хорошо? Двумерное изображение более четкое, а звука все равно нет, так что...

Он отошел к окну и встал рядом с Лидой. Прилепил телефон на плечо, чтобы проекция получилась более устойчивой.

– Первый кадр, который выловила машина, – драматическим голосом заговорил Игорь, будто стоял на кафедре перед большой и скептически настроенной аудиторией, – тринадцать часов одиннадцать минут сорок три секунды... миллионные доли не так интересны, верно? Вот.

В простенке между дверью и полками появился темный квадрат.

– Выключить свет? – спросил Борщевский. – Будет лучше видно.

– Немного притушите, – кивнул Колодан, – этого достаточно.

Борщевский подошел к двери, пересек по дороге проекционный луч, отчего темный квадрат отпечатался на его затылке, и слегка повернул кружок выключателя. Свет померк, а квадрат на стене высветлился, стала видна комната: полки, угол стола, фотография галактики, освещение было дневным... а это что? Кто?

В кадре возник – именно возник, а не вошел, – седой мужчина в черных широких брюках, больше похожих на пижамные штаны, и в светло-зеленой рубашке в мелкую клетку, с закатанными рукавами, обнажавшими дряблые руки. Мужчина стоял вполоборота, кадр был неподвижен, мгновение застыло, видны были левая щека и кончик носа, жаль, не видно глаз, только часть брови, а ниже уха большая темная родинка. Мужчина был, скорее всего, не старым, седина не увеличивала его возраст, волосы были аккуратно пострижены, но на макушке все равно торчали в разные стороны.

– Господи, – пробормотала Лида и крепко ухватила Игоря за локоть, будто боялась потерять равновесие. – Это... Это не сегодня.

– Я и не говорю, что сегодня, – тихо сказал Колодан.

Чистяков выглядел лет на десять моложе, подтянут, дряблый, конечно, никогда спортом не занимался, мышцы никуда не годятся. Родинка под левым ухом... Была у Чистякова родинка? Игорь не помнил, утром не разглядел, а десять лет назад, когда встречались на семинарах или разговаривали в коридоре института, не обращал внимания...

– Эту рубашку, – сказала Лида медленно, – я купила... когда же... да, в мае тридцатого. Он тогда еще... Я и не думала, что уже тогда... Господи...

– Уже тогда, – эхом повторил Игорь. – Май тридцатого, одиннадцать лет назад. Сколько лет Сергей Викторович носил эту рубашку?

– Два месяца! – воскликнула Лида. – Он пролил на нее виноградный сок, я так его ругала! Рубашку испортил, пришлось выбросить.

– Отлично! – удовлетворенно произнес Колодан. – Хорошая датировка, с точностью два месяца, я даже не надеялся. Посмотрим следующий кадр. Учтите, я понятия не имею, что там...

Изображение сменилось мгновенно – старая липа распушила крону, приспустила нижние ветви, как траурные флаги. Колодан вспомнил – это было днем, они примчались с Лидой после звонка Надежды Федоровны, а вот и часть ограды, справа должна быть калитка, через которую они с Лидой вошли (вбежали!) и где их ждала взволнованная (потрясенная!) тетя Надя, но калитка в кадр не попала. Между кленом и стеной с задумчивым видом стоял мужчина лет пятидесяти в синем джинсовом костюме старого покроя, с клапанами и молниями, таких давно не носили, пожалуй, с прошлого века, на голове мужчины была серая шляпа с очень маленькими полями и черной лентой, на которой легко читалось слово «Зеленый». Видимо, было там и второе слово, но его Игорь не видел. Чистяков стоял, задумавшись, смотрел в объектив и будто хотел что-то сказать. Что-то не очень важное, какую-то легкую глупость, если судить по выражению лица. И еще было в этом лице что-то... Игорь не смог определить сразу, он все-таки плохо знал Чистякова, а Лида сказала:

– Почему у него глаза зеленые?

Пожалуй, да. Изображение было таким четким, что на расстоянии нескольких метров можно было разглядеть: глаза у Чистякова зеленые, кошачьи, Колодан и не видел никогда у людей таких глаз. На предыдущем кадре у Чистякова были карие глаза, обычные, как у многих, у Лиды такие же.

– Эффект съемки? – предположил Борщевский, подойдя ближе и разглядывая изображение. – Что-то отражается?

– Нет, – отрезал Колодан. – Компьютер корректирует оптические эффекты. Отражение? Исключено. Глаза зеленые.

– Не может быть! – воскликнула Лида.

– Поехали дальше, потом разберемся в деталях. – Колодан перещелкнул кадр, на экране возникло кресло, где обычно сидел Чистяков, куст сирени на заднем плане, листья слегка пожухли, казалось, что растение лишилось жизненных сил, стало похоже на человека, опустившего руки и склонившего голову перед неизбежным. По идее, слева вне кадра остались Надежда Федоровна, повторявшая, как она на минуту оставила Сергея Викторовича, а когда вернулась, кресло стояло пустое, и как он мог исчезнуть, когда все заперто, не через стену же перелез, а Лида тихо сказала: «Пожалуйста» – и тетя Надя замолчала на полуслове, Колодан отчетливо вспомнил этот момент. Конечно же, кроме них, в саду никого не было, а сейчас в кадре стоял спиной к объективу мужчина в легких светлых шортах, коричневых сандалиях на босу ногу и широкой, защитного цвета, майке навыпуск. Мужчина слегка повернул голову влево, видно было ухо и темное родимое пятно – конечно, это был Чистяков, но почему так странно одет? И еще было что-то в его облике... Да! Седая шевелюра, но с тремя темными прядями, будто специально покрашенными, так, во всяком случае, казалось, хотя Колодан и был уверен в том, что пряди настоящие. Когда-то у Сергея Викторовича действительно были такие волосы, а потом поседели окончательно. Молодое лицо или старое – не разглядеть, но...

Игорь ощутил, как Лидины ногти впились в кожу его локтя.

– Он? – спросил Борщевский.

– Одиннадцать лет назад, – прошептала Лида. Почему-то она боялась повысить голос, будто и сейчас дед мог невидимым находиться здесь и все слышать. – Эту майку я ему купила, когда... Мы здесь только обустраивались. Жара была, а дед ходил, как на приеме у президента. Я его заставила надеть что-то такое... легкое. На майке спереди – рисунок: сталкивающиеся галактики с фотографии «Хаббла», дед только потому и согласился надеть эту майку, а то никак...

– У него действительно были такие пряди? – спросил Борщевский Лиду, но ответил Колодан: