Текст книги "Здравствуйте, пани Катерина! Эльжуня"

Автор книги: Ирина Ирошникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Глава шестая
«ВЫ ДЛЯ НЕЕ ЧУЖИЕ ЛЮДИ»

Письмо Климушиным Кристина написала в тот день, когда у нее побывал Войтецкий. Точнее – сразу же после того, как за ним захлопнулась дверь.

Написала, не давая себе остыть от этого разговора. Осознав наконец, что молчать бессмысленно. Что молчать и далее – это значит прятать голову под крыло.

Не в ее характере была эта страусиная политика. Смелости у Кристины хватало. Решительности тоже. Сколько помнит себя Кристина, она жила в открытую, не таясь ни в чем от людей.

Только Зося… вот только Зося! Не хотела Кристина, чтоб люди знали: Зося ей не родная – приемыш. Не так для себя, для Зоси – не хотела!

Письмо Климушиным Кристина писала, пристроившись на подоконнике в пустой квартире. Из этой квартиры не так давно вынесли гроб с ее Михалом. А сегодня вот вынесли и мебель…

Эта квартира была ее первым домом. Сюда они с Михалом принесли Зосю. Здесь начиналась ее семья. Ее материнство.

Теперь Кристине казалось: жизнь ее остается в этих стенах, лучшая часть, во всяком случае.

И так она остро ощущала в эти минуты свою утрату, так горько думала о своем будущем, что в сердце ее не находилось ни понимания, ни жалости к другим.

Наверно, от этого слова приходили к ней недобрые. И недобрые фразы жестко ложились на бумагу.

«Оставьте нас! – стояло за ними. – Оставьте в покое Зосю. Так случилось! Так уж случилось – никто не повинен в этом».

«Я понимаю горе вашей семьи, – писала Кристина. – Но прошу понять и меня. Коль скоро ребенку, которого я взяла в лагере, было всего три года, вы для него чужие люди…»

Ни о чем она не хотела больше умалчивать. И ничего смягчать. Имела на это право! Была убеждена, что имеет. Это право давало ей материнство. Нелегкое ее материнство!

Кристина хотела бы написать Климушиным о том, как тяжко болела Зося в первые годы. Как ей, Кристине, приходилось выхаживать Зосю. Каких это требовало непомерных по тем временам расходов. На врачей. На лекарства. На продукты. А как она могла раздобыть все это?

Меняла! Меняла вещи, свои и Михала. Хоть вещей у них было тогда совсем немного. Вот, например, шубка: коричневая, пушистая – первая в жизни Кристины. Эту шубку ей подарил Михал к свадьбе. Но Кристина ни разу не надела ее. Потому не надела, что с Михалом они поженились в 1939 году – в августе. А в сентябре… все знают, что произошло в сентябре с Польшей.

Шубка эта, пересыпанная нафталином, зашитая, надежно упрятанная, пролежала у пани Марии до того, как вернулся Михал. До того, как прогнали немцев. А когда уж можно бы и носить ее, Кристина выменяла – ничего не скажешь, хорошо выменяла: на масло, на мед, на яйца для Зоси.

Она считала, что должна написать об этом Климушиным. Чтобы они поняли: столько ею вложено в Зосю, что ничего нельзя уже изменить.

Но… не смогла она толком написать. Слишком хорошо еще помнила, как неожиданно холодела в ее руке Зосина маленькая ладошка. Слишком хорошо еще помнила, как в жару, в беспамятстве запекшимися губами Зося звала Кристину, называя ее «мамусей».

Ей одной принадлежали эти воспоминания. Не могла она делиться ими ни с кем.

«Я понимаю, пани Климушина, ваше горькое чувство матери. Но что поделаешь, если так случилось, – ни вы, ни я не повинны в этом», – писала Кристина.

«Могу сказать лишь одно, живется Зосе неплохо. О ней хорошо заботятся». (Она намеренно написала это во множественном числе: «заботятся» – слишком уж нескромно могло прозвучать «забочусь».) «Зося ни в чем не нуждается, поверьте. А думается, для родной матери это всего важнее: знать, что дитя ее хорошо обеспечено в настоящем и имеет уверенность в своем будущем. Зося учится на третьем курсе медицинского факультета. Перед ней еще три года учебы».

«Три года! – Кристина задумалась, написав. – Как прожить их, эти три года!»

При Михале они жили в достатке. Михал был мастер-краснодеревщик, работал в отделочном цехе мебельной фабрики.

Были заработки. Были премии. Были и приработки, если случалась нужда. А теперь, когда Михала не стало, все заботы о благополучии семьи легли на плечи Кристины. Все заботы. И вся ответственность!

Как им с Зосей жить дальше? Сколько она, Кристина, над этим передумала. Поступить на работу? Но какая профессия у нее? Домохозяйка! Жена своего мужа.

Правда, она умела шить – обшивала Зосю, себя и даже Михала. Особенно ей удавалось детское. Из старых платьев своих, из старых костюмов Михала она шила Зосе такие платьица и пальтишки, что другие матери только ахали.

Но ведь это не было настоящей профессией. Кристина знала: поступи она на фабрику или в мастерскую, посадят ее на простые операции: строчить карманы, втачивать рукава… Сможет этим она обеспечить себя и Зосю? (Зосю, главное – Зосю!) Разве сможет она заработать столько, чтобы Зося, как при Михале, не нуждалась ни в чем?!

Эти мысли не давали покоя Кристине. Распродав, что было возможно, из мебели, из вещей, добавив к этому кое-какие сбережения, Кристина вложила все это в «дело» – сняла небольшое помещение, открыла в нем не то магазин, не то мастерскую детской одежды. Работали в мастерской она и Зося.

Но прибылей мастерская пока что почти и не приносила. Слишком много разнообразных детских вещей было в государственных магазинах, значит, вещи Кристины должны были быть оригинальнее. И дешевле. Выдержать эти условия оказалось совсем нелегко. А ведь на этом строились все ее расчеты – зыбкие, ненадежные, расчеты.

«Несколько месяцев назад я потеряла моего любимого мужа Михала, – писала Кристина, – и теперь должна справляться с жизнью одна. А ведь это совсем иное дело – тянуть воз жизни вдвоем или одной. Тем более что я должна работать не только на себя, но и на Зосю, потому что хочу ее вывести в люди, дать ей возможность закончить институт, дать верный хлеб в руки. На это я должна зарабатывать своим трудом, потому что богатством никаким не владею… Чтобы я могла справляться со своими обязанностями, рабочий день мой должен продолжаться не двенадцать, а, наверное, все двадцать четыре часа…»

Подумав, Кристина вычеркнула последнюю фразу. К чему жалобы? Это только ее заботы, ее дела.

«Я ничего не скрываю перед Зосей, ни в чем не ограничиваю ее, да и не могу ограничивать. Зося взрослая, совершеннолетняя. Но когда она слышит о вас, когда ей напоминают о вас, Зося так расстраивается, что перестает учиться – каждое напоминание о вас причиняет ей боль. Ваше письмо, которое Зося услыхала по радио, оказалось для нее очень тяжелым переживанием…»

Это была сущая правда.

Они только что пообедали с Зосей. Кристина мыла на кухне посуду, а Зося в комнате готовилась к лекциям. Тихо было в квартире. С тех пор как не стало Михала, у них всегда было тихо. Из репродуктора слышалась негромкая музыка – она не мешала Зосе.

Лилась из крана вода, Кристина полоскала тарелки. И не заметила, как прекратилась музыка, – что-то объявил диктор.

Она завернула кран и, ставя сушить тарелки, услышала вдруг торопливые шаги. Дверь распахнулась. На пороге стояла Зося. Взглянув на нее, Кристина поняла: что-то произошло!

– Что?! – с испугом воскликнула она.

– Нет, нет… ничего, мамуся… – сказала Зося. Но Кристина видела: губы у Зоси белые и слова она выговаривает с трудом, будто промерзла так, что не попадает зуб на зуб.

– Нет, нет… ничего, мамуся. Только кто-то там… по радио разыскивает… мой номер… тот, что у меня на руке…

Как была, в забрызганном фартуке, Кристина бросилась к репродуктору.

Голос диктора действительно повторял Зосин номер: «77362», «77362»…

Сперва в ушах у Кристины, заглушая все остальное, звучал только этот номер: 77362…

Потом в ее сознании прорвались слова:

«Катерина Романовна Климушина, проживающая в Советском Союзе, в Белоруссии, в городе Оцке, разыскивает свою дочь Татьяну, утерянную в Освенциме, с освенцимским номером на руке… Слушайте, слушайте! Передаем письмо Климушиной…»

Все было правильно. Все сходилось! Закрыв глаза, Кристина присела на краешек дивана. А Зося стояла у репродуктора, вполоборота к ней, так, что Кристина не могла видеть ее лицо.

Наконец он замолк, этот голос. И в комнате наступила тишина – такая, что Кристина вдруг испугалась этой тишины. Она открыла глаза и встретилась взглядом с Зосей. И поняла: Зося уже догадалась обо всем. Но и догадавшись еще не верит, еще надеется…

– Мамуся, а в лагере так бывало, чтобы разным детям выкалывали одни и те же номера? – осторожно спросила Зося.

Кристина молчала. Что могла ответить она? Случилось! Случилось непоправимое…

– Те, кто выкалывал, ведь могли ошибиться, правда?! – настаивала Зося. Она глядела на мать такими ясными, чистыми глазами. И такая была в них готовность верить. Всему! Всему, что бы ни сказала она, Кристина.

Не в силах вынести эту муку, Кристина уронила голову на сжатые кулаки. «Матка бозка! За что ты так караешь меня!»

«…Ваше письмо, которое Зося услыхала по радио, оказалось для нее очень тяжелым переживанием», – писала Кристина.

«Я ее понимаю. Прошу и вас понять. Сколько Зося помнит себя после лагеря, столько же помнит и меня. И естественно, что до той минуты, когда она по радио услыхала ваше письмо, Зося была убеждена, что я ее мать. Я – и никто другой. С этим ничего не поделаешь. Не стану скрывать от вас, что и теперь, зная все, Зося своею матерью по-прежнему считает меня…»

И здесь Кристина не кривила душой. Зося действительно не хотела говорить о Климушиных, не хотела слышать о них. Держалась, старалась держаться так, словно Климушиных не было, нет! И ничего в ее жизни не изменилось…

Кристина вновь перечитала письмо – от первой фразы до последней.

Все было правдой. Все справедливо, так считала она, хотя не могла не видеть, что написанное не оставляет надежды.

Но, может быть, так и лучше: оборвать сразу, не оставляя надежды…

Заключив, как положено, приветствиями и добрыми пожеланиями, она вложила письмо в конверт и, не позволяя себе больше думать о нем, решительно запечатала его.

Глава седьмая
«ТЕРПЕНЬЕ, ТОЛЬКО ТЕРПЕНЬЕ…»

Марыся не появлялась в Освенциме больше недели. Позвонив в Институт судебной экспертизы, Войтецкий узнал, что она давно сфотографировала свой номер и получила на руки фотографию. Пятерка! Пятерка, не тройка, была в середине номера.

Казимиру очень хотелось увидеть Марысю. Однако он не решался ей звонить. Знал по опыту: бывают такие обстоятельства, когда человеку лучше остаться одному. Пережить в одиночку то, что выпало ему пережить.

Ничем он не мог помочь Марысе. Только ждал ее с нетерпением.

И однажды она приехала.

Закончив дела в музее, Войтецкий сидел в своей рабочей комнате. В черновую тетрадь он записывал разговор с Кристиной – впечатления от встречи с ней.

Это был еще один неизвестный ему доселе, неожиданный поворот той темы, что постоянно владела его мыслями.

На дворе бушевал ветер. Качались фонари за окном, тени их скользили по комнате.

Казимир зажег свет, задернул занавески. Поставил на плитку чайник. В дверь постучали.

– Проше! – откликнулся он, думая, что это кто-нибудь из задержавшихся сотрудников. – Проше, – повторил Казимир и, вспомнив, что защелкнул за собою замок, встал, отпер двери.

За дверью стояла Марыся. Замерзшая, посиневшая.

В коричневой шубке, в шапочке с козырьком – такие входили в моду – она выглядела, как с журнальной картинки. Но Казимир знал: мех на шубке искусственный, дешевый и, скорее всего, не греет. Знал, что шубку эту Марыся сотворила себе сама. И шапочку – тоже. Они с подругой, у которой живет Марыся, шили все себе сами. Задешево, но упорно следуя моде.

Помогая снять шубку, Казимир заметил, что Марысю бьет озноб.

– Замерзла? Садись к батарее поближе. Хочешь чаю? – Он был так обрадован, что видит ее наконец.

Казимир заварил покрепче чай, достал из шкафа стаканы. Налил себе и Марысе чаю, поставил на стол сахарницу.

– Как себя чувствуешь?

– Как рыбак! – грея у батареи руки, мрачно отозвалась Марыся.

Казимир удивленно взглянул на нее.

– Присказка такая. Не знаете? – Она чуть помедлила. – «Откуда идешь?» – «С речки». – «Что там делал?» – «Лещей ловил». – «Много поймал?» – «Ни одного!» – «Как же ты знаешь, что то лещи были?»

Присказка прозвучала невесело. Казимир не смог улыбнуться. Их глаза встретились. Марыся протянула фотографию номера:

– 77562!

– Я знаю, – не глядя на фотографию, сказал Войтецкий.

– Звонили в лабораторию?

– Да! Но и раньше знал это. До фотографии.

– Знали?!

Войтецкий подошел к шкафу, взял с полки тетрадь – последнюю в разделе «Послевоенные судьбы детей Освенцима», – в эту тетрадь он записал сообщение Ступаковой о Зосе. Раскрыл на нужной странице, подал Марысе:

– Читай.

И отошел к окну, став так, чтоб не видеть лица Марыси, – не мог он видеть ее лицо.

Марыся положила тетрадь на стол. Помедлила, видно, обдумывала прочитанное. Спросила:

– Зосю видели?

– Нет. Говорил с ее матерью. Названою…

– Что говорили?! – настойчиво допытывалась Марыся.

– Что? – Казимир добросовестно попытался ей передать разговор с Кристиной.

Ему легко было разговаривать с Марысей. Она была из понятливых – таким не нужно ничего договаривать: схватывают мысль на лету.

– Вот какие казусы выкидывает судьба, Марысенька! – закончил Казимир.

Марыся откликнулась не сразу:

– Вам надо повидать Зосю.

– Думаешь, это чему-нибудь поможет?

– Думаю – да! Зося взрослая. Может сама решать.

Открыв сумку, она достала оттуда пачку писем, положила на стол перед Казимиром.

– Письма Толека. Я привезла их вам… для архива. А теперь вот что думаю: отдайте их Зосе.

– Марыся! Анатолий писал их тебе.

– Мне?! – Она покачала головой. – Он писал их своей сестре – Татьяне. Моего имени нет ни в одном письме. – И повторила настойчиво: – Покажите их Зосе, пан Казимир. Пусть она прочитает эти письма.

Потом, без Марыси, обдумывая ее совет, Войтецкий не мог не согласиться с нею. Он чувствовал: Марыся права. Решать в конечном счете будет Зося-Татьяна. И он не смеет отказываться от этой попытки, он должен предоставить ей возможность решать. Как бы трудно ни оказалось, он должен говорить с Зосей.

«И как бы она ни решила, – думал Казимир, – все равно она должна знать свою историю – историю своей семьи».

К тому же Войтецкий таил надежду, что письма Анатолия, если прочтет их Кристина, – а Кристина прочтет их, он в этом не сомневался, – что письма эти, силу воздействия которых Казимир ощутил на себе, вызовут отклик в душе Кристины, пробьются сквозь то равнодушие, черствость, которыми она, защищаясь, огородила себя.

В письме к Анатолию Войтецкий так описывал свою встречу с Зосей:

«Не буду скрывать от тебя, Анатолий, я очень много думал и переживал перед этой встречей. И таким же нелегким переживанием для меня оказался разговор с Зосей. Для того чтобы ее увидеть, я отправился к пани продекан того факультета, на котором учится Зося, рассказал ей вашу историю.

Пани продекан, женщина немолодая, жизненно опытная, сама мать, приняла все это близко к сердцу. Она помогла мне встретиться с Зосей.

Но прежде я напишу тебе, Анатолий, несколько слов о „детях Освенцима“.

Я глубоко убежден, что каждый одинокий ребенок требует, чтоб его любили, хочет иметь отца и мать. И было очень правильно, когда детей по освобождении из лагеря брали в польские семьи. Не все дети попадали при этом в одинаковые условия, но Зосе повезло. Зосю взяла хорошая семья.

Теперь, познакомившись с ее названой матерью, я с полной убежденностью говорю тебе это.

Не очень давно их семью постигла утрата – умер названый отец Зоси. И почти в то же время дошли до них слухи о ваших поисках.

Ты должен это понять, Анатолий! Названая мать Зоси сломлена этой утратой. И думает, что находится под угрозой другой утраты – своего единственного любимого ребенка.

Надо помнить: у твоей матери есть ты, Анатолий, а у той матери – никого, кроме Зоси. Она боится потерять Зосю, боится, что установление контактов с вашей семьей означает утрату Зоси.

Я хотел бы, чтоб ты это понял, Анатолий, хотя молодому человеку, у которого все еще впереди, не так легко это понять!

Но я все же надеюсь, что ты поймешь, почему мои объяснения с названой матерью Зоси не дали никаких результатов. Они оказались настолько бесполезными, что я не считаю нужным сообщить тебе ее адрес. Если говорить честно, я даже не убежден в том, что мать Зоси, хорошая, повторяю, очень хорошая женщина, отдаст ей твое письмо.

Поэтому я решил поступить иначе. По совету Марыси, не спрашивая тебя, чтобы не оттягивать времени, я решил передать лично Зосе те письма, которые ты писал своей сестре, ошибочно считая, что это Марыся.

Я не знал, насколько понимает русский язык Зося, поэтому мы с Марысей перевели на польский те твои письма, в которых ты рассказываешь историю своей семьи, рассказываешь о том, как тебя разлучили с Зосей и как вы все годы искали ее.

Марыся перепечатала эти письма, а я, встретившись с Зосей в кабинете пани продекан, передал ей письма – оригиналы и перевод. А также фотографию вашей семьи.

Вот как она это приняла…»

Тут Войтецкий прервал письмо. Оказалось совсем непросто описать эту встречу, хоть он и сегодня отчетливо видел перед собою лица, выражение лиц. Мог воспроизвести весь ход разговора в его оттенках, акцентах. Но при этом он опасался, как бы точным описанием не ранить Анатолия. Не посеять в нем недоброго чувства к сестре. И к женщине, которая заменила ей мать.

…Когда Зося вошла, Войтецкий сидел у стола пани продекан, лицом к двери. Поэтому он успел заметить, как несмело приоткрыла дверь Зося. И как несмело она вошла: тоненькая, прямая, вытянувшаяся, как былинка, – кажется, подуй – упадет.

Зачем ее вызывают к пани продекан, Зося не знала, но, видимо, догадывалась.

– День добрый! – сказала она напряженным, звенящим голосом и, выжидая, остановилась у стола, за которым сидела пани продекан. Та познакомила ее с Войтецким.

– Зося, пан приехал из Освенцима. Хочет с тобою говорить…

Зося молча взглянула на Войтецкого, – рука ее была вялой, холодной. И так же молча села в предложенное ей кресло.

Она была очень отлична от Марыси. И внешне и, видимо, внутренне.

Она показалась Войтецкому более спокойной, чем Марыся. Более уравновешенной, но и более впечатлительной, углубленной в свои переживания.

Марыся – буйная голова! Сразу все принимала или же отвергала начисто, не позволяя себе задерживаться на трудном, на том, что причиняло ей боль.

Она умела, может быть, от природы, а может, выработав это в себе, стойко сопротивляться обстоятельствам.

В Марысе ощущалась уверенность человека, который сам принимает решения. И сам отвечает за себя.

А Зося… Зося показалась Войтецкому нежной, нерешительной.

Марыся целиком зависела от своих настроений. И внешний вид ее тоже зависел от ее настроения.

Она могла появиться у Войтецкого в экстрамодном, экстравагантном платье, которое сама, на живую нитку, сшила себе. С замысловатой прической, тщательно сооруженной из неожиданно ставших платиновыми (или серебряными, или седыми) волос. А то приезжала в потрепанных старых брючках и свитерке, с давно не крашенными, остриженными по-мальчишески вихрами…

Зося же… Зося выглядела аккуратной, добропорядочной девушкой из хорошей семьи.

Темно-русые от природы Зосины волосы были слегка взбиты (по моде). Скромное, очень скромное платье, но вполне современных линий. Ничего кричащего не было в ее внешности. Ничего раздражающего, излишнего.

Казимиру подумалось, что по облику Зося много больше подходит к семье Климушиных, чем Марыся. Не случайно он так настойчиво повторял в своих письмах, что Марысю «надо понять»…

Зося напряженно сидела в кресле. Она ждала.

Понимая, что вынужден причинить ей боль, и сам страдая от этого, стремясь как можно точнее и объективнее высказать ей то, что должен был высказать, не, находя для этого точных и емких слов, Войтецкий подал ей конверт с письмами Анатолия.

– Это пишет ваш брат.

И так как Зося не протянула руки за конвертом, положил его на стол перед ней.

– Спасибо! Но это теперь уже ни к чему, – серьезно и грустно сказала Зося. – Они опоздали, эти письма…

– Что пани хочет этим сказать?!

– Только то, что говорю. – Она спокойно и твердо взглянула на Казимира. – Если бы пани Климушина отыскала меня семнадцать… пятнадцать лет назад, когда я нуждалась в ней, так нуждалась… – В голосе ее зазвенели слезы.

Пани продекан беспокойно задвигалась в своем кресле.

– Децко! – гневно воскликнул Казимир. – Как ты можешь так говорить! Что ты знаешь о своей матери?! – Незаслуженность обвинения показалась ему чудовищной. – Ты не смеешь судить свою мать! Разве можешь ты знать, что ей довелось пережить? – Теперь он стоял над Зосей. – Ты думаешь, матери легко отыскать свое дитя, затерявшееся в чужой стране! Малое! Что не может назвать ни имени своего, ни фамилии…

– Не знаю! Не знаю! – повторила упрямо Зося. – Знаю только, что сердце свое не могу делить… – Голос ее сорвался.

Зося сидела, опустив голову.

Войтецкий видел: силы ее на пределе. Он понимал, что Зося боится: выказав интерес к письмам, выказав интерес к той семье, тем самым предать Кристину – свою мать. Боится прибавить к ее боли еще и эту, связанную с ней, Зосей. Боится всего, что могло бы нарушить их отношения с Кристиной.

– Вот что, Зося, – деловито сказал Войтецкий, по опыту зная, что именно деловитость может успокоить и переключить человека в самый трагический момент. – Вот что, Зося! Это письма твоего брата. Моя задача заключалась лишь в том, чтоб их тебе передать. И я передаю. Тебе лично. Ты – взрослый человек. Сама отвечаешь за себя. Можешь не читать эти письма. Можешь сжечь их, разорвать, выбросить. Однако я думаю, нет у тебя на то морального права. В этих письмах история твоей семьи. Прочитав их, подумай: можешь ли ты упрекнуть свою мать в чем-либо. – Он сделал паузу. – По моему мнению, твоя родная семья, Зося, имеет право на самое глубокое сочувствие, уважение…

Зося по-прежнему сидела молча, опустив голову.

– К этому должен добавить следующее, – продолжил Войтецкий. – Русская семья не имеет твоего адреса и не знает твоей фамилии. Я намеренно не сообщил и не сообщу им этого. Это ты сделаешь сама. Или не сделаешь: решать тебе. – И, взглянув на Зосю, добавил гораздо мягче: – Ты не думай, что я не понимаю тебя. Не понимаю твоего отношения к пани Кристине. Она была и осталась для тебя настоящей матерью – ты не можешь этого забыть. И все-таки, все-таки я иначе смотрю на твои контакты с русской семьей. Я считаю, что эти контакты никак не могут повлиять на твое отношение к панн Кристине. В этом я глубоко убежден, Зося. – И повторил, поднимаясь: – Ну вот! Моя роль закончена. Решать – тебе.

«Я не знаю, – писал Анатолию Войтецкий, пересказав свой разговор с Зосей, упустив, однако, из этого разговора многое и оставив лишь то, что он считал главным. – Я не знаю, произвели ли эти мои, сказанные от сердца слова впечатление на Зосю. Но, может быть, надеюсь на это, Зося вместе с названой матерью прочитают письма. А прочитав, поймут многое и захотят установить с вами контакт. Хотя, скажу откровенно, ни я, ни пани продекан не убежден в этом.

Что вам теперь остается, Анатолий? Терпение. Только терпение. Вы знаете, что Татьяна жива. Что ей хорошо у названой матери. На днях я вышлю вам ее фотографию, которую пани продекан обещала передать мне. Мое мнение: больше вы ничего не должны делать. Захочет Татьяна – напишет вам. Захочет – приедет. А уж если нет, то и суда нет, как говорите вы, русские.

В этом письме, Анатолий, не все для твоей матери. Чтоб не сделать ей больно, постарайся возможно лучше объяснить и представить ей отношение Татьяны.

Я и пани продекан высказываем горячую симпатию вашей семье…»