Текст книги "Перед бурей"

Автор книги: Иван Майский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

а теперь помещались правительственные учреждения, за

шли в городской сад, полюбовались на памятник Ермаку

и, в конце концов, свели знакомство с группой тобольских

гимназистов, с которыми сыграли несколько партий в го

родки. Спали мы в эту ночь, как убитые, а на следующий

день погрузились на только что пришедшего «Федора».

При ближайшем рассмотрении оказалось, что «Федор», по

существу, пароход грузовой, что пассажирского буфета он

вообще не имеет и что третий класс на нем оборудован

крайне примитивно. Но делать было нечего: наша компа

ния разместилась в кормовой части парохода, иод «кожу

хами», причем на Петю, по общему согласию (включая и

его собственное), были возложены обязанности «завхоза»,

как сказали бы мы теперь. Касса находилась на руках у

Коли и, проверив ее наличность перед отходом парохода,

мы с некоторым беспокойством констатировали, что у нас

остается ровно два рубля и восемьдесят три копейки. На

трех путешественников с хорошим аппетитом это было

совсем не много, но мы не унывали. Мы были твердо уве

рены, что через пять, самое большее через шесть дней мы

вволю отъедимся на домашних хлебах.

С вечера мы все крепко заснули под нашими «кожу

хами». Рано утром я вскочил первый и пошел умываться

на борту. Машинально бросил взгляд на берег... Силы не

бесные, что это значит?! Мы подвигались вперед чере

пашьим шагом, не больше четырех-пяти верст в час.

Я оглянулся назад – и ахнул: за пароходом тянулись одна

за другой три огромные, тяжело нагруженные баржи! Все

109

наши расчеты сразу опрокидывались. Я бросился под «ко

жухи» и стал будить своих товарищей:

– Коля! Петя! Вставайте!

Мои спутники были не менее меня потрясены сделанным

мной открытием. Для окончательного уточнения ситуации

мы поймали помощника капитана и спросили его, когда

«Федор» предполагает быть в Омске? Бравый моряк по

глядел задумчиво на берег, на воду, на небо и затем

ответил:

– Суток через десять-одиннадцать... Если хорошо

пойдем.

Итак, положение было совершенно ясно. Нам предстоя

ло провести на пароходе, по крайней мере, десять суток, а

в кармане у нас было два рубля и восемьдесят три копейки.

Иными словами, мы могли тратить по девять копеек на

человека в день.

Мы начали жестоко экономить. Суетливый, хозяйствен

ный Петя напоил нас жиденьким чаем, дал по куску хлеба

и

изжарил яичницу... на воде (масла не было). Получилась

какая-то обуглившаяся гадость. Я не мог взять ее в рот.

Но Петя расхваливал свое произведение, хотя и избегал

его есть сам. Затем пошла бешеная погоня за дешевым и

сытным фуражом. На каждой остановке Петя бегал на

берег, носился по избам и ларькам, все вынюхивал, вы

сматривал и в результате приносил то пару пшеничных кала

чей, то мешок с брусникой, тс целую миску крохотных

мульков. Возможно, что все это было дешево, но на счет

сытности мы имели большие сомнения. Чтобы как-нибудь

«обмануть» чувство голода, мы с утра до вечера пили

чай – благо, кипяток был бесплатный,—подкрепляя его

где ломтем хлеба, где куском тыквы или горстью ягод.

Нельзя сказать, чтобы такая диета не отражалась на наших

организмах,—к концу пути мы все как-то похудели и по

чернели. Наши матери прямо ахнули, когда мы, наконец, с

парохода явились домой. Но молодость легко перегрызает

и

ребята, которые так любят носиться по полю с широко раз

вевающимися хвостами.

не такие узлы, а мы были юны, веселы, бодры, как же

К голоду скоро присоединился холод. Наш «Федор» не

только тащил три баржи, – он еще подолгу стоял на при

станях. В одном месте двое суток выгружалась одна из

его барж, в другом месте она сутки опять нагружалась.

Из-под «кожухов» мы давно уже перебрались поближе к

110

машине: тут было шумно, пахло перегорелым маслом, но

зато было тепло. На длинных остановках машину гасили,

и тогда мы дрогли ночами в наших легких гимназиче

ских шинелях. Надвигалась осень, начинались уже замо

розки.

Но что все это значит в двенадцать-тринадцать лет?

Мы бегали по пароходу, дурачились с командой, купались

на пристанях, катались в душегубках на остановках, хо

дили в лес по грибы во время длительных перегрузок.

Иногда на нас находило более задумчивое настроение. Мы

читали напамять стихи, рассказывали друг другу разные

истории. Коля, которого природа наделила несколько меч

тательной натурой, любил философствовать.

Накануне того дня, когда «Федор», наконец, должен был

бросить якорь в Омске, Коля привел нас на нос парохода

и, сделав серьезное лицо в стиле настоящего «гимназиче

ского Сократа» заявил:

– Итак, друзья, подведем итоги и сделаем выводы.

Каждый из нас за это лето совершил по шесть рейсов на

барже. Каждый рейс в оба конца составляет самое мень

шее шесть тысяч верст. Стало быть, все шесть рейсов

вместе дают минимум тридцать шесть тысяч верст. Окруж

ность земного шара по экватору равняется тридцати шести

тысячам верст. Значит, каждый из нас в это лето сделал

по одному кругосветному путешествию. Поздравляю вас,

товарищи!

Мы с Петей были страшно поражены. Нам до сих пор

не приходила в голову такая мысль. Мы с гордостью

взглянули друг на друга.

Вот что значили сибирские масштабы!

11. В ПОИСКАХ ОГНЕЙ ЖИЗНИ:

РЕМЕСЛО И НАУКА

У Короленко есть прекрасное стихотворение в прозе—

«Огоньки». В темную ночь писатель плывет по угрюмой

сибирской реке. Вдруг на повороте реки, впереди, под

темными горами мелькнул огонек. Мелькнул ярко, сильно,

совсем близко. На самом деле до огонька еще очень да

леко. Но впечатление обманчиво: кажется, вот-вот, еще

два-три удара веслом, – и путь кончен... А между тем

писатель еще долго плыл по темной, как чернила, реке.

111

Долго еще ущелья и скалы выплывали, надвигались,

уплывали в бесконечную даль, а огонек все стоял впереди,

переливаясь и маня, – все так же близко и все так же

далеко. Писателю часто вспоминается и эта темная река

и этот живой огонек. Много огней, говорит он, и раньше

и после манили не одного меня своей близостью. Но жизнь

течет все в тех же угрюмых берегах, а огни еще далеко.

И опять приходится налегать на весла... Но все-таки...

все-таки впереди – огни!

Когда теперь, много лет спустя, я оглядываюсь на опи

сываемый период моей жизни, мне становится ясно то,

чего я тогда не мог как следует осознать, а именно, что

лето, проведенное на арестантской барже, явилось важ

ным водоразделом в моем развитии: до него было дет

ство, после него началось отрочество, постепенно перешед

шее в юность.

До этого лета я был просто ребенком, у которого не

было никаких «проблем» и который жадно, легко и ра

достно впитывал в себя многообразные впечатления бы

тия,—именно впитывал, как песок впитывает воду. Пос

ле этого лета моя духовная жизнь сильно осложнилась.

Конечно, процесс стихийно-автоматического восприятия

впечатлений остался, но наряду с ним – и чем дальше,

тем сильнее – родилось какое-то внутреннее беспокой

ство. Начались поиски чего-то большого, высшего, стояще

го над пестрой сутолокой повседневных событий. Поиски

какого-то единого начала, которое вносило бы известные

систему и планомерность в беспорядочное нагромождение

фактов и явлений, именуемых жизнью. Короче – поиски

тех о г н е й ж и з н и , о которых так красноречиво говорит

Короленко; огней жизни, которые одни только способны

осмыслить существование человека и поставить перед ним

серьезные цели. На первых порах эти поиски были сла

бы, смутны, неопределенны. В них было много колебаний

и противоречий. Мало-помалу, однако, они делались глуб

же, сознательнее, зрелее и в конечном счете привели меня

к тому, чем я стал уже в более поздние годы, превратив

шись в взрослого человека. Разумеется, в духовных про

цессах подобного рода трудно фиксировать совершенно

точные даты перехода одной стадии развития в другую:

это обычно совершается постепенно и незаметно. Однако

если все-таки делать попытку провести грань, отделяю

щую в моей жизни детство от отрочества и юности, то

112

соответственную линию надо проводить через лето

1896 года.

Первый этап в моих поисках огней жизни стоял под

знаком «ремесла». В моей натуре есть, очевидно, какая-то

врожденная склонность к ручному труду. Я уже расска

зывал, с каким увлечением в возрасте семи-восьми лет я

занимался игрушечным кораблестроением. Позднее я всег

да что-нибудь склеивал, пилил, строгал, вырезывал. Те

перь, после возвращения с арестантской баржи, на меня

снизошла какая-то стихийная тяга к изучению ремесла.

Конечно, я продолжал ходить в гимназию, учить уроки,

решать задачи и делать письменные упражнения. Но все

это была скучная рутина повседневной жизни. Я следовал

ей чисто механически, без всякого интереса или увлече

ния. Иное дело было ремесло. Я им горел, я к нему стре

мился. Оно стало центральным пунктом моего существо

вания.

В качестве ученика я поступил сначала в небольшую

столярную мастерскую, находившуюся неподалеку от нас,

и часа на два ходил туда каждый день по окончании

гимназических занятий. Дома, в своей комнате, я поста

вил столярный станок, завел молотки, рубанки, стамески

и прочее оборудование и, к немалому огорчению матери,

стал заваливать пол опилками, стружками, обрезками. По

немногу я так «понаторел», что начал делать столики, та

буретки, полки, ящики и другие простейшие объекты де

ревообделочного искусства. Я не успел только овладеть

лакировкой.

Это увлечение столярничеством продолжалось несколь

ко месяцев. Потом оно как-то спало, и я перешел на сле

сарное дело. Точно таким же порядком я стал ежедневно

ходить в слесарную мастерскую и обучаться тайнам об

работки металла. В моей комнате дополнительно к столяр

ному появился теперь слесарный станок, а за ним – на

пильники, паяльники, стальные сверла, ножницы для рез

ки железа и другие принадлежности заправского слесаря.

Конечно, всякого сору и хламу в нашем доме еще больше

прибавилось, но зато я научился паять, лудить, нарезы

вать винты, делать круглые жестяные кастрюльки.

В обеих мастерских – столярной и слесарной – ко мне

относились вначале иронически, усмехались, качали голо

вой и говорили:

– Барин чудит:

113

Но потом это прошло. Ко мне привыкли, я вошел в

курс жизни мастерских, принимал близко к сердцу их ин

тересы и однажды даже, пользуясь содействием отца, за

ставил одного неаккуратного плательщика срочно покрыть

свой долг за сделанную ему в мастерской мебель. Это

чрезвычайно подняло мой авторитет, и после того меня

стали рассматривать как настоящего, и притом весьма

полезного, друга. Мне же очень нравилось поддерживать

контакт с «рабочими людьми», пить с ними чай, обмени

ваться новостями и подчас перекидываться крепкими шут

ками. Никакой «политики» в этом контакте еще не было:

места наши были дикие, времена глухие, да и «рабочие

люди», с которыми мне приходилось иметь дело, по суще

ству, относились к категории кустарей. Тем не менее со

прикосновение с миром труда вносило какую-то совершен

но новую, свежую струю в мою жизнь, ставило предо

мной целый ряд недоуменных вопросов, которые только

усиливали мое тогдашнее беспокойство и на которые над

лежащий ответ я нашел уже много позднее.

Но и слесарное дело меня недолго удовлетворяло. Мне

вообще в тот период как-то не сиделось на месте, и я ча

сто менял свои увлечения и занятия. Я упоминал выше о

нашем омском знакомом Симонове, державшем лавочку

письменных принадлежностей на Томской улице. В допол

нение ко всем своим прочим достоинствам он еще был

самоучкой-переплетчиком. Как-то случайно я застал его за

этим делом. Оно меня заинтересовало, и Симонов с боль

шой охотой взялся меня обучить всем тонкостям переплет

ного искусства. Овладел я им быстро и прикрепился к нему

прочнее, чем к моим другим ремесленным увлечениям, —

может быть, потому, что дело здесь приходилось иметь с

книгами. Теперь в моей комнате в дополнение ко всему

прочему прибавились еще переплетные станки, картон,

клей, кожа, цветная бумага, тисненый коленкор, – и от

чаяние матери от распространяемой мной грязи дошло до

высшей точки. Постепенно я достиг в переплетном деле

довольно высокого совершенства и стал даже подносить

в подарок моим друзьям (например Пичужке) книги в пе

реплетах собственного изделия.

В последующей жизни мне не раз, хотя и с большими

интервалами, приходилось возвращаться к переплетному

искусству. Последний случай такого рода был зимой

1919/20 года, в Монголии, во время зимовки моей экспе-

114

диции по экономическому обследованию Монголии в Хан¬

гельцыке, на заимке А. В. Бурдукова. Я нашел там набор

переплетных инструментов, и воспоминания детства сразу

ожили во мне. В свободное время я сам переплетал,

а сверх того, обучал переплетному искусству еще не

скольких молодых людей, проживавших в то время на

заимке.

Чем объяснялось это мое увлечение ремесленным тру

дом? Мне кажется, что в основе его лежал полудетский,

плохо осознанный протест против окружающей обстанов

ки, протест против того традиционного, твердо установив

шегося порядка, согласно которому сын врача непременно

должен пройти гимназию, окончить университет и стать

чиновником или интеллигентом. Мои родители не только не

препятствовали, но даже до известной степени поощряли

мою тягу к физическому труду: здесь сказывались их ста

рые народнические симпатии и навыки мысли.

Скоро, однако, простое ремесло перестало меня удов

летворять, и я перешел к электротехнике. Отец выписал

мне из Москвы «Практический электрик» – толстую кни

гу с массой рисунков и чертежей, и я стал на все лады

пробовать и экспериментировать. Опыты мои были весьма

разнообразны, поскольку это позволяли скромные омские

возможности. Конечно, я широко эксплоатировал отца и

нередко таскал нужные мне материалы и вещества из его

госпитальной лаборатории, но многого все-таки просто

нельзя было найти в таком захолустье, каким в то время

была «столица Западносибирского генерал-губернатор

ства». Мои письма этого периода к Пичужке пересыпаны

настоятельными просьбами «купить у Ферейна» (крупный

аптекарский магазин в Москве) и прислать мне то тот, то

другой химический или электротехнический препарат, без

которого я оказывался не в состоянии вести дальше свою

работу. Помню, что труднее всего мне было с каменным

углем: в Омске его совершенно не было (здесь доминиро

вало древесное топливо), а по почте из Москвы угля то

же нельзя было получить. Из-за отсутствия угля я дол

жен был отказаться от производства целого ряда опытов.

Впрочем, несмотря на все эти препятствия, в течение не

скольких месяцев я сделал большие успехи в области

электротехники: провел по дому электрические звонки

(что в то время в Омске было большой редкостью), уста

новил в своей комнате крохотную электрическую лампоч-

115

ку, питавшуюся от сделанного мной аккумулятора, и

даже занялся гальванопластикой. Когда однажды, на гла

зах нашей кухарки, я превратил медный пятак в блестя

щую никелированную монету, бедная чалдонка была совер

шенно потрясена и с большой тревогой стала спрашивать:

– А в тюрьму не заберут?.. Сказывают, за фальшивые

монеты по головке-то не гладят.

Однако на «ремесле» я слишком долго не задержался.

От столярничества и слесарничества, через электротехни

ку, я проделал быструю эволюцию к науке вообще и к

а с т р о н о м и и в особенности. Именно астрономия яви

лась наиболее сильным и глубоким увлечением этой по

лосы моей жизни. Я уже (рассказывал, как еще в Петер

бурге я заинтересовался книгой Клейна «Астрономиче

ские вечера», но только теперь, в Омске, этот интерес

постепенно превратился у меня в настоящую страсть.

Я собрал у себя сравнительно большую астрономическую

библиотеку, в которой можно было найти лучшие рус

ские и переводные работы популярного характера, вроде

«Мироздания» Мейера, «Астрономии» Ньюкомба, произ

ведений К. Фламмариона и др., и, погружаясь в нее, уно

сился в бесконечные пространства вселенной. Мне очень

нравилось стихотворение Шиллера «Беспредельность»:

Н а д бездной из мрака возникших миров

Несется челнок мой на крыльях ветров.

Проплывши пучину

Свой якорь закину,

Где жизни дыханье спит,

Где грань мирозданья стоит.

Я видел, звезда за звездою встает

Свершать вековечный, размеренный ход...

Вот к цели, играя,

Несутся... Блуждая,

Окрест обращается взор

И видит беззвездный простор...

И вихря, и света быстрей мой полет...

Отважнее! В область хаоса!.. Вперед!..

Но тучей туманной

По тверди пространной,

Ладье дерзновенной вослед,

Клубятся системы планет.

И, вижу, пловец мне навстречу спешит.

«О странник, куда ты, откуда?» – кричит.

116

– Проплывши пучину,

Свой якорь закину,

Где жизни дыханье спит,

Где грань мирозданья стоит.

«Вотще! Беспредельны пути пред тобой!»

– Межи не оставил и я за собой.

Напрасны усилья!

Орлиные крылья,

Пытливая мысль, опускай

И якорь смиренно бросай!..

Я выучил это стихотворение наизусть и даже до сих

пор его помню. Оно так хорошо передавало мои тогдаш

ние настроения. Правда, конец стихотворения как-то

разочаровывал: опускать крылья и бросать якорь моей

мысли совсем не хотелось. Но безграничность вселенной

была запечатлена в такой мощной, такой потрясающей

форме!

Впрочем, дело не ограничивалось одними лишь раз

мышлениями о величии мироздания. Я не только читал

книги по астрономии, – я решил сам стать астрономом.

С этой целью я заставил себя полюбить математику, хо

тя с детства никогда не питал к ней дружеских чувств,

и стал ею специально заниматься. Я выписал себе «Путе

водитель по небу» и каждый вечер тщательно изучал

небесный свод по приложенным к нему картам. Я вычис

лял путь Земли вокруг Солнца и составлял таблицы вре

мени, потребного для прохождения луча света от Солнца

до каждой из планет солнечной системы. Я написал крат

кое «Руководство к изучению планет», в котором по

дробно охарактеризовал каждую планету и каждого из из

вестных тогда спутников планет. Я, наконец, и сам пере

шел к наблюдениям над небесными светилами. С боль

шим трудом и разными ухищрениями я раздобыл себе

маленький рефрактор, или, точнее, большую подзорную

трубу с объективом в полтора дюйма, дававшую увели

чение раз в двадцать пять. К трубе я пристроил самодель

ный штатив и после того почувствовал себя почти

«астрономом-любителем». Вечерами я вытаскивал свои

инструменты на чердак нашего дома и до глубокой ночи

путешествовал, или, вернее, ползал, с ними по мерцающим

просторам звездного неба. Летом, когда мы переезжали за

город, обстановка для наблюдений становилась еще бо

ле благоприятной. Труба устанавливалась где-нибудь в

117

саду или на полянке, и я имел возможность вращать ее

во всех направлениях и устанавливать под любым склоне

нием. Всякая неудача в наблюдениях – облачное небо,

сильное дрожание атмосферы и т. п. – приводила меня

в уныние и раздражение. Наоборот, всякая удача вы

зывала прилив радости и удовлетворения. Так, в одном

из моих детских дневников я читаю под датой 14 июля

1899 года:

«Сегодня я очень хорошо настроен: наблюдал Луну и

рассмотрел много подробностей, которых раньше не ви

дел. Мне кажется, что кратер Феофил глубже кратеров

Кирилла и Катерины, но Катерина глубже Кирилла. Буду

продолжать наблюдения».

Подобные записи встречаются в моих дневниках того

времени довольно часто. Пичужка, которая всегда любила

поддразнивать меня, в этот период часто, смеясь, гово

рила:

– Ты так погрузился в астрономию и электротехнику,

что можешь прожить сто дней без пищи и питья.

Скоро, однако, меня перестал удовлетворять мой домо

рощенный рефрактор, и я стал мечтать о покупке настоя

щего, хорошего инструмента – небольшого рефрактора в

три-четыре дюйма, который обеспечивал бы возможность

уже более серьезных наблюдений и вместе с тем давал

бы мне право присвоить себе звание «астронома-любите

ля» – титул, являвшийся в то время предметом моих

самых горячих мечтаний. По рекомендации переводчика

«Астрономических вечеров» С. Сазонова, я вступил в пе

реписку с Л. Г. Малисом, астрономом университетской

обсерватории в Петербурге, и просил его покровитель

ства и совета в этом столь волнующем меня предприятии.

Малис оказался очень внимательным человеком и слал

мне, в мою омскую глушь, длинные письма, которые при

водили меня в восторг. Еще бы! В этих письмах он вели

чал меня, четырнадцатилетнего мальчишку: «Многоуважа

емый Иван Михайлович» (совсем как «большого»!),

а сверх того, сообщал мне много интересных сведений по

занимавшему меня вопросу. Трубу Малис советовал выпи

сать из Мюнхена, от фирмы «Рейнфельдер и Гершель», а

штатив с часовым механизмом получить из Лондона, от

фирмы «Хорн и Торнуайт». «Тогда, – заканчивал Малис

свое письмо, – при мюнхенской трубе и таком штативе

у вас будет образцовый инструмент (и всего за 280 руб.

118

приблизительно), который возведет вас в ранг астронома -

наблюдателя».

Я был в восторге. Иметь прекрасный инструмент, стать

астрономом-наблюдателем, – да разве могло быть что-ли

бо более чудесное и привлекательное? Мечты о мюнхен

ской трубе заполнили мое воображение. Я уже видел ее

перед своим умственным взором, я устанавливал ее на

штативе, я заводил ее часовой механизм, я производил с

ней замечательные наблюдения и, конечно, делал какие-то

необыкновенные открытия... Я не только мечтал. Я вступил

уже по этому поводу в «дипломатические переговоры» с

моими родителями. И переговоры были далеко не безус

пешны...

И все-таки мюнхенской трубы я так-таки и не получил!

Почему?

Известную роль тут, разумеется, сыграли соображения

материального порядка: 280 рублей для моих родителей

представляли крупную сумму, которую найти им было не

легко. Однако я уверен, что, в конце концов, они нашли бы

ее, ибо мой отец очень поощрял мои научные склонности,

да и мать относилась к ним довольно сочувственно. Глав

ное было не в деньгах. Главное было в моих собственных

настроениях.

Жизненный путь каждого человека определяется двумя

основными моментами: врожденными качествами его нату

ры и той обстановкой, в которой он складывается и живет.

Мои врожденные качества, поскольку, по крайней мере, я

могу судить о них на основании более чем полувекового

опыта, как будто бы предопределяли меня к деятельности

ученого. Возможно, ученого и популяризатора науки, ибо

я с детства обладал умением ясно излагать различные

сложные вопросы. И, доведись мне жить в какую-либо

спокойную, «органическую» эпоху, весьма вероятно, что

вся моя работа прошла бы между кабинетом ученого и

университетской аудиторией. Весьма вероятно также, что

я смог бы тогда осуществить мечту моего детства и сде

латься настоящим, профессиональным астрономом. Однако

обстоятельства сложились так, что моя жизнь при

шлась на исключительно бурную, «динамическую» эпоху,

на эпоху величайшего исторического перелома, на эпоху

заката капитализма и восхода социализма. И это сыграло

решающую роль в определении моего жизненного пути: на

каленная атмосфера революционной эпохи легко превра-

119

щает потенциальных ученых в воинствующих носителей

новой общественной идеи. Именно так случилось и со

мной.

Пока я вел «дипломатические переговоры» с моими ро

дителями, пока я списывался с иностранными фирмами о

получении желанного рефрактора, пока я изыскивал пути

к покрытию необходимых для этого расходов, – кривая

моего духовного развития сделала довольно крутой пово

рот. С шестого класса гимназии, то есть с зимы 1898/99 го

да,—подробнее я буду говорить об этом ниже,—мое ум

ственное внимание от вопросов научных стало все больше

переходить к вопросам общественно-политическим. Не то,

чтобы я совсем забросил науку,– нет! Астрономия продол

жала меня интересовать и позднее, вплоть до самого окон

чания гимназии, но постепенно наука отодвигалась все

дальше назад, на второй план, авансцену же моей ду

ховной жизни все нераздельнее занимали проблемы борьбы

с господствовавшим в стране царским режимом. Неуди

вительно при таких условиях, что проект приобретения

мюнхенской трубы, для реализации которого нужно было

максимально мобилизовать всю доступную мне энергию,

так, в конце концов, и остался только проектом.

Да, ученого из меня не вышло. Вместо этого я пошел

по другому пути – по пути революционера. И теперь,

оглядываясь на пройденную дорогу, я нисколько не жалею

о совершившемся. Наоборот, мне было бы до боли жаль,

если бы в такую эпоху, как наша, я остался в стороне от

великих боев за социализм.

Однако мое раннее увлечение наукой, в частности

астрономией, не прошло бесследно для моего духовного

развития. Дело не только в том, что на всю последующую

жизнь я сохранил глубокие любовь и уважение к знанию

и что до сегодняшнего дня я не могу без известного вол

нения смотреть на рефрактор или спектроскоп. Гораздо

важнее то, что это полудетское соприкосновение с вели

чественными проблемами мироздания, с загадками все

ленной, с судьбами солнечной системы и Земли окрылило

мою мысль, подковало мое воображение. Оно дало сме

лость и дерзновенность полету моей научной фантазии.

А ведь хорошо оседланная научная фантазия, крепко

стоящее на почве фактов научное воображение являются

необходимейшим элементом действительного научного твор

чества. Без них не было бы ни открытий, ни изобретений.

120

Я не хочу сказать, что я на протяжении своей жизни обо

гатил человечество какими-либо новыми завоеваниями в

области науки или техники, – конечно, ничего этого не

было. Дело, однако, в том, что развитие научного вообра

жения полезно всякому человеку и в любой сфере дея

тельности. Я сам не раз испытывал это в жизни – как в

годы революционного подполья, так и в годы путеше

ствий и дипломатической работы.

Помню, в 1919—1920 годах мне пришлось, по поруче

нию Центросоюза, провести экономическое обследование-

Внешней Монголии, ныне Монгольской Народной Респуб

лики. Исколесив в очень трудных условиях почти всю

страну, территория которой превышает Англию, Францию

и Германию, вместе взятые, я собрал ценный по тому вре

мени материал по интересовавшим меня вопросам. При

этом я выяснил, что, несмотря на свою обширную пло

щадь и на значительные минеральные богатства, Внешняя

Монголия была и, вероятно, надолго еще останется стра

ной, мало пригодной для массового заселения. Почему?

Ответ на этот вопрос давала естественно-историческая

конфигурация Внешней Монголии. По характеру своего

рельефа Внешняя Монголия представляет собой высокое

плоскогорье (до 1 500 метров над уровнем моря), располо

женное в центре гигантского материка и окруженное поч-

ти со всех сторон высокими горными хребтами. Эти хреб

ты систематически задерживают влажные ветры с океа

нов, – в результате климат Внешней Монголии отличается

сухостью и суровостью, препятствующими, например,

широкому развитию земледелия. В своем отчете об экспе

диции я добросовестно суммировал все только что отме

ченные факты и сделал из них соответственные практиче

ские выводы.

На этом, собственно, я мог бы поставить точку. Так я

и сделал в своем отчете. Однако мысль моя, оплодотво

ренная в далекие дни детства и отрочества соприкоснове

нием с миром космических проблем, не могла удовлетво

риться одной констатацией фактов. Она бежала дальше и

вперед, она старалась заглянуть в будущее.

«Прекрасно, – часто думал я, пересекая верхом на ко

не монгольские степи, – сейчас Внешняя Монголия, в

силу своих климатических условий, представляет собой

полупустыню. Но от чего зависят ее климатические усло

вия? От двух моментов: от большой высоты над уровнем?

121

моря и от наличия горных хребтов по границам страны.

С первым ничего поделать нельзя. А со вторым? Тут по

ложение несколько иное. Правда, в настоящее время гор

ные хребты препятствуют проникновению достаточных

количеств океанской влаги внутрь Внешней Монголии. Но

что, если бы в этих хребтах были пробиты достаточно

широкие и глубокие «окна», через которые влажные оке

анские ветры могли бы врываться внутрь страны? Разве

это не способствовало бы изменению ее климата? Конеч

но, способствовало бы. Разве это не открыло бы возмож

ности широкого развития в ней земледелия? Конечно, от

крыло бы. Стало быть, теоретическое решение проблемы

монгольского климата есть. Дело лишь за его практиче

ским осуществлением. Разумеется, в условиях капитализ

ма и даже в условиях эпохи, переходной от капитализма

к социализму, всякая мысль о возможности подобного ро

да гигантских работ является утопией. Но позднее, в

условиях развитого коммунистического общества, разве это

было бы уже так неосуществимо? И разве не в праве мы

поэтому рассматривать Внешнюю Монголию как один из

резервов человечества, который через несколько поколе

ний сможет полностью развернуть таящиеся в нем бо

гатые потенции?»

Мысль, возбужденная этим полетом во мглу грядуще

го, не успокаивалась. Точно на крыльях, она неслась все

выше и вперед.

«Или взять, например, – продолжал я думать, – се

верные пространства Сибири, составляющие четверть

всей территории нашей страны. Что они сейчас? Ледя

ные пустыни, почти не пригодные для жизни и, во вся

ком случае, исключающие возможность всякого массового

заселения. Разве так должно быть всегда? Конечно,

нет. Почему бы под замерзшей поверхностью арктических

тундр не прорыть мощной сети тепловых каналов? Поче

му бы не использовать для приведения в действие этой

тигантской системы «центрального отопления» солнечную

энергию или тепловую энергию расплавленных масс в нед

рах земли? Ведь если бы удалось осуществить что-либо

подобное, тундры растаяли бы, и в Якутске можно было

бы разводить апельсины и виноград! Колоссальные терри

тории благодаря искусственному изменению климата были

бы открыты для использования человечеством. Опять-таки

в условиях капитализма или переходной эпохи смешно

.122

говорить о возможности столь грандиозного предприя

тия. Но позднее, в условиях развитого коммунистическо

го общества, – почему бы и нет? Стало быть, и тундры

можно рассматривать как потенциальный резерв человече

ства».

Мысль, однако, и на этом не успокаивалась:

«В отроческие годы я читал, что рано или поздно – че

рез сотни тысяч и миллионы лет – Солнце должно по

тухнуть и на Земле должна прекратиться всякая жизнь.

Теоретически это несомненно так. И сейчас, с нашими

нынешними навыками мысли, нашими нынешними техни

кой и наукой, мы даже и подумать не можем, что в ука

занных условиях человечеству не останется ничего больше,

как только умереть. Но так ли это? Разве не возмож

на борьба против угрожающей человечеству гибели? Раз-

ве так уж невероятно, что человеческий разум, прошед

ший школу бесчисленных поколений коммунистического

общества, сумеет найти пути и средства для сохранения

жизни на земле даже после угасания Солнца?..»

Там же, в Монголии, вернувшись к поэтическим увле

чениям детства (о чем речь будет ниже), я написал дра

матическую поэму «Вершины». Нe мне судить о художе