Текст книги "Второстепенный: Торг (СИ)"
Автор книги: Ирина Нельсон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)
Глава 4. Простое желание
– Вы хотите сказать, что где-то с осени в замке спал тысячелетний безумный эльф, который по совместительству является правителем всех эльтов, так? – уточнила я, стараясь говорить спокойно.
– Всё верно, – кивнул директор Аунфлай.
– И вы хотите, чтобы я исцелил его безумный дух, так?
– Да-да.
– Но при этом вы отказываетесь платить мою цену, потому что то, что получается лучше всего, от правителя всех эльтов – это слишком жирно для такого, как я?
– Не совсем так, – заюлил директор. – Понимаешь, мы сами не знаем, что лучше всего получается у Владыки. Он много чего умеет – у него была очень насыщенная жизнь. Он и фехтовальщик, и отличный стрелок, и архитектор, и скульптор, и художник, и ювелир, и носитель уникальных знаний по магии Изначальных. Поэтому в данной ситуации будет уместно, если ты сам выскажешь какое-то пожелание.
Я побарабанила пальцами по столу, подпёрла подбородок рукой и задумалась. Предложение вылечить Владыку Златовласа не застало меня врасплох. Он давно и прочно обосновался в моих то ли снах, то ли видениях, хотя большую часть времени спал на печке мёртвым сном. Отогревался, как пояснила бабуля. То, что его тело пребывает в целости и даже не бродит по миру под контролем злобного змея, его наверняка обрадует. Но какую цену просить за помощь, я пока не знала. Хотелось мне по большому счету всего двух вещей. И если домой все дорожки мне были пока закрыты, то со вторым пожеланием мог справиться обычный пластический хирург и приём гормонов. Но, во-первых, я не хотела себя уродовать и потом всю жизнь работать на препараты, во-вторых, здесь такое не практиковали. А в-третьих... Мне было тупо страшно просить у эльтов в принципе. Знаю я этих коварных фейри, уроки литературы никогда не пропускала и всё дополнительное читала. Сделки с ними никогда не заканчивались хорошо для тех, кто просил что-то конкретное.
– Есть у меня одно желание… – протянула я. – И простое, и сложное одновременно.
– Ты хочешь домой? – предположил профессор Хов.
Я вздохнула.
– И это тоже, но во вторую очередь. И я не знаю, сможет ли Владыка исполнить желание. И нет, это слишком личное, поэтому вам я о нём не скажу.
Аунфлай и Хов озадаченно переглянулись.
– Хотя бы обрисуй, в какой области оно находится, – попросил директор.
– М-м... Телесное здоровье. Мне нужна консультация от Владыки. Возможно, он знает больше меня.
– Твоя сверхчувствительность?
– Почти, – уклончиво ответила я.
– Может быть, всё-таки...
– Сэр, – перебила я директора. – Я не буду ничего просить. Я спрошу. Если моё желание окажется невозможным, то я возьму иную плату. Любую.
Аунфлай потер лоб.
– Вы понимаете, что нас пугает именно ваша бескорыстность?
– Понимаю, – хмуро ответила я. – Но... Как бы вам объяснить? Один очень умный человек в моём мире когда-то написал: "Никогда ничего не простите у сильных мира сего. Никогда и ничего. Сами предложат и сами всё дадут!"
– Да, тот человек действительно был умен, – согласился профессор Хов и, скрестив руки на груди, мечтательно пробормотал так, чтобы его услышали: – Мне бы эти слова да в уши семьдесят лет назад...
– Что ж, пожалуй, я тебя понял, Вадим, – кивнул Аунфлай, встал и поклонился мне. – Я ещё приду – передам медицинское дело. Полагаю, за время каникул ты сможешь разобраться в записях. К лечению приступим в феврале.
Он взмахнул рукой, сняв заклинание от подслушивания, и вместе со мной прошёл наверх, в мою спальню, где мирно спал заколдованный Стенли.
– Что, мы уже уходим? – сонно зевнул Крис и зарылся лицом в подушку.
– Да, нам пора, – директор потряс его за плечо.
– А можно ещё пять минуточек? – упорно отказывался просыпаться Крис.
– Я могу тебя оставить здесь хоть на все каникулы. Но не думаю, что твои мама и папа этому обрадуются, – заметил Аунфлай. – Они ждут твоего возвращения сегодня.
Крис вздохнул, слез с кровати и послушно пошлёпал за директором, потирая глаза и улыбаясь мне. Когда за ними закрылась дверь, профессор достал из шкафчика бутылку молока, налил его в стакан и, щедро накапав туда какой-то настойки, подвинул его мне.
– Выпейте, мистер Волхов.
Я перевела взгляд с окна, за которым по мощёной дорожке в глубину развалин уходили две фигуры, и непонимающе моргнула.
– Зачем?
– Вы себе брови выдёргиваете, – пояснил профессор, внимательно рассматривая меня.
Я с удивлением обнаружила, что да, моя рука каким-то мистическим образом переместилась с подбородка на бровь и увлечённо её дергала. На пальцах оставались тонкие пепельные волоски. Я стряхнула их и потянулась почесать зудящую бровь. Профессор быстро перехватил запястье и вложил стакан в ладонь.
– Выпейте, – настойчиво повторил он.
Стенки стакана оказались неожиданно тёплыми, хотя профессор его не грел заклинаниями. Молоко пахло мёдом, хмелем и мелиссой, на вкус почему-то сильно отдавало несладким шоколадом. С каждым глотком из тела уходило непонятное напряжение, расслаблялись плечи и шея.В животе стало тепло и очень уютно. Накатило ощущение безопасности и покоя. Я поспешно отставила странное зелье в сторону.
– Что вы мне дали, сэр?
– Средство от колик в животе. Для младенцев. Ещё его иногда используют как лёгкое седативное, – ответил профессор и ехидно добавил: – Подобные вопросы нужно задавать до того, как пить незнакомое лекарство, а не после.
– Попробовали бы сами что-то не выпить, когда над вами нависает огромный мужик в чёрном и сверлит жутким взглядом!
По бледному лицу скользнула тень улыбки. Профессор щёлкнул пальцами. Шкафчик стазиса открылся, из сушилки вылетели тарелки с приборами, и на столе в ритме вальса начал накрываться ужин.
– Ни за что не поверю, что вы его боитесь.
– Не боюсь. А надо бы, – вздохнула я, глянув в стакан с недопитым молоком. – Удобно, когда у слуги рода есть домик в заброшенном городке, где, чтобы встретить человека, нужно сначала пиликать через мост, а потом – ещё четыре часа по разбитой в хлам дороге. Да и люди те не самые приветливые существа. После лечения Владыки я споткнусь, ударюсь головой о мост и утону в реке, так?
– Я не настолько жесток. Предпочитаю не доставлять лишних страданий, – преспокойно ответил профессор и взял в руки вилку. – К тому же вы пока не давали никаких оснований так с вами поступать, да ещё после излечения Владыки.
– Даже если в результате он умрёт?
Профессор на мгновение замер с недонесенным до рта кусочком стейка. Меня пронзил жуткий, абсолютно пустой взгляд, словно там, внутри, внезапно никого не осталось.
– Это... Действительно было бы нежелательно. Но благодаря вашей клятве мы будем уверены, что это не злой умысел. Волхов, допивайте своё молоко и ешьте спокойно. Вас в любом случае оставят в живых и даже при памяти.
– Потому что у меня клятва о неразглашении?
– Потому что Орден Золотой розы поднимет крик, и от Фогруфа останутся лишь воспоминания. Как и от репутации Аунфлаев.
– Спасибо, успокоили, сэр. Прям гора с плеч свалилась, – пробормотала я. – Я никогда никого не лечил от безумия. Это не моя специальность! А если у меня ничего не получится? А если я сделаю только хуже? И даже если получится… Сколько было в нашей истории случаев, что строителей, которые строили крепости с тайными ходами…
Неожиданно на макушку опустилась тяжёлая тёплая ладонь. Она неуверенно, как-то неумело провела до затылка. На мгновение пальцы зарылись в кудри, мягко надавили на кожу, и вниз по позвоночнику побежали мурашки. Я замерла на полуслове, как испуганный суслик, и ладонь тут же исчезла.
– Перестаньте забивать голову глупостями, Волхов, – невозмутимо сказал профессор. – Вы не строитель, а истинный целитель и уникальный специалист по человеческой магии. Вы связаны очень жёсткой клятвой, которая не позволит вам сказать ничего лишнего, даже если вы этого пожелаете. Вы ребёнок. И все эти преимущества вам прекрасно известны. Никто вас не убьёт. Вы ценнее живым.
Он сидел с таким видом, словно ни на секунду не отрывался от стейка с овощами, а его рука в волосах – моя галлюцинация.
– И поэтому я все осенние каникулы просидел в темнице Фогруфа. Аунфлаи хотели заполучить меня в своё личное пользование. Чтобы я вылечил Владыку взамен на нормальное отношение или место в бруидене. Да, я ценный приз, – я горько улыбнулась. – Сколько раз я буду отбиваться от подобных предложений, профессор? Даже пусть и не Аунфлаи… Ведь и другие захотят меня себе.
– Возможно, сейчас вам в это трудно поверить, но не все бруидены такие, как Аунфлай, – профессор аккуратно отрезал ещё кусочек стейка. – Волхов, вы опять дёргаете брови. Допейте молоко и займите чем-нибудь руки. Сплетите себе браслет или подвеску.
Я отвела руку от лица и схватила стакан. С последним глотком тепло разлилось по каждой клеточке тела. На голову опустилась полупрозрачная золотистая вуаль спокойствия. Натянутые струны нервов ослабели, и мысли перестали метаться испуганными тараканами, а плавно и стройно поплыли аккуратными вереницами кораблей. Я выдохнула и приступила к ужину. Не хватало только расслабляющей музыки, и чтобы руки…
Да, впервые за год мне захотелось сесть за фортепьяно. Сыграть что-нибудь по нотам или вспомнить любимые мелодии. Многие ведь так и не появились на свет. Та же тема из «Титаника» или бал Воланда. Целый пласт русских песен о войне тоже.
После ужина профессор взял в руки книгу и устроился в гостиной на кресле у окна. И очень удивился, когда я провела рукой по крышке пианино и спросила:
– Оно рабочее?
– Я не держу в доме сломанные вещи, если вы не заметили. Вы умеете?
– А вы разве нет?
– Оно принадлежало моей матери. Она пыталась научить меня, я даже когда-то мог сыграть пару гамм, но мой интерес быстро угас. Сейчас я вряд ли даже ноты сумею прочитать, – профессор, не вставая, потянулся к книжному стеллажу и достал из нижнего ящика несколько нотных тетрадей.
Я их пролистала. Мелькнули знакомые имена Моцарта, Сальери, Вивальди… О, этот Вивальди тоже написал Времена года!
Я открыла крышку, положила руки на клавиши и в качестве разминки, чтобы вспомнить, сыграла «К Элизе» Бетховена. Неожиданно, но пальцы слушались прекрасно, словно порхали по клавишам несколько лет без перерыва. То ли издержки эльтской физиологии, то ли кручение магических фиг всё-таки дало положительные плоды. Звучало немного не так, как как я привыкла, но звук у пианино был хороший, чистый. Чудный инструмент.
Комментариев со стороны профессора не последовало, даже когда я несколько раз сбилась. Это позволило осмелеть. Я сыграла все знакомые мелодии из нот. Когда отзвучали последние аккорды «Зимы» Вивальди, раздался задумчивый голос профессора:
– Волхов, я вас уже боюсь.
– А? – я вынырнула из разбора «Лета» и удивлённо обернулась. – Почему?
– Я не могу представить, как можно было освоить все ваши умения всего за тринадцать лет жизни. Да ещё на таком уровне.
«А я ещё петь умею и танцевать тоже», – завертелось на языке. Вряд ли профессор оценил бы танец живота от тщедушного пацанёнка. Да и вообще... Поскромнее нужно было быть. Зачем сразу всё сыграла, спрашивается? Обрадовалась, что пальцы хорошо слушаются, что ноты помнятся, и понеслась душа в рай прямо на глазах изумлённой публики. Вот так и раскрывают шпионов.
– Я же не всё сразу учил, – пожала я плечами. – Сначала музыкальная школа, потом секция самообороны и только потом углублённый курс медицины. Домашним делам и рукоделию меня учили мама с бабушкой в свободное время. Да и мелодии я выбирал знакомые.
– Ваши композиторы писали ту же музыку?
– В восемнадцатом веке наши миры почти не отличались, – я снова дёрнула плечом. – Различия начались с девятнадцатого. И без нот я могу сыграть песен десять от силы.
В качестве примера взяла тему из фильма о Титанике. Мелодия помнилась отлично. Профессор послушал и спросил:
– И даже ничего не пытались сочинить самостоятельно?
– Пару раз, – честно призналась я. – Но мелодии простенькие и вертелись в голове лет с пяти, так что особого достижения в этом нет.
Сыграла первое творение. Профессор резко выпрямился.
– Как это называется?
– Голос степи.
– Очень знакомо звучит. Я определённо где-то её слышал.
– Да, все так говорят. Это же народные мотивы. Половина русских напевов на них построена.
– Очень может быть, но...
– А это колыбельная.
Я заиграла вторую, и профессор поперхнулся словами.
– Волхов...
Я обернулась и резко отдёрнула руки от инструмента. Профессор напрягся, склонился, словно перед прыжком, вцепился в подлокотники кресла так, что ногти продрали обивку. Лицо застыло белой маской. В чёрных огромных глазах пылало что-то неопределимое и пугающее. Испуганное.
– Эту мелодию я точно знаю, – медленно сказал он низким, чуть шипящим голосом и немного расслабился, когда музыка затихла. – Это ритуальная песнь, а не колыбельная.
Я уставилась на него, как баран на новые ворота. Ритуальная песнь? Моя колыбельная? Впрочем, а чего я удивляюсь? Писк аппаратов жизнеобеспечения являлся регулярно. Так что знакомые мелодии – ещё один плюс к версии о выдуманном мире.
Профессор Хов продолжал смотреть на меня, как чёрт на сбежавшее привидение.
– А что за ритуал, что вас так перекосило?
– Её поют после жертвоприношения на алтаре Владычицы. На ухо жертве. У каждого рода своя мелодия.
Мне стало нехорошо.
– Только не говорите мне, что это...
– Мелодия моего рода, – подтвердил Хов.
* * *
Как и все эльты, Корион очень любил музыку, хотя за свою долгую жизнь так и не освоил ни материнское пианино, ни традиционную для бруидена Гвалчгвин виолончель. Как-то не хватило времени на это. Пианино по-прежнему находилось в доме больше из уважения к памяти о длинных вечерах, в которых блистательная Алисия Хов учила гаммам своего нежеланного, но любимого сына. Впрочем, иногда к нему заглядывали Аунфлаи, и тогда Изольда на слух играла что-то мелодичное и неизменно печальное. С её уходом Корион подумал, что пианино теперь замолчит насовсем. А исправному инструменту нехорошо стоять безмолвным гробом, да и мать хотела, чтобы её любимое пианино звучало. Правда, её желание касалось внуков и этого дома, а не объявления о продаже. Но тут появился новый жилец и спустя неделю открыл крышку инструмента.
Волхов играл по нотам сначала неуверенно, выбирал простые мелодии, несколько раз сбивался, неверно прочитав мелодию – вспоминал навыки. Корион, опустив книгу на колени, тихо внимал. Пусть с ошибками, пусть медленно, но это была знакомая музыка. А потом мальчишка осмелел, и пианино запело в полный голос, чисто, мощно, точно так же, как когда-то в далёком детстве. Желание матери исполнилось, пусть и не совсем так, как она хотела – играл не внук, всего лишь ученик. Но зато какой!
Корион устал удивляться Волхову. И даже информация об идентичной музыке не заинтересовала. Он уже понял – умения альтернативного эльта, как стихийное бедствие, можно было только принять, не пытаясь осознать.
Сыграть без нот Вадим может всего какой-то десяток песен? Сочинил две мелодии? Его ровесники в это время знают наизусть от силы три-четыре мелодии, и большинство к его возрасту не сочинило ни одной. Но да, наверное, достижения Волхова смотрелись блёкло на фоне таких же одарённых детей, раз его так жёстко направили в сторону медицины.
Вадим сыграл свои сочинения, и Корион чуть не выронил книгу. Если «Голос степи» просто странно теребил память, то колыбельная была знакома до последней нотки.
– Это мелодия моего рода, – подтвердил Корион, глядя в изумлённое мальчишеское лицо.
Вадим нахмурился, закусил губу, пытаясь найти рациональное объяснение феномену.
– Ну… Значит, я прав, и вы все – плод моего воображения, – заключил он. – Мелодию-то я сочинил задолго до попадания сюда!
Корион не удержал нервного смеха и потёр лицо руками.
– Дурной вы мальчишка, – пробормотал он. – Играйте дальше. Закончите её. Мне нужно убедиться.
Волхов неуверенно положил руки на клавиши. Дом наполнился торжественными и плавными звуками ритуальной песни. Корион слушал и всё больше убеждался – она. Вадим воспроизвел её до мельчайших деталей, без единой ошибки. Причём в конце даже прозвучали первые ноты Изначального имени, своеобразная личная подпись, позволяющая вычислить Владыке и Владычице, чья именно душа приносит жертву. И эти начальные ноты совпадали с Изначальным именем самого Кориона, как и полагалось выходцам одной семьи.
Вадим закончил и повернулся к Кориону с вопросом в глазах.
– Да, ошибки быть не может. Вы полностью исполнили песнь жертвоприношения бруидена Гвалчгвин, – кивнул Хов.
Внутри него бушевала буря. Брат! Пусть и не связанный кровью, пусть иного воспитания, пусть даже иного духа, но брат, которому принадлежал один из саркофагов с Изначальным телом в усыпальнице! Брат! Практически сын! Всего несколько процедур, подтверждающих происхождение – и вот он, полноправный наследник бруидена! И… И когда Корион станет главой, бруиден вместе с Вадимом отойдёт под руку Аунфлаев и обретёт свободу лишь со сменой главы. Крах всем стремлениям Вадима вырваться из-под опеки Мерфина. Что ж…
– И что это значит?
– Это значит, что когда-то в прошлых жизнях вы были связаны прямым родством с хозяевами бруидена Гвалчгвин, – Корион изо всех сил старался говорить спокойно. – Никто другой не смог бы выучить мелодию так, чтобы в следующей жизни повторить её до последней нотки, даже закончить половиной Изначального имени.
Вадим тяжело вздохнул и, оттолкнувшись носком от ножки пианино, закрутился на стуле. Его кудри вспыхнули в лучах закатного солнца жёлтым золотом.
– Без обид, сэр, но мне больше нравится версия с выдуманным миром.
– Но моя – больше объясняет, – заметил Корион. – Вспомните, вы сразу беспричинно прониклись ко мне весьма тёплыми чувствами, хотя в нашу первую встречу я был не в самом адекватном состоянии. И я – единственный эльт, чью магию вы переносите безболезненно. Жаль, вы не исполнили ноты Изначального имени полностью, можно было бы установить вашу личность точно. Это существенно сократило бы процедуру подтверждения вас как выходца и наследника Гвалчгвин.
Новость Вадима не обрадовала. Он ссутулился, опустил голову, закусил губу. Задумался.
– Но следующим лордом Бэрбоу, как я понял, будете вы, сэр. Так?
– Да, – кивнул Корион. – И на то время, пока я являюсь главой, весь бруиден будет в вассалитете Аунфлаев. Но пока что мой дед ещё жив.
– Жив? – изумился Вадим. – До сих пор?
– Да. Информация об отравлении дошла до всех лордов, в том числе и до него. Он не дурак, наверняка связал два и два. Как у него дела, я не знаю, но раз никто из бруидена не топчет мой порог, значит, он пока что жив, – сказал Корион. – Волхов, вы понимаете, что статус вернувшегося в родные пенаты эльта гораздо удобнее?
– Ну да, – грустно ответил Вадим, ещё ниже опустив голову. Лицо практически полностью скрылось за кудрями. – Где непонятный инопланетянин, а где блудный сын? Я так понимаю, прецеденты уже случались?
– Конечно. Все люди в себе несут часть нашей крови, поэтому уничтоженный бруиден может возродиться из любого мало-мальски подходящего человека. В войну исчезли многие семьи, поэтому сейчас у людей идет всплеск рождаемости эльтов. Некоторые выходцы из смертных уже приняли свои бруидены. Процедура и испытания давно отработаны. Специалисты ни разу не ошиблись…
Мальчишка сидел у пианино, уставившись в пол. Печальный, молчаливый, он вовсе не обрадовался их родству.
– И что же, мне теперь вас папой называть? – ожесточённым, срывающимся голосом спросил он и вскочил. – Фигушки! Не дождётесь! У меня уже есть семья! И родичи есть, ясно вам? Вы мне отцом не станете, ясно? Ни за что! Только не отцом!
Корион опешил. В огромных раненых глазах Вадима блестели слёзы.
– Я не согласен! – зло отрезал он и смахнул первую покатившуюся каплю со щеки. – Я не войду в вашу семью на правах вашего ребёнка! Кем угодно, но не так! Я же… Я…
Вадим поднял голову и застыл, взглянув на книжный шкаф. На его лице отразилась невероятная мука, губы злобно поджались. Он обнял себя за плечи и помотал головой.
– Я хочу не так. Я не могу быть вашим родичем, сэр. Простите, вы ошиблись.
И прежде чем Корион сумел что-то сказать, Вадим вылетел из комнаты. Недоумевая, Корион обернулся. Тёмное стекло на дверце бесстрастно отразило его удивлённое лицо.
Глава 5. Солнцестояние
Высокий столб. Аккуратная поленница. Вокруг – люди, так много людей, что лица расплывались в одно сплошное пятно. Они стояли и молча смотрели, как вели колдуна, неподвижные страшные статисты. Я подпрыгнула, чтобы рассмотреть его, но высокие спины загораживали обзор. Палач поднялся на низенький помост, поправил маску, а следом за ним – колдун.
Он шёл сам, расправив плечи и гордо вскинув темноволосую голову. Аккуратный, собранный, в привычном чёрном плаще. Чёрные глаза пробежались взглядом по безмолвной толпе, тонкие губы искривились в мрачной усмешке. Палач проверил цепи, тяжело вздохнул и кивнул на столб.
– Профессор! – ахнула я и бросилась к помосту, расталкивая толпу. А профессор Хов вместо того, чтобы заколдовать людей и сбежать от палача, спокойно снял с рук длани. – Профессор, нет, стойте! Зачем вы это делаете?
От моего крика он чуть вздрогнул, но не повернул головы.
– Зачем вы привели его сюда? – услышала я его недовольный голос. – Детям ни к чему видеть это.
Я выскочила на пустое пространство перед поленницей и лицом к лицу столкнулась с бабулей. Она ласково улыбнулась мне, не отрываясь от прялки. На её коленях лежал пучок шерсти. Гибкие пальцы ловко вытягивали из него нить. Педаль тихо и мерно стучала, крутилось колесо.
– Волхов, забирайте и уходите отсюда! – велел мне профессор и встал к столбу, бросив мне свой плащ.
Я поймала его, в шоке наблюдая за палачом. А палач сковал услужливо подставленные руки, деловито спросив:
– Не жмёт?
– В самый раз, – последовал невозмутимый ответ. – Волхов, вы ещё здесь?
– Почему вы ничего не делаете? – неверяще спросила я. – Почему вы позволяете вас убивать?
– Потому что это казнь, если вы не заметили. Она необходима. Только так я смогу передать вам плащ.
– Вы с ума сошли?! Немедленно слезайте оттуда!
– Я сейчас буду менять крючок, потом красить шерсть, – сказала бабуля. Нить струилась сквозь её пальцы, крепкая и тонкая, наматывалась на катушку. – Я уже придумала узор, только с цветом не определилась. Как считаешь, красный или чёрный?
Я схватилась за нить, и ладонь обожгло острой глубокой болью, доставшей до самого сердца.
– Хороший цвет, – одобрительно кивнула бабуля, глядя, как катушка окрашивается в кроваво-красный. – Так и держи.
Я крепче сжала кулак, нить безжалостно резала до мяса, на землю упали капли крови.
– Волхов, вы идиот, – вздохнул профессор. Палач встал рядом со мной, облил дрова горючим маслом и зажёг факел.
Я бы прыгнула на него, я бы вырвала огонь, но не могла. Нить должна была окрашиваться равномерно.
– Нет, остановитесь! Пожалуйста, что мне сделать, чтобы вы остановились?
Палач поджёг дрова, и взревевшее пламя поглотило и столб, и профессора. Я закричала, упала на колени.
– Не смей разжимать руки! Нить ещё не прокрасилась! – рявкнула бабуля. Её седые волосы развевались, опутывали всё вокруг разноцветной паутиной: и меня, и толпу, и горящий костёр.
Палач с тяжёлым вздохом стянул с себя маску. На плечи упала золотая волна волос. Печально опустились острые эльфийские уши. Златовлас подцепил привязанную к его запястью паутинку, намотал её на палец и задумчиво сказал:
– Я мог бы её порвать. Но нужно ли? Мы же приняли правила.
Мои изрезанные ладони болели, сердце болело, нить жадно высасывала кровь. Бабуля, ловко перебирая всеми восемью руками, допряла паутину вокруг пламени и сказала:
– Достаточно.
Я упала, заливаясь слезами. В груди зияла кровавая дыра. Бабуля сняла с катушки клубок и протянула его мне:
– Смотри, какой замечательный цвет получился.
На её ладонях лежало большое красное яблоко. Я взяла его.
И открыла глаза.
* * *
Тихая мелодия навевала мысли о бескрайних просторах, неброских степных цветах, высоком синем небе. В ней слышался перестук конских копыт и треск костра. Когда Корион впервые услышал её, она вовсе не показалась ему красивой, а теперь ласкала слух, как вода – пересохшее горло. Видимо, дозрела за столько лет.
Вот только столько – это сколько? Когда это было – впервые?
Голос степи. Казалось бы, потрясение от песни жертвоприношения и неожиданной истерики Волхова должно было стереть впечатление, но нет. На следующий день, когда Корион готовил успокоительный отвар и взял травы, мелодия вернулась и завертелась в голове, повторяясь снова и снова.
К слову сказать, на вчерашнюю вспышку Волхова Корион не обиделся и от решения сделать его наследником бруидена не отказался, несмотря на то, что вместе с извинениями за своё поведение Вадим повторил и отказ. Хов прекрасно расслышал «только не отцом», «не на правах вашего ребёнка» и «кем угодно, но не так» и пришёл к выводу, что иномирная семья очень дорога мальчишке. Что ж, так тому и быть. Кориона вполне устроит роль старшего брата.
И всё-таки, где же он слышал эту мелодию?
Во сне музыка изменилась, зазвучала на странном инструменте. Виолончель? Нет, что-то простое, старинное. Добавились ритмичные удары бубна и звон чего-то металлического. Вокруг вспыхнули костры, высветив из тьмы шатры, затейливую вышивку на платье, блестящее золото женских украшений на длинной русой косе и смеющиеся светлые глаза. Белые, не знающие тяжёлой работы тонкие руки ловко зажимали струны. Так же ловко они раскидывали прутья, читая в них будущее.
– …Значит, это проклятье? – любуясь чистым юным лицом, спросил он.
Розовые губы шевельнулись, но музыка была слишком громкой, чтобы расслышать ответ. Он отставил кубок, наклонился ближе и получил озорной взгляд и звонкий поцелуй в нос. Она очутилась близко, очень близко. Взгляд резанула какая-то странность, неправильность в облике. Но тут щеки коснулся холодный металл височного кольца. Корион уловил запах волос, в котором кровь причудливо переплелась со степными цветами, и забыл обо всём на свете.
– Я рядом, грек. Я всегда рядом, – опалил ухо жаркий шёпот забытого языка. – Да только ведь опять не узнаешь...
Корион попытался схватить ускользающее запястье и... сел на постели.
Не степь – родной дом на Смелтерстрит. В щель между портьерами лился густой лунный свет, оседая на пол и изголовье кровати. Под холодные лучи попали и автоматические часы, которые показывали первый час двадцать первого декабря. Корион застонал и, схватившись за странно гудящую голову, сполз с постели. Как он умудрился забыть о ночи перед солнцестоянием? Неудивительно, что снились костры и женщина. Нужно было хотя бы зажечь полено и прочитать благодарность матери, а он…
Корион набросил на плечи халат и, поморщившись от головной боли, побрёл вниз, на кухню. Состояние очень напоминало похмелье. Как, вот как он умудрился забыть о завтрашнем празднике?
У подножия лестницы рука нащупала выключатель, но светильники не отреагировали.
– Блеск, – проворчал Корион. – Вот тебе, Хов, и расплата за твою забывчивость.
Нужно было срочно затопить камин и включить плиту, иначе к утру он и Волхов превратятся в ледышки.
Корион запалил камин, бросил туда полено потолще и, коротко поклонившись портрету матери, пошёл на кухню.
Там уже горели свечи и грелся на плите чайник в компании с большой железной тарелкой супа. Закутанный по самую макушку в плед, Волхов сидел за столом и с весьма мрачным видом ел салат прямо из салатницы. От скрипа двери он нервно вздрогнул и чуть не поперхнулся.
– Доброй ночи, мистер Волхов, – поздоровался Корион, с наслаждением ощутив тепло.
– Доброй ночи, сэр. Если она, конечно, добрая, в чем я лично сомневаюсь, – буркнул Вадим и отправил в рот очередную порцию салата. – Тоже не спится? Мне вот дичь какая-то приснилась. Причём даже не предки и не…
– И не – что? – спросил Корион, не дождавшись продолжения.
– Неважно, – тихо буркнул Вадим, отведя взгляд в сторону.
– Если там была знакомая женщина и костёр… – начал Корион, и Волхов вздрогнул и нервно сжал ложку, – то ничего удивительного. Сегодня же ночь перед солнцестоянием. Материнская ночь. Владычица Холодов рожает нового солнечного бога. Все эльты должны жечь костры и чтить смерть и жизнь, холод и солнце. Те эльты, которые посмели уснуть в эту ночь, получают предупреждение. Друиды… Друидам и шаманам было позволено больше. Но они и видели больше.
Вадима пробила дрожь.
– Например, богов под знакомыми личинами?
Корион ошеломлённо замолчал. Мальчишка был белый, словно мел, испуганный, дёрганный. Неужели он видел?..
– Не обязательно, – поспешил успокоить его Корион. – Возможно, вам просто открылась судьба.
– Я даже не знаю, что из этого хуже, – буркнул Вадим и плотнее закутался в плед, нахохлился, точно замёрзший воробей, задумался. – Сэр…
– Что?
Засвистел чайник. Корион встал, выключил под ним конфорку и, аккуратно прихватив обжигающие края тарелки, снял с огня ароматный суп, налил себе чай. Вадим внимательно следил за ним, забыв про исходящую паром еду, и нерешительно кусал губы.
– Вам ведь не… Вы же не… – он вздохнул и закончил явно не так, как собирался изначально. – Вы тоже что-то видели?
– Степь, – задумчиво ответил Корион, присев напротив мальчишки, и обхватил ладонями тёплые стенки стакана с чаем. – Я видел степь и женщину, которую должен найти. Жаль, я не запомнил ни лица, ни голоса, ни… Ничего не запомнил. Только слова, что опять её не узнаю. Ешьте суп, Волхов, пока не остыло.
Вадим покорно зачерпнул бульон, сдул пар и отправил его в рот, довольно прищурившись. Свет свечей танцевал в его растрёпанных кудрях, играл золотистыми бликами на светлой радужке, наполнял теплом миловидное юное лицо и белые, по-девичьи тонкие запястья. Какое-то мучительное мгновение Кориону казалось, что нужно что-то срочно вспомнить... Вспомнить ту женщину? Нет, что-то в её облике… Что же напомнил ему Вадим?
Корион замер. Сейчас он поймёт что-то очень важное…
Мальчишка шмыгнул носом.
– А зачем она вам?
Мысль ускользнула и потерялась на просторах Вселенной. Корион прикрыл глаза, пытаясь снова сосредоточиться, но цепочка ассоциаций рассыпалась в прах без надежды на восстановление.
– Нужно отдать кое-что… – Корион посмотрел на друида и поразился собственному идиотизму. Как же он раньше не додумался? – Волхов, вы же можете увидеть прошлое вещей.
– Не всегда, – уточнил Вадим. – А в Фогруфе дар часто выходит из-под контроля. Но да, умею. Что там у вас? Несите.
