Текст книги "Круглое окно"

Автор книги: Ирина Пивоварова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)

– Здравствуй, Розалия!

– Я должна сообщить тебе пренеприятную новость.

– Какую, Роза?

– Умер твой сын, Борис.

– Да что ты! Отчего же?

– От свинки.

– От свинки? Ах ты, моя мурка!

И они поехали на бал, который давал князь Мышкин. Князь Мышкин Василий Федорович и жена его, супруга, княгиня. И вот они вошли в беленые мелом апартаменты. Картинки на стены господа Мышкины не вешают. У них другой стиль. Они клеят газеты, и гости, входя в залу, читают крупные типографские черные буквы. Газета «Правда», 15 сентября 1985 года. Товарищ Горбачев и премьер Рейган встретились на высоком уровне в городе Женеве. Они подали друг другу руки, вычистили ботинки, съели вместе по тарелке горохового супа и поехали в Токио играть на игорном автомате. Они остались очень довольны друг другом. Международные отношения стали намного лучше, они стали еще международнее, еще отношеннее. Ох, эти отношения между народами! Они так же сложны, как отношения между супругами.

– Розалия, а что мы будем делать сегодня?

– А сегодня мы будем играть в пинг-понг.

Мячик стучит по зеленому широкому столу. Целлулоидный шарик – цок-цок-цок. Борис и Роза устремляют свои ракетки ввысь и вниз. Вот он, белый шарик, – туда-сюда, туда-сюда. Хорошо, легко жить на свете! В окнах большого загородного дома желтые, тяжелые гардины. Поди сюда, Розалия, ложись рядом со мной, спрячь свои рыжие волосы, причеши их, убери их, заплети их в тугую ржаную косу. О, Розалия, твои волосы в горсти несу! Любимая, как хорошо вдвоем! Пыль, пыльца цветочная кругом. Белые облака спустились к самой земле. Розалия, твоя полная нога в босоножке… Ах, Розалия, твои прелестные ножки! Сними же халат, дорогая, я вместе с тобой упадаю, дерзаю, взлетаю ввысь. Ты вместе со мной поднимись. Туда, где рдеет багряный закат, где портреты товарища Сталина и товарища Ленина стоят, их освещает заходящее солнце. Ах, Розалия, взгляни-ка в оконце. Отодвинь желтую гардину нашу, видишь, идет сыночек мой Паша. Ах, впрочем, он не разрешает о нем. Ну ладно, тогда его подождем.

С каждым днем, с каждым днем крепло лето. Лето крепчало, лето наливалось. Взрастала трава потихоньку на грядке. Дом красили. Все комнаты пропахли масляной краской и новыми обоями. Мебельный гарнитур тоже решили поменять. Надя сказала: «Слушай, Вова, мне надоела наша мебель, давай купим плетеную, гнутую. Я люблю дачную, дачную, светлую мебель». И Володя согласился. Ему было некогда думать над такими пустяками, он писал докторскую, глядел в окно. Его расстегнутая рубашка в мелкую розовую клетку пузырилась на худеньких плечах. У Владимира было хорошее настроение. Работа клеилась. «Пузырчатые видоизменения клетчатых» называлась она. Это была теоретическая работа. Более теоретическая, чем практическая. Да, Володя был подающий надежды химик. Все клеилось. Молодая жена пекла пироги, сынок Ефимушка пускал паровозики. Старушка Георгиевна, нянюшка Ефимушки, плескалась тут же рядышком. Это была маленькая золотая рыбка. Да, она любила плескаться в ведре и, вылезая из ведра, целовала Ефимушку в льняные волосики. А Надя плясала, плясала. Надя – плясунья, хохотушка, говорушка, кругленькая полнушка, веселая такая – родители купцы, родители купцы. Стало быть, из богатой семьи, не из бедной. Володеньку обеспечивала, помогала ему, и докторскую переписывала, и на машинке печатала, наподобие Анны Георгиевны Достоевской. А может, и не Георгиевны. А может, и не Анны. Не помним, как звали женушку Достоевского. Словом, все чудесно. Достоевский тут же, он хмурится, он мрачнеет, он пишет «Бесы», он пишет «Идиота», он пишет еще что-то – «Братья Карамазовы», что ли? И почему он вечно все пишет, и пишет, и пишет? А денег-то все нет. Куда они деваются? Ну как куда? Пошел вот вчера, телевизор купил цветной. Сегодня ведро жена послала купить. Позавчера, хоть бутылки сдал, выручил полтора рубля, тут же просадил, проиграл в домино. Вот так вот. А два месяца назад решили купить новую картину. В доме явная нехватка картины. Пошел в магазин за картиной, купил, выбрал. Сюжет такой: стол, на столе банка, в банке – стеклянный шар, в стеклянном шаре… Что, что? Не слышу. Куда вы? Зачем вы отвернулись, я ничего не слышу. Нет, ничего не понимаю. Ну прекратите, что за блажь, что за дурь. Ерунда какая-то! Саша? При чем тут Саша? Какой еще Соколов? Паша? Саша? Не знаю такого. Какая-то Палисандрия, Шмалисандрия… Александрия.

Ну ладно, будем дальше.

Володя пишет диссертацию, нога закинута за ногу, на ногах мягкие тапочки. Володя глядел в окно и ласково улыбался. Он представлял, как вечером съедутся гости. У Ефимушки день рождения. Мальчику четыре годика. Георгиевна одела новое полосатое платье. Повязала платочек вышитый. Володя представлял, как вечером, часам к семи, явится чета Золотушниковых, Зоя и Марк. Как следом за ними в двери войдут Пироговы: всегда румяная Варенька, всегда веселая и нежная, как ангел, и супруг ее Лев-Олег. Лев-Олег Пирогов, по профессии художник-технолог, они работают с Володей на одном предприятии. Володя изобретатель, тема пузырчатых давно волнует его, с детства. Еще в детстве Володя увлекался пузырчатыми одноклеточными. Помнится, как-то в луже, зимою, под тонким прозрачным льдом он увидел замерзшее одноклеточное. «Мама, – позвал Володя, – подойди сюда, я тебе покажу кое-что». – «Ну что там?» – почти не удивилась Валентина Никифоровна. Она уже знала пытливый характер своего мальчика. «Мама, ты посмотри, какое удивительное, уникальное одноклеточное!» – Валентина Федоровна подошла, ласково положила руку на плечо Володи, неохотно взглянула на пузырчатое, отвернула свой серый взгляд, поправила складку на шарфе и увела Володеньку в дом, подальше от греха, ибо если оставить мальчика возле пузырчатого, то он не покинет одноклеточное всю ночь, а будет зорко и цепко следить за развитием щупальцев своими пытливыми голубыми глазами. Замерзнет, схватит грипп, подвернет ногу, вывихнет шею, получит радикулит. Володенька всегда был так неосторожен! Он отдавал науке все свое время. И только Пирогов Лев-Яков разделял с ним это удивительное пристрастие. Да, вечером съедутся гости. Это, однако, очень приятно. В доме пахнет пирогами. С утра возится Наденька у печки, она вынимает ухватом изумительные, толстенные, румяные рисовые пироги. А то и с курагой! А то и с вареньем! А вот пирог с фейхоа. А что же запекли в этот маленький пирожок? Неужели пузырчатое? Да, это особый разряд питательных одноклеточных. На стол стелят хрустящие крахмальные скатерти, на скатерти ставят сияющие хрустальные рюмки. Хрусталь преломляет электрический свет, блики рассеивает по серебряным вилкам, по фарфоровым тарелочкам с узором из мелких голубых цветков. Винегрет. Салат оливье. Салат из крабов. Маринованная рыба. Грибы. Шампанское. Армянский лаваш. Пудинг… Ну да, пудинг.

И вот наступает долгожданный вечер. Жаркое азиатское солнце льется в окна сакли. Ковер, новый, абсолютно новый ковер, огромный, семь на восемь – постелен на полу. Гости сидят, поджав под себя ноги! Пирогов курит глиняную трубочку. Его жена Матильда мешает палочкой рис в пиале. Настюша Вертенева порхает между гостями, ухаживая то за одним, то за другим. Пироги с рисом имеют гигантский успех. Маринованная рыбка также. Позвоночно-мелкотравчатое ползает по полу, весело играя с гостями. Оно помахивает прозрачным хвостиком, к кончику которого подвешен серебряный колокольчик – тринь-дринь-дринь – раздается нежный звон. Одноклеточное лукаво улыбается розовым ротиком. Володя доволен. Сбылась мечта его жизни – ожила мелкая, ползучая тварь. Он почесывает макушку, как делал его папа, как делал его дедушка, как делал его прадедушка. Он дергает себя за кончик носа, он в восхищении глядит на свою жену Вареньку. «Варенька, пойди-ка сюда! Ты глянь-ка, глянь, что выделывает, бестия! Как живая! Можешь потрогать даже. Чувствуешь, какая у нее шелковая спинка? Осторожно, укусит. Ох, с этими тварюшками особый подход нужен! Одна меня искусала во время опытов. Вот посмотри. До сих пор кровь сочится из пальца». Володя поднимает палец. На нем следы укуса неизвестных миру зубов. Из них сочится голубоватая Володина кровь. Подлетает муха, садится, пробует, улетает. Гости налегают на пироги. Армянского лаваша уже нет. Ваза с винегретом стоит наполовину пустая. Шампанское выпито. Вертенев засыпает на своем табурете. В кресле притулился старичок Мелко-бравов. Варвара Осиповна Вертенева, тяжелая, грузная женщина, с вязанием в руках, задумчиво смотрит в камин. Ее собака Джон лежит возле ее парализованных ног. «Джон, а ты помнишь?» Джон смотрит понимающе, он все помнит. Огонь в камине лижет толстые поленья. В комнате жарко натоплено. Полумрак. Когда глядишь в огонь, то поневоле приходится вспоминать: солнечная сакля, Настенька, порхающая Верочка, легкобровая Тамара. Как давно это было! Как давно! Химия, господа, далеко ушла вперед. Куда там, мелкотравчатые-пузырчатые! Сейчас ползают даже трактора. Если вы хотите оживить мертвеца, то вам это легко удастся. Вы идете со своим знакомым мертвецом в мастерскую по оживлению трупов, вы заходите, выписываете квитанцию, кладете мертвеца на тахту, покрытую серой парусиной, подкладываете ему под голову мешочек, выходите из комнаты, далее маэстро быстро делает свое тонкое дело, и через пять минут вы обнимаетесь с дорогим вашему сердцу мертвецом. Да, господа. Это двадцать первый век, что вы хотите? Время идет вперед. Лампочки разноцветные висят на елках. Новый год все тот же, елочки все те же – общипанные, обдрипанные, рубль пятьдесят – тридцать сантиметров, рубль восемьдесят – сорок пять сантиметров, два пятьдесят – метр. Да что такое человеческое устройство? Что за чудо такое, что за комнатка такая помещается за стенкой лба? И комнатки-то никакой нету, а набито там много всякой трухи, всяких непонятных, непонятных совершенно вещей. Да, – мозг, какие-то трубочки, палочки, какие-то капиллярчики, сосудики, сосудики, сосудики, а в них и ум, и достоинство, и честь, и слава, и героизм, и мужество, и в них, страшно сказать, Бог! Да, господа. Как странно мы перетекаем друг в друга. Дети перетекают в родителей, родители перетекают в детей… Вернее, дети никогда не перетекают в родителей – родители перетекают в детей, перетекают, перетекают, перетекают… Как речки, как ручейки.

– Надюшенька, кто вам дал рецепт этого изумительного салата?

– Ха-ха-ха, вы же и дали, Валентин Петрович.

– Да что вы, вот не помню. Какой прекрасный салат! Так бы и ел весь вечер, остановиться не могу.

– Вот и ешьте, Валентин Петрович, кто же вам мешает? Я сейчас еще подложу. Да подождите, ведь еще горячее будет. Нет, нет, нет, больше салат не ешьте. Сейчас будет гусь, господа, гусь.

– Гусь! Гусь! Гусь! Неужели с яблоками?

– Да, господа. Гусь, господа. С печеными яблоками.

– Ура! Ура! А винца?

– И винцо будет, господа. А как же? С корицей.

– С корицей? Какое счастье! С корицей это нам неизвестно, с корицей мы еще не пробовали. Вот с лимонными корочками водочку – да.

– Да, знаете, настоять еще можно с шишечками такими, можжевеловыми.

– Ой, а я пил, знаете, у моего двоюродного брата, его теща накидала в бутылку ну столько всякой ерунды. Я так смеялся!

– Расскажи, расскажи, Володя, что там, что там было? Небось не ерунда, а сущий цимес, как евреи говорят.

– Ой, не могу! Да, сущий цимес, сущий! Знаете, что там было, вы не поверите: десяток пуговиц, таких пластмассовых, в четыре дырочки, какой-то проводок, знаете, кажется телефонный шнур, на кусочки нарезанный. Там, по-моему, еще какая-то орденская планка была, да, господа, ну это просто смех и грех, орденская планка, знаете, такая щипчиками так раскаряканная такая. Просто удивительно! Вообще-то я нахожу, что это надругательство над святыней. Я считаю, это нехорошо.

– Да бросьте вы, бросьте!

– Ну что бросьте, что бросьте?! Можете как угодно ругать власть, но я считаю, что это цинично.

– Володя, ну, знаете, в наше время никто уж так не говорит.

– Что значит «не говорит»?! Власть, которая вас кормит, поит и содержит, и надругаться!.. Так над ней ругаться, так изгаляться, как делают нынешние современные молодые люди, нет, нет, господа, я с этим не согласен, и орденские планки в бутылки я бы кидать не стал, я бы таких молодчиков, знаете, покидал куда следует, это да!

– Вообще-то вы правы, Володя, – задумчиво протянула Верочка, поднимая свои тонкие-тонкие задумчивые брови и хмуря нежно-бледное лицо. – Вообще-то вы правы, Володя. Вы всегда удивляли меня своей интуицией.

– Ну уж что-что, а интуицией меня Бог не обидел, – довольно проговорил Владимир Павлович.

– Да, интуиция, знаете, вещь редкая в наше время.

– Редкая, редкая, – заголосили гости. – Редкая в наше время вещь – интуиция.

– Да, на рынке интуицию не купишь. Знаете, вот еще в 1960-е годы, когда мы участвовали в спиритических сеансах, очень модно было, знаете ли, масса по Москве было кружков, да салонов, салончиков, где, знаете, крутили тарелочки, столики подпрыгивали, и вот мы там задавали всякие вопросы духам, и мы спросили одного духа, что такое интуиция? И знаете, что он нам ответил? Он сказал на букву «жэ».

– Как на букву «жэ»?

– Вот так, на букву «жэ».

– А что он сказал на букву «жэ»? Жизнь? Интуиция – это жизнь?

– Нет. Я не могу вам передать этого грубого, бранного слова на букву «жэ». Да. По-моему, это был не дух, по-моему, тарелочку дергала рука моего соседа, да, и он, сосед, он и выразился на букву «жэ».

– Слава Богу, не на другую букву, – засмеялась Верочка, и все гости засмеялись: – Слава Богу, не на другую букву! Не предавайте большого значения. Не огорчайтесь.

– Да, это было в шестидесятые годы, в наше время таких грубых и беспардонных личностей уже нет, уже нет… Да-а-а-а, уже нет таких прекрасных людей в наше время! В наше время уже все не то. В наше время не боги горшки обжигают, в наше время построены крытые стеклянные рынки, а раньше разве они были, разве были крытые рынки? Что вы, семечками торговали прямо на улице! Страшно сказать, люди ели соленые огурцы, а сейчас каждый дурак знает, что соленые огурцы вредны для здоровья и что надо есть только толченые сухари, вареную свеклу и моченую брынзу.

– А как же наш, как же наш винегрет, как же наш лаваш? Как же наш, как же наш, как же наш, как же наш.

– Как же ваш? Да, как же ваш? Никак же ваш – в рот возьмешь и прожевашь, а не возьмешь – не прожевашь, кто смел, тот и съел, каля-маля купил коня, денег нет, а жрать охота.

– Да, – сказала Софья Абрамовна Позолота. – Не те нынче времена.

И вот протянувши дрожащие руки и приложив кончики трепещущих пальцев к ободку, который находился на обратной стороне тарелочки, мы, зачарованно глядя на белеющий абрис фарфорового строения, обратив наши взгляды в центр круглого стола, вперясь в тарелочку и ощущая задницами, как сиденье под нами упруго, вперясь в центр стола, и волосы шевелятся от испуга… Ууууууу – что-то сейчас будет. Ууууууууууу, дух влетит, дух, страшный дух, ужасный дух!

– Что спросим-то? – говорит кто-то. – Кого вызовем-то?

– Вызовем? Сталина, – проносится шепот.

– Ой, Сталина, девочки! Давайте, давайте Сталина!

– А как, как вызывать-то?

– А надо так сказать: вызываем дух товарища Иосифа Виссарионовича Сталина.

И кто-то сказал так замирающим от волнения шепотом. И блюдце вздрогнуло. И поползло.

– Чего надо? – услышали все зловещий, мрачный голос с грузинским акцентом.

– Товарищ Сталин, вы большой ученый, – сказал кто-то.

– ПОШЕЛ НА ХУЙ! – был ответ с грузинским акцентом. – ЧЕГО НАДОТЬ, ГОВОРЮ?

– Товарищ Сталин, почем редька в раю?

– СУ-КА! – раздалось с грузинским акцентом. – ПОШЕЛ В ПП…

Да. Трясясь и белея, но не спуская пальцев с блюдца, все приподнялись с сидений, все переглядывались, пальцы приклеились к блюдцу, отодрать было невозможно, все стряхивали с себя это налипшее блюдце, волосы поднялись дыбом от ужаса, – ах, рты исказились зловещими, кошмарными гримасами!

– Товарищ Сталин, мы больше не будем, – сказал кто-то.

– ТО-ТО ЖЕ! – раздалось мрачно. И тут же блюдце отклеилось от пальцев, упало и разбилось! И тут же в комнату вбежал огромный черный кот с красным бантом, он вскочил на стол, прямо в середину стола, и стал пожирать эти сияющие, ослепительные черепки. Оглушительный мерзкий стеклянный хруст раздавался в комнате. Упали часы и разбились.

Вы любите стихи? Да, мы тоже любим стихи. Любимое мое стихотворение:

Каля-маля купил коня.

Денег нет, а жрать охота.

А вы любите Борхеса? Борхес? Кто это, Борхес? Бо-орхес, да его вся Москва уже прочла. О чем же пишет ваш Борхес? О-о, наш Борхес – интеллектуал. Дурак его не поймет, он очень сложный писатель. Он, знаете, пишет все в форме эссе.

– В форме эссе? Не хотите ли гляссе?

– Да, в форме эссе, а также в форме притчи, а также в форме рассказа. А также в форме новеллы, а также в форме драмы. Словом, это замечательный писатель. Он все пишет и пишет, он такой уже, знаете, старый человек, он плохо видит, он просто-таки слепой, и на черта все он пишет и пишет, денег у него нет, что ли? Непонятно, графоман он. Много авторучек у него, наверно. Непонятно, откуда такая страсть, такая безумная страсть.

Он разводит петухов. Любимый его петух – Борька, бойцовый петух, отважный петух.

– Ну что вы все о Борхесе, ей Богу! Борхис, Борхис какой-то… У нас есть свои, хорошие русские писатели. Солоухин, например, Борис Василич.

– Ваш Солоухин, между прочим, жуткое говно. Я знаком с его женой Розой, он от нее ушел, ни копейки ей не оставил.

– Вот вранье! Эта Роза ваша сама жуткое говно. Она отняла у Бориса Петровича всю коллекцию икон. А икон у него, примерно, на три миллиона рублей.

– Да хватит вам! Неужели вам интересен какой-то Солоухин? Когда… Когда…

– Что когда?

– Когда…

– Что когда?

– Когда…

– Что когда?!

– Когда… Мне плохо, господа. Звоните… звоните…

– Куда?

– Звоните, господа.

И вот все бросились звонить – звонили-звонили, звонили-звонили. И не дозвонились. А что произошло? Человек стал раскрываться, он стал медленно раскупориваться, как бутылка из-под шампанского, он стал расцветать, как цветочный бутон. О-о-о-ооо-оо, раскрывается человек, раскрываются его руки, лепестки, голова, плечи, шея, раскрывается его живот, человек расцветает, он расходится, он расплывается, он раскрывается. Ох, какой аромат! Какой аромат! Цветет человеческое существо, наевшееся винегрета и лаваша! Какие дивные воспоминания проносятся в этом цветке! Какие подлинные буквы начертаны на каждой тычинке: Матильда, Грета, Бетховен, Шварцвальд, Розалия Эммануиловна Криг! Наш герой родом из немцев. Его родители жили в Германии. Гейне, Шмей-не, Гете, Шмете. Питер Македонский, кажется, тоже немец? Нет, что вы, он был из Македонии, он был грек.

– Протяните мне кусочек поросеночка. Или маринованной рыбочки.

– Давайте я наложу вам. Что вам еще наложить?

– Наложите мне кильки в томате. А еще наложите шубу на вате. А еще наложите полную коробку новогодних игрушек: ручек, ножек и ушек. А еще положите в коробку ванильные сласти – люблю их до страсти.

Конец вечера.

И вот наступает конец вечера. Вечер был такой длинный, бесконечный. И вдруг подходит его конец. У него конец полосатый, как хвост у тигра. В его конце происходит вот что.

Все сидят довольные, наевшиеся, напившиеся, и вдруг вбегает Верочка. И Верочка бледна, как смерть, и у Верочки странно запачкано платье. И Верочка как-то странно неподвижно держится.

– Верочка, что такое с вами? Что торчит у вас за спиной?

Верочка поворачивается – в ее спине отчетливо видна рукоятка ножа. Верочка обливается кровью, падает на пол. Гости сбегаются к Верочке, наклоняются. Следом за Верочкой вбегает ее любовник Костя.

– Костя, зачем вы это сделали?

– Я не мог, я люблю ее! Она мне изменила.

Следом за Костей вбегает милиционер:

– Зачем вы это сделали?

– Я любил ее.

– Он любил ее. Она ему изменила. Присаживайтесь, товарищ милиционер. Выпьемте по стопочке.

Сегодняшний день был полон неожиданностей. В окно влетела огромная черно-синяя муха. На ее крыльях были развешаны гирлянды новогодней канители. Муха жужжала, прыгала, вращала глазами, вертела ногами, садилась на листья китайской розы, которая разместилась в кухне. Муха пела, муха трубно дудела, муха сучила маленькими грациозными ушками. Муха, это вы? Да, это я.

Мой сын Федор, наголо обритый, писал в кухне роман. Окно было раскрыто настежь. В окна лился запах левкоев. И резеды. Федор время от времени поднимал задумчивый взгляд, глядел в окно на грядки с капустой, вытирал со лба прозрачные капельки пота мятым клетчатым платком, поправлял пояс на животе (Федор плотно пообедал) и принимался снова строчить. Федор был графоман, он писал роман за романом, он писал новеллу за новеллой, стихотворение за стихотворением. Последнее его произведение было «Одноглазый капот».

О чем оно, было трудно судить. Это было авангардистское произведение. Кажется, речь шла о стройматериалах, о начальнике производства, об управдоме, о Раисе Михайловне, зубном технике Наппербауме и еще о какой-то прочей лабуде. Авангардизм этого романа выпирал из каждого его краешка. Строчки Федор писал не слева направо, а справа налево, и так их и надо было читать. То есть получалась полная ерунда, смысл уловить было трудно, потому что если прочесть справа налево слово «мел», то получится слово «лем», а если прочесть справа налево слово «творог», то какое слово получится? Даже трудно сообразить сразу. У Федора были белые зубы, его улыбка нравилась женщинам. Это был плотный, упитанный сангвиник с хорошо обтянутой брюками задницей. Он любил сидеть в полосатых креслах, положив ногу на ногу, любил вафельные пирожные, любил трюфеля, любил выпить чашечку компотцу из холодильника, словом, Федор был большой любитель жизни. Его лицо покрывало примерно с десяток маленьких нежных, аристократических родинок. Брови у Федора были, как вороново крыло. Они взлетали над его пристальными глазами так высоко, что, казалось, готовы были улететь со лба, но потом они прилетали, садились на переносицу, отдыхали, чесали лапки, клювики, ковыряли в носу.

– Федор, Федор, что ты там сидишь, иди к нам! – донеслось с теннисной площадки.

Вероника, помахивая ракеткой, звала его. Ах, уж эта Вероника – стройноногая, длинноспинная, коротковолосая, рыжекудрая! Ее золотые глаза неотступно, неотступно следовали за Федором. Она была поклонницей Федора Неониловича. Она любила его авангардистские романы. Ох уж эта проказница Вероника! Днем она играла в теннис, а ночью она занималась любовью с Федором Неонилычем в своей детской девичьей постельке. Федор влезал в окно, ибо родители строго следили за нравственностью Вероники, он закрывал окошко на шпингалет, подходил к спящей Веронике, толкал ее в смуглое плечо, покрывал поцелуями ее веснушчатую щеку…

1985–1986