Текст книги "Здравствуйте, пани Катерина! Эльжуня"

Автор книги: Ирина Ирошникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

Однажды Зося спросила:

– Мамуся, а Толека в лагере спалили, да?!

– Что ты, Зосенька! Почему ты думаешь, что его сожгли?

Зося по-своему истолковала испуг Кристины.

– Не, мамуся! Я так… То другого хлопчика спалили. А Толека – нет! Он живой, я знаю. Он – в школе. Выучится – приедет. Да?!

Зося помнила! Она помнила многое поначалу. И Кристине казалось, что память эта страшнее, чем Зосины болезни.

Как могла, как умела, пыталась она одолеть эту память…

Глава четвертая
«ДЗЕНЬКУЮ ВАС ЗА ВАШУ ЛЮБОВЬ»

…Татьянка не находилась.

Шли годы. Катя перебралась в Оцк. Работала на строительстве жилых домов. Сперва подсобницей, потом каменщицей, потом бригадиром, о ней писали в газетах, отмечали премиями. Она работала честно – не боялась работы. Была уважительна, отзывчива к людям, и люди уважали ее.

Шли годы. Рос Толик. Татьянка не находилась. Но, странное дело, с годами Катина боль не утихала, а, пожалуй, становилась глубже, сильнее.

Каждый год, в январе, она праздновала рождение Татьянки. Пекла пирог и, поставив его на стол, утыкала зажженными свечами. Сколько лет Татьянке – столько свечей: восемь, десять, пятнадцать. Семнадцать…

А для Кати Татьянка по-прежнему оставалась маленькой. Такою она видела ее в своих снах. Такою представляла ее, мечтая о встрече. И не умела представить другой: взрослой, выросшей…

В день рождения Татьянки собирались подруги по Освенциму. Пели песни – те, что пели когда-то в лагере.

И новые, нынешние.

 
Пускай нам с тобой обоим
Беда грозит за бедою,
Но дружба наша с тобою
Лишь вместе с нами умрет…
 

(Вот от других песен так ничего, а от этой Катя всегда почему-то плакала.)

Вспоминали погибших своих подруг. Говорили о детях.

– Нет, я знаю, Татьянка моя живая, – повторяла Катя. – Мне бы только ее найти…

И подруги с ней соглашались. Многие так же, как и она, искали. И так же верили.

Однажды Марина написала Кате, что в Москву приезжала Ядвига Заржицкая, Яся – врач из Освенцима. И что она, Марина, дала Заржицкой с собой одно из хранящихся у нее Катиных писем о розыске Татьянки. Ядвига обещала напечатать это письмо в польских газетах, в тех городах, где, по ее сведениям, размещали в домах ребенка вывезенных из Освенцима детей.

Спустя некоторое время в Катин адрес из Польши действительно стали приходить номера газет с ее письмом.

«…Более 18 лет я разыскиваю свою младшую дочь Татьяну Климушину, с которой меня разлучили в Освенциме, – говорилось в этом письме. – Она не знает своей фамилии. Может быть, позабыла имя. Когда Красная Армия освободила Освенцим, ей было всего три года. Единственный знак, по которому мы могли бы узнать друг друга, – номер, вытатуированный на ее руке: 77362.

…Сердцем чувствую, что она жива… Где же ты, доченька моя, откликнись».

И вот однажды Катя получила письмо со штампом музея Освенцима. Письмо это было подписано научным сотрудником музея Казимиром Войтецким.

«Дорогая коллега Климушина! Дорогая мама Татьяны!» Так обращался к Кате Войтецкий. И далее осторожно сообщил, что среди известных ему детей Освенцима, с которыми он постоянно поддерживает связь, есть девочка по имени Марыся, у которой на руке номер то ли 77362 – то есть именно тот, по которому пани Климушина разыскивает свою дочь, то ли 77562.

Разобрать, пятерка это или тройка, трудно, так как номер был вытатуирован на детской ручке, цифры со временем расплылись.

Однако все остальные цифры видны достаточно ясно и не вызывают сомнений.

Затем Войтецкий писал: раздумывая над тем немногим, что известно ему о судьбе этой девочки, он пришел к выводу, что история Марыси схожа с историей Татьяны Климушиной.

Судя по порядку цифр в номере, ее привезли в лагерь что-нибудь осенью 43-го года из Советского Союза – Марысе в то время могло быть около двух или же трех лет (как и Татьяне Климушиной). К тому же Марыся помнит, что в лагере с ней был брат. И что звали его как будто Олек. По звучанию это похоже на имя брата Татьяны, Анатолия, о котором пишет пани Климушина. В лагере его могли называть на польский лад: «Толек».

Но тут же и оговаривался: это только предположение. Возможно, это совсем не так – мало ли было в то время схожих судеб! Однако он посчитал своим долгом написать пани Климушиной об этой девочке.

О Марысе он сообщал следующее: она, как и многие дети из Освенцима, кого посчитали польскими, потому что дети часто не помнили ни имен своих, ни фамилий, ни откуда их привезли, а что касается языка, то все они говорили на смешанном лагерном жаргоне; так вот, Марыся, как и другие дети, воспитывалась в одном из домов ребенка. Затем она закончила техникум в Катовицах и работает на заводе экономистом.

Он писал, что знает Марысю хорошо, дружен с нею. Что Марыся часто бывает у него в Освенциме. Что она разумная, веселая, хорошая девушка.

Выросшая в детском доме, она тоскует по семье, по родным. Страстно желает их найти.

«Марыся есть очень хороший ребенок… – настойчиво повторял Войтецкий. – Только нужно ее понять и быть для нее сердечной. Нужно помнить обо всем, что она пережила».

Адреса Марыси он не сообщал. «…Думаю, она сама вам напишет». И правда, вслед за его письмом пришло письмо от Марыси.

Хоть письмо это было адресовано Климушиным, она не обращалась ни к кому из них лично: ни к Кате, ни к Анатолию.

«Кто я?! Полька, русская, белоруска?! – писала Марыся. – Не знаю, где и когда я родилась. Не знаю, какое мое настоящее имя. И фамилия. От детских лет немногое помню. Мне кажется, со мною был брат: Алек или же Олек. Я не помню его лица. Как и лица матери. Но не надо удивляться тому, что я так все забыла. В доме ребенка, где я росла, нас старались окружить атмосферой, в которой мы забыли бы свое прошлое. И отчасти это удавалось. Я не любила вспоминать о годах, которые принесли мне столько слез и терпения. И долгое время не интересовалась своей трагической прошлостыо.

Но вот я прочитала в газете письмо пани Климуши-ной и сравнила номер ее дочери со своим. Четыре цифры сходятся. Четыре из пяти. А пятая… Если бы она оказалась тройкой, а не пятеркой, то есть если бы мой номер читался: 77362, это значило бы, что я приехала с пани Климушиной и есть ее дочь.

Не буду скрывать, мне принесло бы это большую радость».

Несмотря на все оговорки Войтецкого, на сомнения самой Марыси, Катя не сомневалась в том, что Марыся – ее Татьянка. Она поверила в это сразу. И никто не смог бы ее разубедить в этом.

Не желая, однако, испытывать судьбу, она не признавалась в этой своей уверенности ни Марине, ни Зине Чивилевой, ни Оле Клименко, потерявшим, как и она, в Освенциме своих детей. Ни даже Анатолию.

Вечерами, собираясь у Кати, Зина и Оля вместе с нею перечитывали письма Войтецкого и Марыси. Обговаривали каждую строку. И то, что за этой строкою виделось.

Вспоминая своих детей, женщины плакали над словами Войтецкого о том, что Марыся страстно желает найти свою семью. И над словами самой Марыси о ее «трагической прошлости»…

Они сходились на том, что если даже в Марысином номере в самом деле выколота не тройка, а пятерка, то и в этом случае она «их дивчина», то есть приехала вместе с ними из Белоруссии, тем же транспортом, что и они. Потому что номера у женщин их транспорта были, во-первых, пятизначными и, во-вторых, начинались именно с двух семерок.

Сходились также на том, что если нет никакой возможности уточнить эту цифру на Марысином номере, то убедиться, Катина ли дочь Марыся, можно, лишь увидев ее. Следовательно, при всех обстоятельствах Марыся должна приехать в Оцк.

– Тут уж сердце тебе подскажет, – говорили Кате подруги, добавляя к этому, что если Марыся окажется не Катиной дочерью, если даже и не отыщется ее настоящая мать, то все равно не пожалеет Марыся о приезде. – Ты ей так и напиши…

Но этого Катя не стала писать Марысе.

Не уточняя меру родства, ничего не утверждая и не сомневаясь ни в чем, Катя посчитала это бестактным, она просто сообщила Марысе, что приглашает ее к себе в Оцк. Просила подтвердить возможность и сроки выезда. И выясняла лишь необходимые сведения, которые нужны были для того, чтобы оформить приглашение.

Марыся откликнулась очень быстро. Да! Приедет! Конечно, она приедет!

«Я буду могла выехать в начале января, – писала Марыся. – Раньше не смогу по работе».

До начала января оставалось около трех месяцев – огромный срок, так считала Катя. Ей казалось, она не доживет. Не дотерпит. Случится что-то такое, что помешает их встрече.

А в то же время… то, что Марыся собиралась приехать в январе, казалось Кате доброй приметой. 15 января родилась Татьянка – к этому дню Марыся должна быть в Оцке!

И Катя стала готовиться к приезду Марыси.

Она начала с квартиры. Пока они с Толей были вдвоем, плохо ли, хорошо ли, их устраивало жилье – комната пятнадцать квадратных метров, в новом доме с удобствами, в малонаселенной квартире.

Теперь Кате нужна была еще одна комната, пусть совсем небольшая, да отдельная. Для Марыси! (Про себя она называла ее Татьянкой.) Так, чтоб, переступив порог, Марыся сразу почувствовала: здесь она дома. Кате не приходило в голову, что Марыся может и не остаться с ними.

И вот Климушина, не умевшая просить для себя даже того, на что права ее были бесспорны, стала добиваться другой квартиры. И, несмотря на жесткий лимит жилплощади в Оцке, добилась двухкомнатной, отдельной.

Надо было переезжать, устраиваться. Надо было обновить многое из мебели, из вещей, из того, с чем Катя и Анатолий давно сжились, к чему привыкли, что опять же устраивало их, но не могло, так считала Катя, устроить Марысю.

После работы Катя металась по магазинам, выбирая, выискивая, что подешевле, покрасивее. А вечерами строчила на машинке занавеси, простыни, пододеяльники – шить самой, она давно убедилась в этом, было выгоднее, чем покупать готовое.

Она так изменилась, расцвела, что многие, не прослышавшие еще о переписке с Марысей, подметив в Кате это – искрящееся, допытывались:

– Романовна! Ты, часом, не влюбилась ли?!

Катя не отрицала, не объясняла, только посмеивалась. Она и впрямь давно уже не чувствовала себя такой молодой и сильной.

Время шло. Не шло – летело. Приближался день Марысиного приезда.

А пока что почтальон исправно носил письма. Писала Марыся. Отвечал Толя – Катя делала лишь небольшие приписки.

«Ждем тебя, детонька! Одевайся потеплее в дорогу – нынче зима у нас холодная».

А заканчивала обычно так: «В письме всего не напишешь, приедешь – наговоримся».

Кроме Кати и Анатолия, Марысе писали Катины подруги: Зина, Оля. Другие женщины, пережившие Освенцим.

Спрашивали Марысю о своих детях. Объясняли приметы. Сообщали имена. Аккуратно выписывали номера: свои и детей.

Марыся горячо откликалась на эти письма.

Она и поныне поддерживает связь с ребятами, что вместе с ней воспитывались в доме ребенка. Знала о судьбах тех, кого взяли в польские семьи.

Конечно, она могла помочь матерям, разыскивавшим своих детей. И хотела помочь им. Чувствуя это, матери с нетерпением ждали ее приезда.

Марыся писала часто. По письмам видно было, как она сомневается. И как надеется.

Она подробно описывала свою внешность: «Извините, но я еще раз напишу вам о себе. Я имею серые – не чисто серые, но при этом коричневые глаза. Волосы у меня темно-светлые… (Наверное, она хотела написать: „темно-русые“?!) Лицо круглое и характеризуется тем, что я имею дольную челюсть, выдвинутую немного вперед. Я имела это с детства, мать должна помнить это».

Дольная, то есть, видимо, нижняя, челюсть выдвинута вперед? Катя не помнит, чтобы у Татьянки так было! Но ведь это могло произойти с годами?!

«Может быть, мать помнит еще какие-либо особые приметы?!» – допытывалась в письмах Марыся.

Одну Катя помнила: шрам. У Татьянки на левой щечке был небольшой, но глубокий продольный шрам.

Когда она, Катя, с Татьянкой на руках бежала от карателей с переправы, то поскользнулась. И Татьянка щечкой наткнулась на обломанную острую ветку. Очень шла кровь. Татьянка вся перемазалась в крови – рана оказалась глубокой. А когда она зажила – остался шрам.

Об этом Катя не написала Марысе. Не решилась! Мало ли что! Прошло уже столько лет. Шрам-то ведь мог и зарасти!

Марыся просила, чтобы Катя и Анатолий прислали ей свои фотографии.

Они послали. Сфотографировались вдвоем и послали. И Марыся прислала им свою.

Славненькая, очень славненькая дивчинка глядела на Катю с этой фотографии. Сидела, непринужденно опершись на руку. Улыбалась кокетливо, задорно.

Что по фотографии поймешь? Но казалось Кате, будто росчерком широких бровей, и разрезом глаз, и овалом лица Марыся напоминает Толю.

И Марыся писала в очередном письме:

«Дорогие мои! Спасибо за фотокарточку! Она принесла мне большую радость. Я долго разглядывала ваши лица. Мне кажется, что я подобна до тебя, Толек». И тут же оговаривалась несмело: «Не знаю, правда ли это?!»

Письма от Марыси шли регулярно, становясь постепенно все откровеннее. Все теплее.

Теперь уже Катя не могла бы прожить без этих писем, – словно дух Марыси, легкий, светлый, веселый, да, веселый, несмотря на все, что ей довелось пережить, входил вместе с письмами в Катин дом.

Марыся подробно писала о себе.

«В 1947 году пошла в школу. Была восприимчивым, живым ребенком и этим справляла много неприятностей своим воспитателям. После школы поступила в техникум – этим мое образование закончилось. Теперь работаю на заводе, зарабатываю 1300 злотых. Не знаю, сколько это есть в переноске на русский рубль, но могу сказать: на жизнь хватает».

В каждом письме Марыся просила: «Толек! Если что интересует тебя и мать, спрашивайте. Я буду стараться отвечать».

И не без юмора добавляла: «Только боюсь, вы будете иметь большую возможность посмеяться из моих знаний русского языка».

Теперь она не раз шутливо напоминала Толе, что он – ее старший (!) брат.

«Может, хочешь что советовать мне?! Буду подчиняться».

Спрашивала:

«Интересно, как вы с матерью себе представляете меня? Может, я вам не так понравлюсь?!»

Все еще робко, по-прежнему в третьем лице, но Марыся уже называла Катю матерью.

Однажды Толя написал ей, что мама часто плачет над ее письмами. Видно, это растрогало Марысю.

«Зачем плачет мама? – допытывалась она. – Прошу тебя, напиши мне, что есть причиною ее горя?! Я хотела бы поступать так, чтоб никто от меня не плакал».

Но вскоре, прорвавшись сквозь свою сдержанность, Марыся сама прислала полное грустных признаний письмо. Она писала о том, что в «день мертвых» люди в Польше несут цветы на могилы, где захоронены их близкие. Вот и она в этот день, думая о своих близких, не зная, где их могилы, ходила ставить свечи в костел.

«Я думала, что вас нет в живых и я никогда не увижу вас… Много родителей приезжали за своими детьми в наш дом, только меня никто никогда не спрашивал».

Марыся писала, что часто бывает в Освенциме. «Оттуда начинались все ниточки моей жизни. Но и там не могла я узнать, что сталось с вами… Я думала… может быть, вы погибли в лагере?! А иногда думала: может, нет – не погибли. Может, они совсем близко от меня, только я их не знаю, и они не могут узнать меня. Может, они возвращаются из Освенцима тем же поездом, что и я. И как я для них, оставили в лагере цветы для меня. Думают, может, что там есть моя могилка… Но судьба пожалела нас. Мы живы. Мы будем вместе… Дроги мои! Я так тяжело переживаю эти счастливые дни», – признавалась Марыся.

В конце декабря Марыся сообщила:

«Это будет, наверное, последнее мое письмо. Мне сказали, скоро я получу паспорт! Тогда останется лишь купить билет и сесть в поезд. Я уже знаю, этот поезд имеет нумер 27. Он будет в Оцке в двенадцать часов по вашему московскому времени… Как куплю билет, сразу же сообщу вам. А как буду садиться в поезд, вышлю телеграмму. Не могу дождаться дня, в котором увижу вас».

Вот и Катя не могла дождаться этого дня.

Больше писем от Марыси не приходило. Но Катя и не ждала их. Она ждала телеграмму.

Однако и телеграммы не было. Время шло: 1 января, 5 января, 10 января…

– Что ты, мама, волнуешься? – говорил Толя. – Думаешь, в Польше нет бюрократов? Какая-нибудь задержка с документами. А Марыся со дня на день собирается выехать – вот и не пишет.

Однако 12 января, не говоря матери, он отправил Марысе телеграмму:

«Беспокоимся. Что задерживает? Когда приедешь?»

Теперь Катя каждый день выходила к поезду номер двадцать семь – ее бригада работала на стройке жилого дома неподалеку от вокзала. А поезд приходил как раз в обеденный перерыв.

На вокзал она всегда торопилась, не шла – летела. Надеялась: вдруг да встретит Марысю. Вдруг Марысина телеграмма не успела дойти.

В рабочем своем костюме – ватных стеганых брюках, стеганке, цветастом платке, – в ожидании поезда, Катя стояла где-нибудь в уголке перрона. Разрумянившись от мороза, от ожидания, она казалась совсем молодой и очень красивой.

По радио объявляли прибытие: «Поезд Берлин – Москва. Время стоянки пять минут».

Покачивая вагонами, подходил к платформе состав. Из окон глядели пассажиры. Со ступенек сходили пассажиры. Не было среди них Марыси….

14 января, в канун дня рождения Татьянки, Катя, как обычно, пекла пирог. Не пирог – мазурку, по польской книге (она теперь готовила только по польской книге) – с изюмом, с орехами, с миндалем.

В кухне пахло ванилью, корицей, жареным миндалем. А в комнате – скипидаром: это натирал полы Анатолий.

Катя была уверена, что Марыся приедет. Придет телеграмма или нет, а она приедет! И вот когда позвонили в дверь, когда наконец он раздался, этот звонок, она сказала облегченно и торжествующе:

– Иди, Толя! Принимай телеграмму от сестры.

Оказалось, это не телеграмма. В кухню Толя вернулся с письмом в руке.

Вскрыл конверт. Пробежал листочек глазами.

Катя молча ждала. Встретившись с нею взглядом, Толя нерешительно протянул письмо.

«Дроги мои! – писала Марыся. – Мне тяжело принести вам горечь, но я не приеду. Теперь я узнала точно: я – не ваша…»

Марыся писала, что по совету Войтецкого, который все время пытался найти способ как-то проверить ее номер, она обратилась в Краковский институт судебной экспертизы. Там ее номер сфотографировали при помощи инфракрасных лучей. Эта фотография показала: в середине номера выколота не тройка – пятерка. Следовательно, номер ее: 77562. Следовательно, она не дочь Климушиной.

«Дзенькую вас за вашу любовь, – писала Марыся. – Мое сердце согрелось с нею…»

Грустным оказался день рождения Татьянки в этом году. Впрочем, он никогда не бывал веселым. Только бывал этот день силен надеждою – нерушимою, Катиною надеждой. А теперь…

Было все, как обычно, как каждый год. Собрались близкие. Приехала из Москвы Марина.

И праздничный стол был накрыт. Даже праздничней, чем всегда. Закуска. Выпивка. И пирог – не пирог, мазурка. И высились над мазуркою свечи. Сколько лет Татьянке, столько же и свечей.

И Катя сидела за столом нарядная, в новом платье, которое сшила себе специально к этому дню. Но была она так не похожа на себя, что подруги с тревогой поглядывали на нее.

Все уже были в сборе. И пора бы уж начинать. Да Анатолия не было. Хоть обычно Толя вместе с матерью встречал гостей в этот день, так уж было у них заведено.

Начинать без него не хотелось. Ждали. А ожидая, тихонько переговаривались. И хоть все понимали, что не надо бы говорить о Марысе, разговор сам собой переходил на Марысю – на ее письмо.

Женщины мучительно думали: чья же она дочь? Припоминали. Предполагали.

Марина привезла с собой из Москвы раздобытый ею в какой-то инстанции список бывших узниц Освенцима – кто уцелел. В списке были обозначены номера.

Но женщины с номером 77561 – этот номер должен бы быть у Марысиной матери, – женщины с таким номером в списке не было.

Катя в разговоре участия не принимала. Слушала. (Да слушала ли?!)

Все сходилось на том, что надо написать Марысе, чтобы она ехала. Ее ждут. И так как письмо собиралась писать Марина, каждая из женщин наставляла ее.

– Ты напиши: не должна она нас обидеть. Я ее как дочку свою ожидаю, как Людочку, – говорила Зина.

– Пусть едет! – подхватывала Ольга. – Ты, Марина, ей разъясни: она для нас все равно своя. Встречу сделаем ей такую… Примем, как родная мать ее приняла бы.

Анатолия все еще не было. И кто-то шутливо предположил: не завелась ли у него какая ни то кралечка.

И кто-то осторожно заметил, что «кралечка» или нет, а час-то поздний, завтра всем на работу.

Марина вопросительно, взглянула на Катю. И Катя, хлопотливая Катя, любившая угостить и приветить, только безучастно кивнула: начинайте, мол.

А Толя в это время находился в тесной кабинке переговорной и, прижимая к уху телефонную трубку, напряженно вслушивался в заглушаемый атмосферными шорохами девичий голосок на том, на польском конце провода.

Не так уж был длинен этот провод. Не так уж были далеки друг от друга Марыся и Анатолий, если мерить даль расстоянием. Но столько неодолимого стояло меж ними на этом, совсем недальнем пути…

Если бы Анатолию удалось поговорить с Марысей сразу после того, как он прочитал письмо, разговор этот был бы, наверное, непосредственней, горячее. Он хотел ей сказать примерно следующее:

«К черту технику! Почему ты убеждена, что эти лучи не врут? А если это ошибка? И из-за этой ошибки ты ломаешь свою судьбу. И нашу тоже…»

Но у Марыси дома не было телефона. Заказать разговор можно было только за сутки. К тому же и дали-то разговор не сразу, не в заказанный час.

Толя ждал очень долго. Так долго, что когда его наконец позвали в кабину и он услышал Марысино: «Слухам», то растерялся. Растерял приготовленные слова. И лишь повторял, прижимая трубку к губам:

– Марыся! Это я – Толек! Ты слышишь меня? Приезжай, слышишь? Мы тебя ждем. Ты приезжай… Письмо? Получили… Ну и что ж? Мы тебя все равно…

И слушал, слушал прерываемый бушевавшими в атмосфере ветрами Марысин голосок:

– Добже, добже! Бардзо дзенькую. Толек! Я приеду. Але не зараз. Летом. В туристскую. Спасибо. Поздравляй мать…

Она хотела сказать: «Передай привет матери». Она и в письмах писала так же: «Поздравляй мать»… Вспомнив это, Толя подумал вдруг, что писем больше не будет. И от мысли этой ощутил такую горечь и пустоту, что почти закричал в трубку:

– Ну почему летом?! Ты должна приехать теперь. Слышишь? Не смей откладывать – мама не может без тебя. Мы без тебя не можем…

– Толек! Не надо так говорить… – Марысин голос сорвался.

Он слышал ее дыхание на том конце провода. Чувствовал: она здесь. Она держит трубку. Но Марыся молчала. Почему?

– Я тебе буду писать, – наконец сказала Марыся. Голос ее звучал теперь совсем приглушенно. – Я буду искать для вас… Татьянку.

– Марыся!

Она перебила его:

– Чекай, Толек!

Но он не хотел ждать. Боялся, что их разъединят.

– Марыся!

– Чекай, Толек! – настойчиво повторяла она. – Не смею еще говорить теперь… Но, думаю…

И тут Анатолий услышал такое, что немота сковала его:.

– Я думаю, ты скоро будешь знать про вашу Татьянку. Она – есть. Она – здесь…

Гости разошлись поздно. А когда разошлись, Кате стало так худо, что Марина и Толя вызвали неотложку.

Врач констатировал: инфаркт.