Текст книги "Здравствуйте, пани Катерина! Эльжуня"

Автор книги: Ирина Ирошникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Глава десятая
АНАТОЛИЙ

Совсем не такою представлял себе встречу с пани, Станкевич Анатолий Климушин. Совсем не такою представлялась ему пани Станкевич.

По тому единственному письму, что Климушины получили от нее, по письму Казимира Войтецкого, хоть тот и стремился воздать должное названой матери Татьянки, пани Станкевич виделась Анатолию женщиной властной и жесткой. Отнюдь не склонной к эмоциям.

Поэтому, обдумывая предстоящую встречу с нею, отдавая себе отчет в том, что встреча эта будет нелегкой, Анатолий считал, что должен так же четко, как и она в своем письме, высказать свою точку зрения на случившееся.

Он видел свою задачу в том, чтобы, отнюдь не пытаясь воздействовать на чувства – не унижая себя до этого, – логически доказать Кристине Станкевич, что ни у его матери, ни у него не может быть никаких притязаний на Татьянку – на ее возвращение в родную семью.

Его задача, как понимал Анатолий, заключалась в том, чтобы доказать Кристине Станкевич, что нет у нее оснований препятствовать свиданию Татьянки с матерью. И нет на то морального права с точки зрения самой элементарной человечности.

В Польшу Анатолий приехал по туристической путевке. Приехал, почувствовав, что ни к чему не приведет и ничего не разрешит переписка.

Получив письмо от Войтецкого, он поначалу еще надеялся, что Татьянка сама откликнется на его письма, те, которые лично ей, в ее руки отдал Войтецкий. Но шло время, от Татьянки известий не было. И поняв, что ждать нечего, Анатолий подал заявление в завком на туристическую путевку. Купил учебник польского языка «Для желающих изучать самостоятельно».

Анатолий желал «изучать самостоятельно», чтобы без посторонней помощи разговаривать с женщиной, воспитавшей его сестру.

Чтобы без посторонней помощи говорить со своей сестрой.

Он купил набор учебных пластинок и, ложась на час позже или же поднимаясь на час раньше, в зависимости от своих заводских смен, постигал упорно особенности польского языка.

«Польские прилагательные доставят вам много трудностей», – предостерегал учебник. Анатолий мужественно преодолевал эти трудности.

Он привыкал к необычному для него обращению. «Пан», «пани», «паньство».

Слова эти, как следовало из учебника, надо было употреблять вместе с именем или фамилией того, к кому обращаешься.

Кроме того, слова «пани», «пана», «паньство» соответствуют русским местоимениям «ваш», «ваша», «ваше» – учил Анатолий.

«Чи пан Марек Калиновски есть в дому?»

«Чи пан зна пани Кристина Калиновски?»

Крутилась пластинка на проигрывателе, и комната наполнялась мягким звучанием польской речи, особыми ее интонациями. Они вызывали в Анатолии память детства, барака, лагеря…

Так Анатолий готовил себя к поездке в Польшу, к встрече с сестрою и с названой матерью сестры.

Эта встреча должна была для него разрешить многое, потому что Татьянка, боль и память о ней, ощущение неясной своей вины перед ней все эти годы не покидали Анатолия.

Все эти годы Анатолий искал Татьянку.

Не только Татьянку. Мамины близкие подруги и дальние, пережившие, как и его мать, Освенцим, тоже искали своих утерянных там детей.

От их имени Анатолий писал в Бюро розысков. И в Красный крест. Добивался того, что письма эти передавались по Всесоюзному радио. Писал в газеты Польши и ГДР.

В Оцке он слыл знатоком по розыскам. И умельцем по таким письмам.

Но женщины эти, чаще всего одинокие, утратившие семьи в войну, обращались к Анатолию с разными просьбами. Негодное для жизни жилье, неправильно определенная пенсия, болезнь, обида, несправедливость… «Похлопочи, сыночек!»

Они считали, что имеют святое право на его помощь. Он был одним из немногих белорусских детей, которые уцелели в Освенциме, его считали счастливцем.

Мать его была одной из немногих белорусских женщин, чье дитя, чей сын уцелел в Освенциме, отыскался, вернулся к ней. Ее считали счастливицей.

Мать его понимала это. И Анатолий понимал это.

То, что он уцелел и вернулся, а судьба других детей неизвестна, словно бы налагало на него особые обязанности перед этими женщинами.

Анатолий писал заявления, просьбы, жалобы. Ходил, а случалось, и ездил с ними в различные приемные, к различным начальникам всяких рангов.

И так как просил он не за себя, добивался не для себя и был нерушимо уверен в справедливости того, чего добивался, то нередко побеждала его уверенность.

Каждый год в день освобождения Освенцима, в один из последних дней января, каждый год в другом городе собирались на встречу уцелевшие, выжившие узники Освенцима – с каждым годом их становилось все меньше и меньше.

Кроме матери, с Анатолием приезжали на эти встречи бывшие узницы из Оцка и его окрестностей.

Постаревшие, болезненные, больные! Не будь Анатолия с ними, они, скорее всего, не решились бы двинуться в этот путь.

Женщины эти привыкли считать его как бы общим, своим. Так же, как и Анатолий привык себя чувствовать ответственным за них.

Он вырос в атмосфере их судеб. Их утрат. И мужества, потому что жизнь каждой из них отмечена была мужеством, зачастую неброским, невидным, даже несознаваемым.

…Примерно представляя себе, какой будет его встреча с пани Станкевич, готовясь к этой встрече, как к поединку, Анатолий, однако, не мог представить себе, как встретит его Татьянка.

В душе он был убежден: Татьяна не забыла его. Не могла она позабыть его, как и он не мог забыть теплую тяжесть повисшего на его плечах Татьянкиного тельца, ощущения шершавых ее ручонок, накрепко обхвативших шею.

Уезжая в Польшу, Анатолий ничего определенного не сказал матери. Мать лишь недавно оправилась от инфаркта, такого тяжелого, что врачи опасались за ее жизнь.

Видно, терпеливое Катино сердце не выдержало этого резкого перехода от счастливого ожидания, счастливой веры в скорую встречу с дочерью к сознанию того, что снова остается только надеяться…

Семью Станкевичей он также не известил о своем приезде. Не сообщил, выезжая из Оцка. Не сообщил из Варшавы, где группа пробыла несколько дней.

Следующим пунктом маршрута был Краков. В Краков приехали поздно вечером. Анатолий едва дождался утра.

Из гостиницы он вышел, когда еще не было восьми. Отыскал улицу, указанную на конверте письма Станкевич. Отыскал дом. Подъезд, на котором значился номер их квартиры. Но не вошел в подъезд. Долго сидел на скамейке в сквере напротив этого дома, говоря себе, что не стоит так рано беспокоить пани Станкевич. Еще малолюдны улицы. Видно, по воскресеньям Краков просыпается поздно!

Но дело было не только в том. Оказавшись у цели, Анатолий почувствовал вдруг себя растерявшимся, неуверенным. Время шло. Ему были видны из сквера уличные часы на углу. Неторопливо, но неуклонно передвигались по циферблату стрелки: половина девятого, девять…

Анатолий заставил себя встать.

Он вошел в подъезд, поднялся на второй этаж, отыскал квартиру. И, ощущая странную робость перед тем, что ожидало его, нажал звонок.

Тишина. Нерушимая тишина за дверью.

Он позвонил смелее. Еще! Еще! За дверью по-прежнему было тихо.

Нет дома? Нет в городе?

Его охватил ужас. Что он наделал! Почему не предупредил о приезде! Лето – время каникул. Время отпусков. Пани Станкевич могла уехать. Татьянка могла уехать с нею…

Анатолий вернулся в сквер, присел на ту же скамью.

Спокойствие! Прежде всего спокойствие! Это ведь не доказано, что они уехали! Может быть, рано утром они отправились за город (а он сидел здесь как идиот!). Или с вечера, да, конечно, могли и с вечера. Заночевали за городом. Лето же, лето!

По расположению квартиры он пытался определить, куда выходят их окна.

Скорее всего, на улицу! Скорее всего, вот эти: второе и третье от подъезда, на втором этаже.

Окна были закрыты. И занавески задернуты, но распахнуты настежь форточки.

«Ну вот! – успокаиваясь, подумал Анатолий. – Теперь совершенно ясно – они в городе. Уезжая, люди закрывают и форточки: лето, пыль…»

И хоть доказательство это было довольно зыбким, Анатолий уверовал: они в городе – пани Станкевич и Татьянка. Надо только набраться терпения и ждать.

Он не решался далеко отходить от дома. Кружил и кружил по улицам, возвращался в сквер, стремясь укрыться от солнца, перемещался со скамьи на скамью, но так, чтобы ему был виден подъезд, в котором жили Станкевичи.

Щебеча беззаботно, мелькали перед ним девушки. Охорашивались, уловив на себе его внимательный взгляд. Отводили глаза. Или чуть улыбались ему глазами.

Анатолий вглядывался в их лица, думая о Татьянке. Вдруг она также проходит мимо него, а он не может ее узнать.

Может быть, даже вот эта смуглая, тоненькая, в белом открытом платье, что горделиво проследовала мимо, Татьянка? Или та, в голубом, что присела на скамейке напротив и сразу же погрузилась в свои конспекты?

Третий, четвертый, пятый раз он поднимался наверх. Подолгу звонил. Подолгу ждал. В ответ – ни шороха. Безмолвствовала квартира.

«Ничего! – говорил себе Анатолий. – Буду ждать. Буду ждать до позднего вечера! До ночи! Если они не появятся до ночи, ясно – их нет в Кракове. Но если их нет в Кракове, я все равно разыщу Татьянку. Не уеду из Польши, пока не разыщу. Обращусь в советское консульство – и мне разрешат остаться. Поеду к Войтецкому в Освенцим».

В очередной раз выходя из подъезда, Анатолий услышал, как хлопнула дверь одной из нижних квартир, затем дверь подъезда – словно кто-то торопился за ним.

Кому он мог здесь понадобиться? Собираясь переходить улицу, Анатолий все-таки оглянулся. И увидел за собою немолодого человека с протезом вместо ноги.

– День добрый, пане! – окликнул его тот и вежливо осведомился, кого именно ожидает пан. Оказывается, из окна ему видно было, как Анатолий то входит, то выходит из подъезда.

– О! Пани Кристина есть бардзо мила! – воскликнул он, узнав, что Анатолий ждет пани Станкевич. – И панна Зося также! Нет, они не уехали. Они в городе. Вчера вечером он видел их обеих.

Он позволил себе поинтересоваться, кем именно приходится пан семье Станкевичей.

– Брат Зоси! – Испытывая невероятное облегчение оттого, что они в городе, и поэтому не очень обдумывая, как ответить, брякнул Анатолий. Брякнул. И тотчас же пожалел об этом.

«Брат Зоси?! Кем же он тогда приходится пани Кристине?» Сейчас, наверно, последует этот вопрос. Но собеседник Анатолия не успел ничего спросить. Против них остановился трамвай.

– О, вот и пани Станкевич! – воскликнул он, увидев выходящую из трамвая женщину с хозяйственной сумкой в руках, с небольшой, похожей на детскую лопатой.

Легко соскочив с подножки трамвая, женщина перебежала на ту сторону улицы, где неподалеку от подъезда стоял Анатолий с новым его знакомым. Тот окликнул ее:

– Пани Станкевич! Хвилечко! Брат панны Зоси приехал!

Женщина порывисто обернулась и, увидев рядом с ним Анатолия, переспросила растерянно:

– Приехал?! – И так же растерянно вымолвила: – Ты приехал… сынок?

Она глядела на Анатолия испуганно, но он видел – теплеют ее глаза.

Глава одиннадцатая
«НЕ ПАМЕНТАМ…»

– Почему ты не написал нам, Толек? – говорила Кристина, поднимаясь по лестнице с Анатолием. – Мы с Зосей встретили бы тебя!

Она разговаривала с ним так, будто знала его давно. Но она и впрямь давно его знала – Толека, что повсюду водил за ручку ее Зосю, боясь, как бы Зося не потерялась. И таскал ее Зосю на спине, когда та потеряла свои ботиночки.

Она давно его знала. Сперва по рассказам Зоси. Потом по письмам самого Анатолия. Но и зная, вернее, представляя его себе, Кристина, конечно же, не могла представить, какой бы оказалась их встреча, случись им увидеться. А тут…

Услышав вдруг за собой: «Брат панны Зоси приехал», она обернулась и увидела, что чуть поодаль от соседа стоит высокий, плечистый юноша.

Зосин брат!..

Еще не отдавая себе отчета в том, что произошло, опасаясь прежде всего, чтобы сосед не догадался о Зосе, чтобы в доме не узнали о Зосе, Кристина воскликнула первое, что пришло в голову и что – так казалось ей – могло бы как-то затушевать, затуманить их встречу для окружающих.

– Приехал? Сынок…

И вдруг увидела, как вспыхнуло смуглое лицо юноши. Как, распахнувшись, пытливо взглянули на нее серые с прозеленью (Зосины!) глаза. И улыбка, застенчивая, смущенная (Зосина, родная улыбка), чуть тронула четко очерченные губы.

Что-то приключилось с сердцем Кристины в ту минуту. Но Анатолий не знал этого. Ему сразу стало легко с Кристиной. Она никак не походила на ту, какой он представлял ее себе. За одно только это был он благодарен Кристине.

– Входи, Толек! – Отперев двери, Кристина пропустила его вперед.

Квартирка оказалась крохотной – две небольшие смежные комнаты. В первой жила Кристина. Во второй – Зося.

– Снимай пиджак! Жарко! – открывая окна, говорила Кристина. – Может, хочешь умыться? Проходи в ванную. – И, заметив, что он разглядывает две висящие рядом на стене фотографии, два как будто похожих девичьих лица, сказала, указывая на ту, что справа: – Это Зося. Снималась, когда поступила в институт. А то – Бронка. Моя сестра. – И, помедлив, добавила: – Она погибла. В Освенциме.

Кристина хлопотала на кухне, а Анатолий сидел в Зосиной комнате, на Зосиной тахте.

Подле него на тахте валялся плюшевый мишка – симпатичный потрепанный одноухий медведь, – видно, из Зосиного детства.

Чем-то он беспокоил Анатолия, о чем-то мучительно напоминал.

Напрягая память, Анатолий увидел вдруг: по чисто вымытому некрашеному полу в доме у бабушки ковыляет Татьянка, ковыляет на нетвердых еще ногах. И, ухватив за ухо, тащит за собой мишку, такого же бурого, похожего…

Оно было столь неожиданным и столь зримым, это воспоминание, оно несло с собой такое смещение времени и связь времен, что Анатолий на миг утратил ощущение реальности. Он сидел в Татьянкиной комнате, на Татьянкиной тахте. Шумел за окнами Краков. Звенели за окнами трамваи. На кухне хлопотала Кристина – звякала ложками, тарелками. Лилась из крана вода… Анатолий не слышал ничего этого… Тишина была в нем и вокруг него – удивительная, счастливая тишина.

Он сидел в Татьянкиной комнате, на Татьянкиной тахте, ни к чему не стремясь больше и ничего не ожидая. Потому что знал: сейчас или часом позже – это не имело значения – отворится дверь, и войдет в свою комнату Татьянка…

Вошла Кристина.

– Може, будем обедать, Толек?

Он очнулся.

– Обедать? – И почувствовал голод – не ел с утра. – А может, подождем Зосю?

– Не, кохане! – мягко сказала Кристина. – Зоси нема. Зося в Варшаве. – И заметив, как потускнело, погасло счастливое лицо Толека, поспешно добавила: – Не надо так огорчаться! Дадим телеграмму, она приедет.

Они послали телеграмму Зосе в Варшаву на адрес студенческого общежития, где должна была остановиться их группа.

«Зосенька, возвращайся срочно», – написала Кристина. И подписалась: «Мамуся».

Она не захотела объяснять в телеграмме, почему именно Зосе надо вернуться. Не захотела писать, что приехал Анатолий.

– Зося знает, мамуся не стала бы ее вызывать даром, – сказала Кристина. – Она приедет…

Зося в самом деле приехала на другой день. Первым же поездом из тех, что в течение дня прибывали из Варшавы. Кристина и Анатолий были на вокзале.

Когда показался поезд, Кристина потянула Толека за колонну. Мимо них шли с поезда люди. Анатолий нервничал – он боялся пропустить Зосю. Кристина оставалась спокойной.

По перрону торопливо шла девушка со спортивной сумкой в руках. Зося?! Анатолий взглянул на Кристину и, заметив, как посветлело ее лицо, понял, что не ошибся. Тогда он вышел из-за колонны, незаметно подошел к Зосе.

– Пани позволит? – И, словно желая ей помочь, взялся за ручку сумки.

Резко обернувшись, девушка встретилась взглядом с Анатолием.

Анатолий увидел вспыхнувшие от возмущения ее глаза. Гневно сжатые губы. И упавшие на лоб золотые от солнца завитки. Он даже шрамик успел заметить – маленькую отметинку на смуглой ее щеке.

Ничего не осталось в Зосе от прежней его Татьянки. Но это была Татьянка – его сестра. Она была похожа на мать. Она была в их семью не только схожестью черт, но и чем-то неуловимым.

Это продолжалось мгновение.

Гневно сжав губы, Зося рванула сумку из его рук. К ним уже бежала Кристина.

– Зосенька! Это ж Толек! Толек приехал…

…Три дня Анатолий провел в семье Станкевичей: туристическая группа его уехала в Закопане, а он остался в Кракове.

Три дня Анатолий не расставался с Зосей – они были только вдвоем эти дни.

Просыпаясь утром, они находили на плите горячий завтрак. А возвращаясь, обед. Кристины не было. Кристину они видели лишь вечером, перед сном.

С утра до вечера Анатолий и Зося бродили по Кракову, по узким, словно ущелья, старым улочкам, по круто сбегавшим с холмов кривым переулкам, мимо древних замшелых стен и остроконечно уходящих в небо костелов – Зося показывала Анатолию Краков, каким любила его сама.

Ягеллонский университет.

– Знаешь, то первый в Польше, второй в Европе – с XIV века! – говорила Зося. И повторяла на память строки из указа Казимира Великого: – «Да будет он жемчужиной высоких наук… (розумешь, Толек? Жемчужиной!) Да выпускает мужей… советом знаменитых, добродетелью украшенных (розумешь, Толек?). Сведущих в различных знаниях…» – И добавляла задумчиво: – Может, за то история и зовет того короля «Великим».

Она рассказывала про золотой Ягеллонский глобус, изготовленный в начале XVI века, что хранится в университете. На глобусе том впервые обозначен был новый континент – Америка.

Рассказывала, что в тот же год, когда была открыта Америка, в университет поступил ничем не приметный юноша, Николай Коперник. И вела Анатолия к памятнику Копернику.

Зося показывала Анатолию Вавельский замок – в годы оккупации его занимал генерал-губернатор Польши Франк.

Анатолий и Зося переходили из зала в зал, а со стен смотрели на них короли. Молодые, входящие в силу, стареющие, старые. Правители Польши, Зося называла Анатолию их имена. И прозвища. И годы правления. И, рассказывая о них, приговаривала: «О, королям в Польше жилось совсем нелегко, Толек! Нет, совсем нелегко!»

Она была удивительно милая, его сестренка: веселая, застенчивая. И нежная…

Когда он глядел на Зосю, ему вспоминались где-то прочитанные строки. Звучали они примерно так:

 
Нежнее, чем польская панна,
А значит, нежнее всего…
 

Она была «польская панна» – его сестренка. И была – он чувствовал это – неотрывна, неотделима от всего, что показывала ему.

Зося охотно рассказывала Анатолию о себе. О своей студенческой жизни, институтских друзьях, о выбранной ею специальности.

Она охотно рассказывала ему о доме. О детстве. О мамусе. Об отце… «Тата так любил солнце, воду, рыбалку», – говорила Зося.

Она рассказывала, что если отцу на работу надо было к восьми часам утра, то он мог встать и в пять и в четыре, только бы часок посидеть на реке с удочкой. Или просто побродить над рекой. И ее, Зосю, он приучил к рыбалке. «О, знаешь, какой рыболов Зося!..»

Она охотно рассказывала ему о детстве – послеосвенцимском, позднем. Но если он спрашивал ее о чем-то более раннем, Зося ответить не могла.

– То мамуся помнит, – глядя на Анатолия ясными, очень ясными глазами, говорила Зося. – То мамусю надо спросить!

Но «мамусю» он не хотел спрашивать. Кристина уже рассказала ему, что могла. В первый же вечер – в тот вечер, когда Зося была в Варшаве.

Ему же хотелось понять, что из прошлого сохранила Зосина память.

Зося с интересом расспрашивала Анатолия о заводе, где он работает, об институте, в котором учится, о его друзьях.

Но почти не расспрашивала о семье. Лишь сдержанно поинтересовалась здоровьем матери, узнав, что та тяжело болела.

– Знаешь, откуда у тебя этот шрамик, Татьянка? – дотронувшись до ее щеки, однажды спросил ее Анатолий. И рассказал ей историю этого шрама, попутно рассказывая о том, что выпало на долю семьи. Об отце, который в первый же день войны пошел в бой на границе. А потом сражался за Белоруссию, как раз в то время, когда их вывозили в Освенцим. И брал Оцк. И погиб под Оцком в 1944 году. А похоронка, которую мать получила еще в августе 1941 года, оказалась ошибочной, неверной.

Он погиб под Оцком. И был награжден посмертно за бой, в котором погиб. Его орден – орден Красного Знамени – хранится в музее Оцка. А на стенде «Они погибли за Родину» висит его портрет.

Он рассказывал ей о матери. О том, как она с малюткой Татьянкой на руках по немецким тылам добиралась до Белоруссии, до деревни, где жили их дед и бабушка. И как потом помогала партизанам.

Зося слушала сочувственно… иногда с затуманенными глазами. Но так – Анатолий видел это, – будто речь шла совсем не о ней, Татьянке. И не о нем, Анатолии. И не об их родителях. Будто он пересказывал ей трагические судьбы других людей, совершенно чужих людей.

Однажды он показал Зосе Катину фотографию.

– Хочешь посмотреть маму?!

Зося долго глядела на эту фотографию.

– Какое красивое еще лицо твоей матери, – наконец сказала она.

«Твоей?!»

Последний перед отъездом Анатолия день они провели в Освенциме. Анатолий хотел повидать Войтецкого. Он привез ему список не нашедшихся и поныне белорусских детей – «детей Освенцима».

Но дело было не только в этом. Анатолий хотел побывать в Освенциме вместе с Зосей – именно с Зосей. С тех пор как Кристина и Михал унесли ее с собою из Освенцима, Зося ни разу не была там.

Анатолий надеялся вместе с ней восстановить в памяти подробности их освенцимского «детства». Надеялся этим прошибить ту не то чтобы отчужденность, но отдаленность, холодок к прошлому, который он ощущал в Зосе. Для Зоси ее жизнь начиналась с рук Михала. С дома Михала и Кристины.

Был обычный рабочий день в музее. Лето – время туристских путешествий. И множество экскурсионных автобусов стояло подле ворот. И множество людей – иностранцев по виду, мужчин и женщин разного возраста, с фотоаппаратами различных систем, нацеленными на все, на что только можно было их нацелить, – толпились у ворот, у автобусов, у окошка диспетчера.

Войтецкий был занят. В диспетчерской сказали, что он водит по территории экскурсию австрийской социалистической молодежи.

Анатолий и Зося отыскали его в одном из уцелевших бараков. Барак был заполнен молодыми людьми в небесного цвета блузах с алыми, типа пионерских, галстуками.

Лица многих из них отнюдь не выражали горячего интереса к тому, что рассказывал им Войтецкий.

Солнце стояло высоко в небе. В бараке было сумрачно, тягостно. И многие, устремившись из барака, разбрелись по поросшему густой травой полю, отдыхали в небольшом зеленом лесочке. Через этот лесок, если верить экскурсоводу и висевшим в музее фотографиям, что тайно делали сами узники, рискуя жизнью, но стремясь оставить человечеству наглядные доказательства, через этот лесок шли к газовым камерам и крематориям процессии обреченных – донага раздетых людей из прибывающих транспортов.

Отделившись от экскурсантов, Анатолий и Зося тоже бродили по полю, огороженному колючей проволокой, с сохранившимися караульными вышками на столбах. Здесь размещался ранее женский лагерь.

По каким-то оставшимся в цепкой памяти детства приметам Анатолию удалось найти то место, где стоял их детский барак. От него следов не осталось. Только пышно разросся куст бузины там, где был умывальник.

– Татьянка, ты помнишь наш барак? А нары, на которых мы спали с тобой? А блоковую?

– Нне! Не паментам! – Она так безмятежно сказала это…

Шелестела под ногами трава. Поднимались горьковатые медвяные запахи.

– Вот, как будто бы здесь… Да, как будто здесь стоял тот барак, в который нас поместили с мамой, – говорил Анатолий. – А потом нас забрали от мамы. Татьянка, помнишь ты, как нас забирали?!

– Нет, не помню…

Зося опустила глаза.

– Не помню, Толек!

Не помнит! Словно спящая царевна, которую кто-то заколдовал…

– И как маму угоняли из лагеря не помнишь? И как ауфзеерки привели ее к нам прощаться? И как ты страшно кричала: «Мамочка! Не бросай меня?!»

– Толек, я ничего не помню! – с болью сказала Зося. Лицо ее стало несчастным и виноватым. – Может, я когда малая была, так помнила.

Обедали они вместе с Войтецким в столовой музея. Потом Войтецкий водил их по уже обезлюдевшим тихим музейным залам, показывал «экспонаты».

Обессилев, они пришли в его рабочую комнату, вскипятили чайник на плитке, заварили кофе. Пили кофе и разговаривали.

Сличали номера детей по списку, что привез Анатолий, с теми номерами, что числились у Войтецкого. И Войтецкий расспрашивал Анатолия, что с ним было после того, как его увезли из Освенцима в детский концлагерь в город Лодзь. Об этом концлагере было известно очень мало…

Анатолий рассказывал обстоятельно, не упуская подробностей. Не так для Войтецкого – для Зоси. Он видел, напряженно слушает его Зося. Видел, как побледнело, осунулось свежее Зосино лицо. Знал, что день этот останется в ее памяти, не пройдет даром.

Из Освенцима они уехали самым поздним поездом.

– Мамуся так беспокоится, – с тревогой сказала Зося, когда они были уже в вагоне. Сказала, как будто только что вспомнила, что где-то есть мамуся. И дом. И Краков. Все то, от чего она успела отойти за этот день и к чему возвращалась не без усилия. Анатолий заметил это.

– Мамуся будет так беспокоиться!..

– О чем? – резонно заметил Анатолий. – Ты же не на край света уехала. И не одна – со мной.

– Ты не знаешь мамусю! – покачала головой Зося. – Она всегда беспокоится обо мне. Она вся – для меня. Всю жизнь… – И, открыто взглянув на Анатолия, продолжала с грустной решимостью: – Знаешь, Толек, я думаю, если б так вдруг случилось… если б так вдруг случилось, что меня бы не стало с нею – мамуся бы не пережила…

Мгновенно пролетели эти три дня. Туристическая группа, с которой приехал Анатолий, возвращалась в Варшаву, а оттуда – на Родину. Анатолий больше не мог оставаться в Кракове.

В последний вечер он сам отбирал для матери Зосины фотографии разных лет. А отбирая, долго глядел на одну из них, все не решался взять.

Видно, фотограф снял Кристину незаметно, неожиданно для нее. Она полулежала на траве, обнимая припавшую к ней девчушку: некрасивого, маленького очкарика – Зосю. И такое проникновенное материнство ощущалось во всем: в позе, в руке, обнимавшей девочку, в озаренном лице Кристины…

Анатолий взял эту фотографию, понимая, однако, что он не сможет ее показать матери.

Они собирали его в дорогу: Кристина и Зося. Совали в его чемодан множество совсем ненужных, так казалось Анатолию, вещей, подарков.

Кристина испекла перник, свой, особый. Завернула в промасленную бумагу, запаковала в коробку от торта.

– Будет свежий хоть месяц.

Зося положила ему в чемодан темный, в алых розах платок из мягкой шерсти.

– Это… для матери! (На сей раз она уже не сказала «для твоей» – Анатолий отметил это.)

– Татьянка, а письмо?

– О, не так сразу! – розовея, сказала Зося. – Зося плохо пишет по-русски, очень долго надо писать. – И пообещала: – Толек, я напишу и – вышлю. Але не так сразу.

– И приедешь? – взяв ее за руку, стараясь заглянуть ей в глаза, спросил Анатолий. – Приедете вместе с мамусей?

Зося опустила глаза:

– Приедем!

«Заколдованная маленькая принцесса!» Не удалось ему – Анатолий чувствовал – разбить, развеять это оградившее ее сердце «колдовство».

…Они не приехали, Кристина и Зося. И не написали…

Узнав, что Марина едет в Польшу, а было это спустя несколько месяцев после его возвращения, Анатолий и Катя попросили Марину побывать у Станкевичей. Попытаться уговорить Татьяну приехать в Оцк с пани Кристиной или же без нее, как им будет удобнее.

«От Татьянки нет ничего, – писала Марине Катя. – Толя за это время четыре раза звонил в Краков, разговаривал с Татьянкой. Она ничего определенного не обещает и все откладывает приезд. Маринка, хорошая моя! Помоги, уговори их! Веришь, нет у меня больше силы ждать. Столько лет ждала, а больше нет силы. Когда мы искали Татьянку, то была хотя бы надежда: вот еще туда обращусь. Вот туда… А теперь… На что мне теперь надеяться?! Куда обращаться?! Я одного боюсь, об одном думаю: что, если снова инфаркт? Неужели придется умереть, не повидав дочери?»

А в письме Анатолия были такие строки:

«Я уже описывал вам, как тепло меня встретила пани Станкевич. И какою теплою оказалась наша встреча с Татьянкой. За время, которое я провел у них в доме, я сроднился с ними. Расставаться с ними было мне тяжело. Казалось, что и им тоже. Но вот теперь приходят совсем другие мысли, и я спрашиваю себя: неужели их отношение ко мне не было искренним?»