Текст книги "Здравствуйте, пани Катерина! Эльжуня"

Автор книги: Ирина Ирошникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

Глава первая
КАТЕРИНА РОМАНОВНА

Катю Климушину освободили в лагере Берген-Бельзен – туда ее вывезли из Освенцима. Освободили в апреле 1945 года.

Узников Берген-Бельзена последнее время почти не кормили. На работу уже не гоняли, но и не кормили: хлеба с конца января не давали совсем. От голода люди падали на ходу. Повсюду валялись трупы – убирать их не успевали.

Из бараков каждое утро вытаскивали умерших. Укладывали в штабеля, переплетая руки и ноги, чтобы не распадались.

Крематории не справлялись с нагрузкой. И штабеля росли, достигали уровня крыш.

Катя так обессилела, что не поднималась с нар. Она знала, все знали: свобода близко. Только смерть была много ближе.

Берген-Бельзен освободили войска союзников. Эсэсовская охрана загодя нацепила белые повязки на рукава – знак капитуляции.

В лагерь вошел английский танк. На подножке его стоял лагер-комендант Крамер, тоже с белой повязкой на рукаве.

Кто-то из узников швырнул в него камнем. Камень попал в плечо. Пошатнувшись, Крамер привычно схватился за кобуру. И – опустил руку: пистолета не было.

Офицеры и солдаты вступили на территорию лагеря. Они увидели огромные рвы, до краев наполненные остатками обугленных человеческих костей. Увидели: скелеты в полосатых лохмотьях с трудом передвигают не ноги – ходули. Увидели бараки, набитые полутрупами.

Неизвестно, что написал в своем донесении Верховному командованию командир части, освобождавшей Берген-Бельзен. Однако известен текст отчета парламентской делегации Англии, посетившей не Берген-Бельзен, а Бухенвальд. И хоть в этом отчете приводятся слова узников, утверждавших, что якобы в других лагерях «условия были намного хуже, чем в Бухенвальде», отчет этот заканчивается так:

«…Мы пытались описывать все сдержанно и объективно и избегать субъективных эмоциональных выражений… – докладывали парламентарии. – Мы хотели бы, однако, отметить, что на основании собственных наблюдений мы пришли к глубокому и единодушному убеждению, что… подобный лагерь свидетельствует о процессе падения, до которого когда-либо может дойти человечество. Впечатление от того, что мы видели и слышали в Бухенвальде, будет еще годами преследовать нас…»

С помощью грейдеров и бульдозеров солдаты рыли канавы для захоронения трупов. Командование распорядилось, чтобы захоронение производила эсэсовская охрана. Фюреры разных рангов под недобрые оклики вооруженных солдат очищали территорию лагеря от трупов. Ауфзеерки, с невероятным трудом отрывая холеными руками слежавшиеся тела, тащили их к могилам.

Пригревало солнце, и тошнотворный, ни на что не похожий запах разложения поднимался от этих тел. За несколько дней лица ауфзеерок почернели, словно обуглились…

Как и все фашистские лагеря, по составу узников Берген-Бельзен был международным лагерем. Представители многих стран съехались сюда за своими гражданами.

Катю вместе с другими советскими людьми, находившимися в таком же состоянии, поместили в советский госпиталь.

Как происходило все это, Катя не запомнила – сознание то покидало ее, то вновь возвращалось. Запомнила только, что, открыв в какое-то мгновение глаза, увидела над собою мужчину в белом халате, услышала густой басовитый голос:

– Ну что вы ее суете мне, черт вас дери! У меня же не мертвецкая – госпиталь…

«Значит, не дожила!» – закрыв глаза, подумала Катя.

…Когда тех, кто выжил, подлечив, отправляли на Родину, женщины, чьи дети остались в Освенциме, послали ее к ведавшему отправкой полковнику.

«Грамотная, молодая, ты скорее добьешься!»

Добиться они хотели одного: чтобы им разрешили вернуться в Освенцим за детьми.

– Ваши дети давно уже вывезены оттуда, – так ответил Кате полковник. – Они на Родине. Ожидают вас.

В эшелоне с демобилизованными Катя добралась до Оцка. А оттуда – где на машине, где пешком – до своей деревни. Она не знала, уцелела ли их деревня или же сожжена карателями. Понимала, что вряд ли увидит мать и отца живыми: когда ее забрали в тюрьму, они оставались под Оцком, в концлагере. А что такое немецкий концлагерь, Катя знала. Но все-таки надеялась. А еще и на то надеялась, что, может быть, уже дошла до их местности весточка о детях, – может, Толик попросил кого-нибудь написать…

Их деревня стояла в глубинке, в лесу. Катя шла через зеленеющий лес и, вдыхая густой, духовитый, клейкий воздух его, вспоминала, как весною сорок второго года вот так же шла через этот лес, возвращаясь домой. Только на руках у нее тогда была Татьянка.

…Война застала Катю на Западной Украине, на границе. Муж ее – офицер, служил в пограничных войсках.

Семьи военнослужащих под бомбежкой вывозили из города. Еще не успевший отойти от станции состав, в котором находилась и Катя, так сотрясали воздушные волны, что он ходуном ходил по рельсам.

На руках у Кати была Татьянка.

Катя надеялась добраться до Белоруссии, до родных, до Толика, который оставался в то лето у деда с бабушкой. Но в дороге стало известно: путь на Белоруссию отрезан. Тогда она решила ехать в Донецкую область к родным мужа – больше ехать ей было некуда. К тому же Катя надеялась, что мужу легче будет там ее разыскать.

В августе ее разыскала там похоронка.

Когда вражеские войска оккупировали Донбасс, сосед Климушиных – он работал в полиции – по-дружески посоветовал Катиному тестю переправить куда-нибудь невестку. Сообщил доверительно, что в полиции уже лежит на Катю донос, в котором сказано, что она – жена командира-пограничника. Донос этот во внимание принят. Катя взята на заметку полицией.

«А женщина видная, – так он сказал, – в глаза бросается. На месте укрыть ее нелегко». И повторил настойчиво: «Гляди, принимай меры, не то как бы внучка твоя не осталась сиротой».

Тесть передал этот разговор Кате. Рядили, думали – придумать ничего не смогли. И Катя решилась из поселка уйти – другого выхода не было. Уйти, добираться до Белоруссии.

Она была по характеру отчаянная. К тому же удачливая, она так считала. На свою удачливость Катя надеялась и теперь: «Как-нибудь доберемся…»

Оставить Татьянку у родных мужа она не согласилась. Сказала в открытую: «С Татьянкой вам не управиться. Вы – люди немолодые. Вам бы как-нибудь самим уцелеть».

Сказала: «Будем с нею добираться до дому. Там и мать, и отец, и Толик – погибать уж если придется, так всей семьей…»

Тот же полицейский, сосед Климушиных, достал Кате пропуск до Киева. Она собралась и вышла, как ходила на менку, за продуктами: рано утром. За плечами сумка. Татьянка на руках.

Родители мужа проводили ее до переезда. Знакомый машинист на переезде посадил в поезд. Этим поездом Катя доехала до Днепропетровска. А там… Удастся, так на попутной машине. А больше всего – пешком.

Шла она по дорогам, по которым прошел фронт. Видела… Чего только не навидалась!.. Ужас охватывал ее. Ужас. Ярость. Думала: «Мне бы только добраться до дому… Мне бы только дойти…»

Шла шесть месяцев. Ушла из Донбасса осенью, а пришла в Белоруссию весной. Как теперь – в мае. Татьянка в пути училась ходить, говорить…

«Как же тебе удалось сберечь малую?! – после допытывались родные. – Как у тебя достало силы?»

А Катя думала, что силу ей как раз давала Татьянка. Оттого, что она, Катя, была мать и спасала свое дитя, – вот откуда бралась ее сила.

Наверно, поэтому она без стеснения входила в чужие хаты. И люди, как ни тяжко приходилось самим, всегда привечали их с Татьянкой.

Наверно, поэтому она без страха глядела в глаза полицаям. И даже немцам в комендатурах…

Она была Мать! И спасала свое дитя…

Вот так, с Татьянкой на руках, Катя вышла тогда к своей деревне, к своему дому – он стоял на краю деревни, вышла и не заметила перемен. Цвели в палисадниках вишни – вся деревня была в их нежном цвету.

В доме не было никого. Но и замка на двери не было – мать никогда не запирала дверь на замок.

У порога на солнышке грелся трехцветный кот Кузька, любимец Толика. Завидев Катю, он неторопливо поднялся, замурлыкал, стал тереться о ее ноги.

И дом был прежним: полны студеной колодезной воды ведра. В неостывшей печи чугунок со щами. На столе покрытая чистым полотенцем миска с картофельными лепешками, кринка с молоком, – видно, мать приготовила еду для отца и Толика.

Катя наспех вымыла Татьянку под рукомойником – потные, пыльные ручонки ее. Придвинула к столу детский высокий стул Толика, усадила Татьянку. Налила ей молока в кружку, сунула в руки лепешку: «Ешь, доченька! Ешь вволю. Мы дома! Мы у бабушки». И выбежала на улицу поглядеть, где мать, где Толик.

Мать свою Катя увидела издалека. Та собирала в ельнике прошлогодние шишки. Иногда распрямлялась и, прикрыв от солнца ладонью глаза, глядела в ту сторону, где проходила дорога, словно ожидала кого-то. А Катя с Татьянкой пришли совсем с другой стороны – тропками.

Они шли к дому, и мать рассказывала:

– Знаешь, Катя, какой мне сон сегодня приснился?! Будто птичка сорока мне на руку села. Я ее к себе пригорнула под платок, спрашиваю: скажи, вещунья, где мои дети? Гляжу – а она уже с сорочонком. – И, пытливо взглянув на Катю, спросила: – Ты, дочушка, одна пришла… или как?! – Видимо, не решилась спросить прямее.

…И вот теперь, возвращаясь из Освенцима, Катя снова шла через этот же весенний лес, вдыхая густые запахи его.

Шла медленно. Останавливалась. Не потому, что устала, а потому, что не могла надышаться вдоволь, наглядеться, налюбоваться многоцветной его красотой.

Где-то приглушенно куковала кукушка. Звучала соловьиная трель. Прямо из-под Катиных ног выпархивали пташки.

И такое было цветение вокруг, такой торжествующий разлив жизни, что Катей вопреки разуму овладевала надежда. Надежда заставляла ее ускорять шаг.

Журчал в густой траве родничок. Катя прилегла и, почти окуная в него лицо, напилась студеной воды. Умылась. Освежила пыльные ноги. И, затянув косынку, зашагала быстрее – к дому.

А дома не было. Деревни на прежнем месте не было. Ни хатыночки, ни сарая, ни сада, ни палисадника. Ни единого деревца.

Поросшее травой поле, желтеющее сурепкой, одуванчиком. Кое-где темнели провалы колодцев. Кое-где – остатки разбитых печей.

От их же дома не осталось и этого. Трава почему-то не росла на месте их дома – только пепельно-серый круг.

Как на родную могилку, ступила Катя на этот круг…

Очнулась она от холодных брызг – опустившись перед ней на колени, женщина кропила ее водой из ржавой консервной банки. За нею стояли еще женщины, негромко переговаривались.

– Видно, здешняя, – говорили они о Кате. – Только чья же – не угадаешь.

Они не узнавали ее. А Катя, приглядевшись, узнала в одной из них сестру своего отца. Может быть, Катя так сразу не угадала бы ее – в памяти тетка осталась дородною, крепкою женщиной в летах. Теперь же иссохла, изморщинилась, но, состарившись, стала походить на Катиного отца куда заметней, чем раньше.

– Тетя Даша, – окликнула ее Катя. Наверное, очень тихо окликнула, потому что та не услышала. И только женщина, кропившая Катю водой, подсказала Даше: «Тебя, что ль, она зовет?»

Катя с трудом приподнялась, повторила:

– Тетя Даша! Это я, Катя. Вашего брата, Романа, дочь.

– Ты, Катя?! – с сомнением и ужасом вглядываясь в нее, переспросила тетка. – Ты – Катя?! – И вдруг заплакала. Махнула рукою и заплакала.

И Катя поняла: не на что ей было надеяться.

Весточки от детей не было. Катя обошла все почтовые отделения по соседству, ходила в район, оставляя всюду подробные объяснения, как найти ее, Климушину Катерину Романовну, если срочно понадобится. А искать ее надо было в лесу, неподалеку от их сожженной деревни. Там она поселилась с теткой, в ее землянке.

Помогала тетке поливать, окучивать огород. Пошла работать в колхоз – он только что восстанавливался.

Она была «грамотная» – так о ней говорили. Могла бы устроиться и получше – уехать в город.

Но Катя уезжать не решалась – ожидала своих детей. И сама писала: в Бюро розысков, в Красный крест, в газеты, в Верховный Совет. Куда люди подскажут.

Приходили ответы. Не сразу, но приходили. Только утешительных не было. В лучшем случае советовали, куда еще обратиться. Из газеты «Труд», например, прислали список детских домов, куда помещали возвращенных на Родину детей.

Она написала по всем адресам, и ей постепенно ответили отовсюду, что дети ее, Татьяна и Анатолий, с такими-то освенцимскими номерами не поступали.

Они часто снились ей, Татьянка и Толик: порознь и вместе – по-всякому.

Спала она мало, как бы ни утомилась за день, просыпалась еще до рассвета, в час, когда в Освенциме их выгоняли на аппель (поверку). Больше уснуть уже не могла. Думала, вспоминала. Вспоминала, как Татьяна и Толик, когда их разлучили с Катей, приносили ей в барак баланду. Не она их – ребята ее подкармливали. Придут с котелочком, станут где-нибудь за бараком. Толик держит Татьянку за руку – ожидают, пока кто-нибудь из женщин, заметив, шепнет Кате: «Твои пацаны пришли!»

Их, ребятишек, жалели в лагере – малых особенно. Толик быстро это подметил. Норовил ускользнуть из своего барака, прокрадывался с Татьянкой в бараки, где жили польки, чешки, француженки – кто получал посылки.

Не просил – стоял молча, держа за ручку Татьянку. Ожидал.

И женщины обязательно что-нибудь давали: печенюшку, кусочек сала, сахара. Или нальют баланды в котелок.

А ребята тащили все это ей, Кате.

– Мам, ты бери, – говорил Толик. – Мы поделили честно: Таньке, мне и тебе.

– Не, детоньки! У меня от этого зубы болят, ешьте сами, – отказывалась Катя. Только баланду иногда брала.

Она часто вспоминала последнее свидание с детьми.

– Угоняют нас! – сказала им Катя, когда матерей привели прощаться. – Только вы не бойтесь. Красная Армия скоро освободит нас, и я приеду за вами. Я сама вас буду искать, но и вы помните: вы из Советского Союза, из Белоруссии. Татьянка и Толик Климушины… – Она повторяла им название района, деревни. А при этом думала: «Уж если сама не доживу – детям моим на Родине пропасть не дадут. Им бы только до Советского Союза добраться!»

Татьянка все охотно повторяла за ней. А Толик хмурился.

– Да ну, мамка! Неужели забуду!

Когда ауфзеерки стали свистать, что, мол, пора отправляться, Катя, похолодев, прижала к себе детей.

– Вы ж мне скажите что-нибудь на прощание!

Татьянка молча глядела на нее испуганными глазами. А Толик ответил так:

– Я тебе, мамка, что скажу, ты все равно позабудешь, я лучше песню тебе спою…

И спел. Потихоньку. Свою любимую. Пел, обжигая дыханием Катино ухо:

 
В темной роще густой
Партизан молодой
Притаился в глубокой засаде…
 

Они проводили ее до брамы. Катя несла на руках Татьянку и все повторяла Толику:

«Толичек! Ты береги Татьянку. Ты нигде не бросай ее. Нигде!»

Дети не плакали. Только когда Катя опустила на землю Татьянку, вложив ее ручку в руку Толика, Татьянка рванулась к ней и вскрикнула, страшно вскрикнула: «Ой, мамочка! Мамочка! Ты ж меня не бросай…»

Так и остался у Кати в ушах ее крик.

Время шло. Кое-кому из матерей, вернувшихся вместе с Катей, стали приходить письма из разных детских домов.

«Извещаем Вас, что ваш ребенок… находится в детдоме с такого-то месяца, с такого-то числа. Здоров, учится, ходит в школу…»

Матери ездили в эти детдома, чтобы повидаться с детьми или забрать их к себе, если позволяли условия.

Нередко, приезжая за своими детьми, находили там и чужих – по номеру. Но Катиных детей не было.

Однажды ее разыскало письмо Марины – подруги по Освенциму. Марина писала, что Толика отправили куда-то из Освенцима с детским транспортом. С Татьянкою же она, Марина, рассталась 19 января, когда последнюю партию узниц угнали из Освенцима.

«19 января! – думала Катя. – А Освенцим освободили 27 января. Восемь дней! Все могло произойти в эти дни!»

Теперь они обе искали детей: Катя и Марина…

Марина жила в Москве. Ей было легче, чем Кате, продолжать розыски. Но сведений о детях все равно не было.

Катя теряла надежду. И вновь обретала ее с каждым новым запросом.

А Марина, которую с Катей сроднило пережитое, – сроднило сильнее, чем кровное родство, – иногда думала, что, может быть, эта неизвестность для Кати лучше того, что за ней таится.

На следующий год отыскался Толик. В деревню пришел сам. Катя как раз была дома, наливала щи в миску, когда с криком прибежали ребята: «Тетя Катя! Скорее! Ваш Толик домой идет».

Катя кинулась за ребятами и увидела на снежной дороге темную маленькую фигурку. Это в самом деле был ее Толик. Он шагал решительно, спрятав руки в карманы. И лицо его было непримиримо решительным, хоть чувствовалось: каждый шаг дается ему с трудом.

Был он в пальто и ушанке, но без валенок – только ботиночки с калошами. А повсюду лежал еще талый апрельский снег. И Толик, видно, не раз проваливался в сугробы, потому что вымок по пояс.

Катя кинулась навстречу ему, подхватила на руки, мокрого, стылого, совсем ледяного.

– Мамка! – стуча зубами от холода, выговорил Толик. – Мамка, я Таньку потерял…

Он рассказывал ей о лагере, из которого их освободили.

Говорил, что после освобождения ребят увезли оттуда санпоездом: по пути распределяли по детским домам, больницам. Говорил, что и он пролежал в больнице долго-долго. От чего его там лечили, объяснить не мог. Из больницы его перевели в детский дом, неподалеку от Курска. Он попросил, учительницу написать в их деревню, а дожидаться ответа не стал. Подвернулся случай: за одним пареньком приехал его отец – демобилизованный. Узнав, что они из Оцка и поедут в Оцк, Толик, сговорившись с приятелем, пошел потихоньку за ними. А в поезде – тут уж пришлось признаться!

– Как же ты, Толичек, так решился? – допытывалась Катя. – А если б ты меня не нашел? А если б…

Толик отмахивался: «Чего теперь говорить! Добрался же!»

Он почти не расставался с матерью – словно боялся отойти.

Да и она, Катя, с трудом отрывалась от него.

Спали они вдвоем, на одной постели. Толик засыпал сразу, а спал беспокойно. Вертелся… Кричал во сне. Вскакивал.

– Ты чего, ты чего, сыночек? – успокаивала его Катя. – Спи! Ты же дома. Ты с мамкой.

Она все не могла поверить, что он с нею. Ночами прислушивалась к его дыханию, обцеловывала его сонного, теплого… «Сыночка, любый мой! Нам бы только Татьянку еще найти».

Глава вторая
РАССКАЗЫВАЕТ МАРИНА

1. Катя

В Освенциме я рассталась с Татьянкой позже всех: ни Кати, ни Толика в лагере уже не было.

19 января 1945 года…

В этот день угоняли последнюю партию узниц. В лагере оставались лишь те, кто не мог идти. И дети.

Что ожидало их?!

Нас угоняли!

Улучив минутку, я прибежала к детскому бараку. Я хотела увидеть Татьянку. В последний раз.

Уходя, не решалась оглянуться.

Но и не оглядываясь, видела четко выделявшуюся на сером снегу маленькую фигурку. Словно перечеркнутую колючей проволокой фигурку…

Впрочем, не с этого надо начинать.

Надо начинать с того, как судьба свела меня с Катей, Татьянкиной матерью.

С Катей мы встретились осенью 42-го года. О Кате я знала еще в Москве. Адрес знала. Приметы. Подробности ее биографии.

Представляла себе, как расположена деревня, в которой она живет. И дом. На краю села. Знала даже, что окна в доме с синими резными наличниками. А вот Катя не знала и того, что я существую на свете.

В общем, вы уже догадались: Катин адрес я получила при вылете из Москвы.

Я была в составе одной из многочисленных групп, забрасываемых в тыл врага с разведывательными целями. Нас переправили в Белоруссию.

И вот я шла по белорусскому лесу. На мне было сшитое по-городскому летнее платье. Косынка. Тапочки.

А при мне небольшой узелок с вещами: рыжий лыжный костюм и почти мальчиковые полуботинки. Узелок я несла на палке, через плечо. Почему-то мне казалось очень правдоподобной эта деталь облика: узелок на палке через плечо.

Беженка из Смоленска, я шла по белорусскому лесу в деревню Климентьевку, к своей тетке Катерине Романовне Климушиной, двоюродной сестре моей матери. Мать моя погибла при бомбежке Смоленска. Такой была моя «легенда».

День был мягкий и теплый. Сквозь лохматые облака изредка пробивалось солнце. Тропка шла меж деревьев, прямая, приметная.

Было не жарко идти. Поднимались со всех сторон горьковатые запахи – легко дышалось.

Думала я, конечно же, о предстоящей встрече. Было в ней много неясного. Знать хотя бы, что Катя будет на месте. Знать хотя бы, что будет на месте ее деревня – так все мгновенно рушилось в то время…

…Катин дом и впрямь стоял на краю села. И наличники на окнах были и впрямь синие – темно-голубые, каким бывает небо в ясный осенний день.

А под окнами цвели золотые шары. Не цвели – золотились! Заросли! (И у нас, в московском нашем дворе, осенью цвели золотые шары на клумбах.)

В общем, так получилось, что Катин дом сразу расположил меня к себе. И я храбро шагнула на крыльцо.

Развалясь у порога, мирно грелся на солнышке трехцветный кот. Пока лежал, казался сытым и жирным. А почуяв меня, вскочил на ноги, замяукал, встревоженно выгнул спину… и я увидела, до чего он худющий. Худющий, нервный.

«Пуганый!»

Я постучала в дверь. Подергала за дверную ручку. Чувствовалось, дверь на крючке, изнутри.

– Есть кто дома? – спросила я. Нарочито громко, чтобы было слышно: голос женский не угрожает. – Есть кто дома? – И услыхала: зашлепали по полу легкие шаги.

Дверь открылась. На пороге стоял мальчонка лет примерно пяти-шести. Клетчатая рубашка его была заправлена в короткие, сшитые по-городскому, с бретелями штанишки.

– Толик?!

Не ответил. Разглядывал меня.

Я присела на корточки, потянулась к нему.

– Толик!

Он отстранился молча, недоверчиво.

– Ты кто?

– Я Марина, твоя сестра, Толик. Из Смоленска.

Он по-прежнему молча разглядывал меня.

Я спросила:

– А где Татьянка? – Спросила намеренно, доказывая свое «родство». – И где тетя Катя, твоя мама?

– В поле! На работу погнали.

– Далеко?

– Не! – И показал куда-то за мою спину.

Я вошла в дом, хоть Толик не приглашал. Сняла тапки, вытерла ноги о половичок. Положила свой узелок на лавку подле ведра с водой. Зачерпнула ковшом воды. Напилась колодезной, сладкой. Прошла в комнату.

В комнате на широкой постели, так зарывшись в подушки, что снаружи виднелась лишь темная головенка да край зарозовевшей щеки, мирно спал малыш.

– Толик, это Татьянка?

– Ага! – Он осторожно поправил подушку. – Спит и спит…

– Толик, милый, – сказала я, понимая, что мне необходимо теперь же, пока нет никого, увидеть Катю. – Может, сходишь за мамой? Пусть бы прибежала хоть на минутку.

Идти ему явно не хотелось. Но и оставаться не хотелось. Что со мной делать, он не знал. Понимал, что надо бы поскорее сообщить матери.

– Н-ну… Может, и схожу. – И усомнился: – А Татьянка?

– Так я с Татьянкой побуду.

Он нехотя отыскал кепчонку, натянул на голову – степенный, маленький мужичок.

– Ладно уж! Только ты чужого в дом не пускай. Запрись и не отпирай.

– Не пущу, Толик.

У порога он снова остановился. Нахмурил брови:

– И сама ничего у нас не бери, слышишь?

– Да что ты, Толик! Ты не бойся, иди! Я ведь к вам насовсем: жить у вас теперь буду. – И повторила: – Не забудешь, как сказать маме: «Марина пришла. Племянница твоя, из Смоленска».

Он ушел, а я осталась с Татьянкой.

В комнате было чисто и домовито. Пахло влажным деревом – свежевымытыми некрашеными полами.

Ожидая, Катю, я глядела в окно; мне хотелось увидеть ее до того, как она войдет в комнату. До того, как произнесены будут первые слова.

Позади послышался шорох. Я обернулась. На кровати сидела Татьянка. Сидела в своих простынках, таращила на меня круглые, ничего не понимающие со сна глазенки.

– Татьяночка, Танечка! – Я подошла к ней, закутала в одеяльце, взяла осторожно на руки. А она, обессиленная сном, доверчиво уронила мне на плечо голову.

Татьянка досыпала у меня на руках. Подбородком, щекой я ощущала мягкий, цыплячий пух ее волос. Она была теплая, тяжеленькая во сне. Вся пропахла милыми детскими запахами.

И мне вдруг с острой тревогой подумалось о том, что вошло со мною сюда, в этот, казалось, еще не потревоженный войной дом.

Снаружи послышались женские голоса. Я осторожно положила Татьянку на кровать и, чуть приоткрыв дверь, увидела: в калитку входили женщины. Было их три. С серпами в руках.

Были они примерно одного возраста. Не очень отличались друг от друга комплекцией, ростом. «Которая же из них Катя? Как узнаю ее?»

Но Катя оказалась догадливой. Первой взбежала на крыльцо, кинулась ко мне:

– Детонька ты моя! Бедняжечка! Что война делает? Что она, проклятая, с нами делает?

Она повторяла это так горько, так искренне, с добрым таким участием разглядывая меня, что и у меня на глазах невольно появились слезы.

– Что же ты перетерпела, пока добралась до нас! Ты садись, садись, отдыхай, лица на тебе нету.

Ни о чем не расспрашивая, Катя хлопотала вокруг меня.

– В печке вода горячая. Вымою тебя, накормлю…

Только теперь вот, сидя на табуретке в теплом Катином доме, я и впрямь ощутила, как устала. Как тяжело дался мне этот переход. Не только сам переход: и ожидания, и тревоги. И все, что предшествовало ему.

А Катя выпроваживала подруг.

– Вы, девчата, идите пока. Идите. Семке Косому наврите что-нибудь. Скажите, у малой живот схватило. Скажите, управлюсь с нею, приду…

Она проводила их в сени, заперла дверь за ними. Вернулась в комнату, сняла с головы платок. Вытерла им вспотевшее от напряжения лицо. Подсела ко мне поближе. Сказала шепотом:

– Ну, теперь говори: откуда? Кем послана? Как тебя называть?

– Катя! Меня к вам направил Лучников, – сказала я. – Николай Иванович Лучников.

И увидела, как расширились, распахнулись ее неожиданно светлые на смуглом лице глаза.

Катя достала из печки чугун с горячей водой. Принесла тазик. Помогла мне вымыться. Поливала на голову и терла спину. А я настолько устала, что безропотно подчинялась ловким ее рукам.

Она дала мне свою сорочку – я почти утонула в ней, потому что Катя была высокой, рослой, выше меня на добрых две головы.

Она накормила меня горячей картошкой – бульбой. И уложила спать на свою постель.

Это было такое блаженство: вдруг очутиться в постели, ощутить подушку под головой. Разве я понимала раньше, что такое подушка под головой…

Я спала так крепко, как, наверное, ни разу в жизни. Крепко и долго, очень долго.

Просыпалась и снова засыпала. Слышала чьи-то осторожные шаги. Слышала детские голоса, звяканье ведер, ложек.

Я просыпалась. В комнате было светло и солнечно. Думала: надо бы встать, уже пора. Мне казалось, что я действительно встала, ем, хожу, разговариваю.

Но потом я вновь закрывала глаза. Сгущались сумерки. И оказывалось: я все еще сплю… сплю.

Наконец, я в самом деле проснулась. Ночью. Мучительно вспоминая, где я, что со мной. Лунные блики лежали на полу. В комнате было тихо. Глаза, привыкая к темноте, выхватывали очертания предметов. Смутно белела кровать, на которой днем лежала Татьянка.

Доносился оттуда чуть слышный шепот. Нарастал. Накалялся. Оборачивался словами.

– Ведь повесят тебя, Катя! Повесят.

Пауза. Тишина. И снова шепот.

– Что ж ты молчишь как каменная! Что я, неправду говорю? Немцы тебя повесят. А нас растерзают, люди косточек не соберут.

Пауза.

– Ну, себя не жалеешь! Ну, нас с отцом! И не жалей, не жалей: мы старые. Но ведь дети: Толик, Татьянка… Дети чем твои провинились? Как же ты о детях не думаешь?

И сразу, без паузы, на высокой, на гневной ноте:

– Зачем вы так говорите, мама! Зачем мучаете?! Да я о детях только и думаю. Разве детям моим под немцем выжить? «Повесят»!.. Ох, мама! Они ж и так над людьми что хотят делают. Если б вы повидали, что я повидала, пока сюда, до вас, добралась… Кого они, мама, щадят? Кого? Или смирных они щадят, по-вашему? Нет, мама! Детям моим под немцем не выжить. Ни нам, ни детям…

В Катином доме я пробыла около двух недель (мать ее отводила глаза, молчала; отца дома не было).

Катя сделала для меня, для нас все, что было задумано. Мне, в частности, помогла добраться до города Оцка и легализоваться там.

С тех пор я Катю не видела. Больше года. Лишь осенью 43-го года мы снова встретились с Катей. В тюрьме.