Текст книги "Моргемона (СИ)"

Автор книги: Ирина Орлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)

– Да. Иронично, правда? – они оба натянули поводья, чтобы ехать помедленнее по одной из ещё незастроенных аллей. Кусочек нетронутой природы сохранился тут не просто так: должно быть, его выкупил какой-нибудь купец, что ещё не взялся за застройку. Но, глядя на старинные тисы, Гидра чувствовала себя странно.

«К нему приходили паломники и волшебники», – повторила она мысленно. – «Могла бы и я как-нибудь попытаться обратиться к когда-то жившему здесь лхаму? Драконы – орудие мужчин, а колдовство – женщин, ибо требует не храбрости, но хитрости. Если отец прав, и я трусиха, надо идти своим путём пугливых. Но идти до конца».

– Ваше Диатринство? Могу спросить?

Гидра отвлеклась от своих мыслей. Она кивнула сэру Леммарту, но заметила:

– Давайте сперва спешимся, посидим на набережной.

Искиот тут же спрыгнул с седла рядом с парапетом, возведённым у монаршей части порта. Здесь было совсем немного возов и телег; каменная пристань предназначалась лишь для диатрийских кораблей, а не для торговых барж. Поэтому в тени плакучих ив можно было посидеть спокойно.

Гидра наклонилась к лошадиной шее, чтобы спешиться; и заметила, что сэр Леммарт встал рядом, протянув ей руку.

Не успев ничего подумать, Гидра оперлась о его руку и благополучно слезла с седла. Касание горячей ладони не вызвало в ней ни отторжения, ни страха.

И она невольно раскраснелась.

«Если ты знаешь, что тебя не посмеют тыкать и дёргать, трогать кого-то не так уж неприятно. Даже напротив».

Он постелил ей плащ на каменном парапете, и она села вместе с ним. И напомнила:

– Так что за вопрос?

– Про драконов, – сэр Леммарт посерьёзнел и уставился на пустой причал для монарших судов: в Мелиное не осталось ни одного корабля диатрина или марлорда. А затем вновь перевёл взгляд на Гидру. – Вам же доводилось наблюдать за ними?

– Ну как сказать, – Гидра скрестила пальцы, положив руки на колени. Ветер с реки приятно оглаживал её лицо. – Отец не позволял никому приближаться к их логову. Но если они сами отправлялись полетать, то да. У меня была подзорная труба – я смотрела за их полётом с балкона.

– А зачем они летали?

– Размять крылья, сменить обстановку. Или на охоту.

– На кого?

Лицо Гидры помрачнело, и она кинула на капитана хмурый взгляд. Тот кивнул, не дожидаясь ответа, и наконец задал свой сакральный вопрос:

– Как вы думаете, для них правда важна кровь Кантагара? Они лишь его потомков готовы считать не добычей, а друзьями?

– Думаю, да, – рассеянно ответила диатрисса. – Драконы видят, в чьих руках власть. Они равнодушны к простым людям, пока не голодны. И, возможно, из-за угасания кровей Кантагара больше нет драконьих всадников – драконы терпеливее к марлордам и диатрам лишь потому, что прекрасно понимают, что перед ними правители людей, а не кто-то ещё.

– Но в заветах Кантагара ничего не говорилось об одной только крови, – воодушевлённо отвечал сэр Леммарт. – Сказано, что говорящий с драконом должен сам быть драконом – амбициозным и гордым, но не сумеет превзойти в этом самих хищников. Потому он должен помнить, что пред драконом мал он, словно кот, и хитрость – его оружие. Но главное его отличие от обоих в том, что он ещё и человек, и оставаться им должен до конца. Будучи одновременно и тем, и другим, и третьим, он постигает все грани и мелкого, и великого, и только такие становятся доа.

Вдохновлённые речи капитана рыцаря на Гидру имели обратный эффект. Она понурилась. В книгах всё так и было написано; но какой в них толк, если даже достойнейший из потомков Кантагара, диатр Эвридий, прославленный отвагой и справедливостью, не сумел найти подход ни к одному из драконов? Не иначе как древняя кровь угасла в правителях вместе с Рэ-ей.

– Если вас кто-нибудь подпустит к драконам, то попытайтесь, – рассеянно ответила она. – У моего отца за проникновение в места их гнездования положено свежевание. Даже для самих Гидриаров.

«Он сделал для меня исключение, потому что мне было шесть лет. Он велел отнять только ноготь того пальца, которым я тронула хвост Жемчужного, приняв его за камень. Но он мне ясно показал, как это бывает».

– Ну, может, Лукавый не признает Энгеля, и я ему больше понравлюсь? Всё-таки у меня в роду есть доа, – куртуазно улыбнулся сэр Леммарт.

– Да, конечно, – закатила глаза Гидра. – Скорее небеса падут, чем кому-то не понравится Его Диатринство.

После этой беседы они вновь сели в сёдла и шагом отправились назад к Лорнасу. Необычайное оживление на улицах не спадало. Кто-то предпочитал покинуть город на побережье, ожидая, что сюда могут добраться захватчики; кто-то, наоборот, рисковал, чтобы в будущем стяжать богатство. Экипажи и подводы наполняли улицы, торговые баржи приставали и уходили, и непрерывный поток людей, товара и длинных брёвен не прерывался ни на мгновение.

Герольды на улицах трубили не только о назначении кошки Лесницы придворной охотницей, но и о том, что мечи всей Рэйки скоро будут созваны и присоединятся к диатрам. Чуть тише они объявляли о том, что в цепочке Золотых Гор осталось лишь три заставы, что ещё не были взяты врагами из Барраката. Но потом спешно добавляли, что как только драконы Энгеля и марлорда Тавра будут выпущены в небо над противником, это сразу же принесёт победу.

«А может, и нет, и это последнее лето Рэйки», – равнодушно думала Гидра. И поражение, и победа для неё были одинаково дурным исходом, а ожидать плохого она слишком привыкла.

Однако мысль о тигре Мелиное продолжала волновать диатриссу. Плотно поужинав в одиночестве, она села у себя в спальне, снова в неглиже, и достала из сундука свой простенький гримуар.

«Чтобы обратиться к духу какому, подношение собери: благовония ему по нраву, ленту золочёную, волос своих локон, да змееголовника три стебля. Место отыщи от людей далёкое, но духом хоженое, иначе в пустоту взывать будешь. А как отыщешь – умоляй или гневи, токмо гнев не забудь на чужого направить».

– Ну, гневить ещё и духов я, пожалуй, лучше не буду, – рассудила Гидра и посмотрела на отражение своего поджарого тела в стекле. Рассеянный свет свечи превращал её рыжину в золото, скрывал бледность и выгодно очерчивал тени вокруг груди. – Мне бы, напротив, с кем-то подружиться хоть раз в жизни.

Гидра всмотрелась в себя и вернулась к слегка помятым страницам.

«Как я отыщу место духом хоженое? Для этого надо владеть искусством видеть невидимое, притягивать воображаемое, приказывать неподчинимому».

Она вздохнула и решила, что попробует колдовство Тамры. И стала воображать себе, что теперь, поздним вечером, Лаванде приспичит принести ей чай с мятой. И что вот сейчас скрипнет дверь, и она зайдёт, заспанная, и скажет: «Простите, Ваше Диатринство, я забыла, что вы велели подать чаю, потому что сэр Леммарт рассказывал слишком смешные истории». Но как бы старательно она ни морщила лоб, до глубокой ночи ничего так и не произошло.

Только она собралась спать, как из-за окна вновь раздался сверхъестественный рокот козодоя. Уставшая, Гидра улеглась на свою постель в алькове и поглядела на сонную Лесницу в углу.

«Хоть бы она поймала этого крикуна, что ли», – исступлённо подумала диатрисса и немного подпихнула кошку ногой.

Но та даже не собиралась вставать. Она сонно облизнула лапу, которой затем провела по своей мордочке. Поэтому Гидре ничего не оставалось, кроме как лечь и уснуть, прикрыв голову подушкой.

5. Мелинойская комедия

Из-за долгого сна диатриссы завтрак был во время полдника. Состоялся он на балконе, под навесом от солнца, в присутствии обеих фрейлин. Девушки были, как всегда, милы и умеренны в еде, а Гидра начала день с отменной порции сахарного лунновира, на западе известного как лукума.

Аврора с улыбкой наблюдала за диатриссой, но лицо её омрачилось, когда она заговорила:

– Ваше Диатринство. Не хочу вас расстраивать поутру, но новости тревожные. Похоже, пока враг бесчинствует на границах, наши воины никак не соберутся под единым знаменем. Становится как-то неуютно на побережье, не находите?

– Угум, – отвечала Гидра, не прекращая жевать.

– Конечно, они не позволят барракитам пройти так далеко до нашего побережья. Хотя между нами и границей почти нет ничего толком – ни городов, ни укреплений, только лес…

– Угум.

– Думаю, Энгель очень волнуется за нас, поэтому он постарается быстро решить этот вопрос. Я недавно спрашивала в магистрате, и они уверили меня, что для нашего сообщения с диатрином будут выделены гонцы и почтовые ласточки. Как вы смотрите на то, чтобы написать ему какое-нибудь письмо поддержки? – и она так очаровательно улыбнулась, что Гидра по привычке ответила «угум», но потом дожевала свой лунновир и исправилась:

– Вообще-то я, честно сказать, ужасно косноязычна в письме. Может, ты напишешь? А я, ну, подпишу…

Лаванда подняла бровь, многозначительно глядя на диатриссу, но, конечно, ничего не сказала. Не ей было рассуждать о том, что супружеские отношения не должны быть такими. А Аврора со своим неискоренимым человеколюбием всплеснула руками и воскликнула:

– О, замечательная мысль, это будет коллективное письмо! Он ведь так любит Мелиной, и мы напишем ему всем Лорнасом. Получится очень мило!

«Чтобы испортить какую-нибудь вещь, надо кинуть её в грязь. Чтобы превратить какую-нибудь глупость в нечто доброе и совершенное, надо просто предложить это Авроре», – про себя посмеялась Гидра. – «Она даст фору всем монашкам с их проповедями о любви к ближнему своему».

Разумеется, Гидра даже не читала то, что насочиняли домочадцы – в основном Аврора – потому что ей страсть как хотелось заняться чем-нибудь интересным. Она вспомнила, что иные марлорды приглашали в свои замки бардов, шутов, а то и целые театры. И поэтому спросила у камергера Леона, есть ли в городе какой-нибудь театр, который можно было бы позвать увеселения ради.

– Не слышал о таком, – ответил пожилой камергер опасливо. – Мелиной привлекает купцов, авантюристов, ремесленников, охотников, даже мелкую знать, но мне нигде не попадалась новость о том, чтобы у нас открывался какой-либо театр. Город ещё не настолько обустроен.

– Тогда я объявляю следующий приказ: пускай в Лорнас прибудет театр, лучший из тех, кто не побоится приехать в Мелиной, и мы уплатим ему тысячу…

– Бронзовых рьотов, – поспешил закончить за неё Леон Паррасель и посмотрел жалобно. – Этого точно будет достаточно, Ваше Диатринство!

Она посмотрела на него внимательно, но согласно кивнула.

– А ещё пусть будет так, – продолжала она. – Поскольку у нас в Лорнасе ни барда, ни шута нет, и на свадьбу их привозили из Рааля, то… я объявляю конкурс на лучшего барда или шута! Пускай приходят ко двору, и, если мне понравится, будем тоже платить им жалованье. Да?

Камергер глядел на неё в сомнениях.

– Ну вы же не хотите сказать мне, что диатриссе не позволено нанять шута? – возмутилась Гидра.

– Что вы, конечно, позволено, – пробормотал Леон Паррасель. – Но ежели поразмыслить, может, в разгар грядущей войны не стоит ставить на жалованье незнакомцев? Мало ли, окажется вражеским лазутчиком, да и лишних денег в казне нет, ведь лучше обеспечить замок продовольствием, чем каким-нибудь мимом…

– Точно, мимы! – воскликнула Гидра и замахала рукой, будто не слышала его. – Включите в этот список мимов.

И поскакала дальше по Лорнасу, зная одно: пока война идёт, она живёт. И жизнь эта, пусть и короткая, должна была подарить ей всё, чего не давало скованное страхами детство и отрочество.

После этого она гуляла в замковом саду вместе с Лесницей и наткнулась на другую кошку, рыжую в полоску, будто маленький тигр. Гидра велела кухарке накормить незнакомую кошку. За этим последовал новый, как всегда, восхитительный приказ диатриссы: кормить любых кошек, что явятся к кухне Лорнаса.

«Если кот – это единственный дракон, дозволенный женщине, то у меня будет много драконов».

После этого Гидра хотела вновь выехать в город, но с непривычки бёдра ещё ныли после вчерашней конной прогулки с сэром Леммартом. И поэтому она ограничилась тем, что расположилась в саду с одной из книг о преданиях Мелиноя.

Лаванда сидела рядом, обмахивая её большим опахалом из павлиньих перьев, чтобы диатриссе в открытом сари нежного мятного цвета не пришлось страдать от приставучих слепней. И Гидра читала. Она узнала немало интересного о тисовых тиграх, что когда-то жили на берегах Тиванды, и нашла, что, по преданию, Мелиной ещё бродит по городу, принимая то тигровое, то людское обличие, а то и сочетая их ужасным и прекрасным образом. И что всякий увидевший его пугается насмерть. И что в местах смерти последних детей Мелиноя выросли особые цветы: лилигрисы. Судя по изображению, это были маленькие, но нарядные фиалки, белые с чётко различимым рисунком синих полос.

– А лилигрисы правда растут в окрестностях Мелиноя? – спросила Гидра у своей фрейлины.

Лаванда вздрогнула и повернулась к ней. Оказывается, всё это время она таращилась на то, как капитан Леммарт принимает вечерний караул на замковой стене.

– Не знаю… – рассеянно ответила она, явно не расслышав вопроса.

Но Гидра тоже стала смотреть, как иксиоты расходятся, отдав друг другу честь. Бравые солдаты в блестящей чешуйчатой броне, широких наплечниках и длинных белых плащах имели некий шарм. Хотя раньше мужчины в доспехах внушали Гидре страх, под командованием куртуазного сэра Леммарта на них хотелось смотреть, не отрываясь.

Так они и сидели обе, глядя, как капитан иксиотов пылает в свете закатного солнца, словно помазанник Ирпала. Он смеялся о чём-то с одним из дозорных и улыбался своей белоснежной улыбкой покорителя сердец.

Наконец Гидра нашла в себе силы отвлечься от этого зрелища и постучала ногтями по книге. Лаванда в ответ ойкнула и продолжила обмахивать её опахалом.

– Как сэр Леммарт стал капитаном иксиотов? – спросила Гидра. – Он довольно молод.

– На самом деле иксиотами командует сэр Арбальд, Леммарт поставлен здесь временно, пока капитан отсутствует. Но при этом он единственный, кто может одолеть диатрина Энгеля на поединке, – с едва сдерживаемым придыханием ответила Лаванда. Её золотистые волосы, как всегда, были по-девичьи рассыпаны по плечам, следуя не столько столичной, сколько новой мелинойской моде. – Они друзья детства.

«Ах, ну это всё объясняет», – подумала Гидра, хотя и не смогла скрыть от себя, что тоже восхищена им.

Она вернулась к себе, когда уже стемнело. Растущий месяц показался за окном. По спальне разлилась ночная прохлада, и синие тени легли на ковёр.

Гидра легко справлялась с сари самостоятельно и поэтому предпочитала раздеваться одна, не привлекая к этому делу фрейлин. Она сняла заколку, которой закрепляла на затылке две передних пряди. Откинула паллу сари, выбираясь из своей одежды, и вдруг увидела серую тушку на подоконнике.

Это был козодой. Цвета обычного серого гранита. Немного непропорциональная птица с большой головой была задушена и аккуратно положена прямо на виду, под самым окном.

– О-о, Лесница решила отработать своё жалованье, – сообщила Гидра вышивке Бархатца.

Она брезгливо взяла мёртвую птицу, выдернула себе пару перьев на будущее и выкинула за окно. И только потом вспомнила, что это удачно совпало с её вчерашними экзерсисами над магией.

«Я подумала, глядя на неё, что следует поймать козодоя», – наморщила лоб диатрисса. – «Но ведь она могла его и просто так поймать, не слушая моих мыслей. Хотя вероятность успеха важна. Нельзя загадать то, что не может произойти ни при каких обстоятельствах, если только ты не крайне могущественный маг. А вот если загадать то, что теоретически может случиться… Всё-таки кошка куда вероятнее отправится на охоту за орущей под окном птицей, чем Лаванда вспомнит принести мой вечерний мятный чай».

Мятный чай с пустырником не особенно помогал Гидре заснуть. Но ей это нравилось как часть некоего вечернего ритуала.

Она легла в постель без ночной сорочки, натянула одеяло до подбородка, и погрузилась в омут своих страхов.

«Что будет, когда диатрин вернётся? А вдруг мы проиграем войну, и барракиты нас всех угонят в плен? Или диатрин умрёт, а меня отдадут в ирпальский монастырь? Или, не дай Великая Мать, вернут семье, если докажут, что брачная ночь не состоялась? Почему Аврора так со мной мила, а с остальными бывает даже строга, хотя я всегда даю ей понять, что не уважаю её? И почему сэр Леммарт никогда не забывает мне руку подать – может, он на меня смотрит украдкой?»

Словом, Гидра долго ворочалась и не могла заснуть. А наказанием за все эти мысли был давно знакомый ей кошмар.

Руки отца стискивали её плечи, палач расправлялся с нарушителем, что посмел заглянуть в Пруды. И хотя несчастный до последнего выл, что просто заплутал в горах, с него сняли всю кожу. А потом пальцы Тавра крепко стиснули дрожащую руку Гидры – и палач вонзил острый, как бритва, нож ей под ноготь, и тот оторвался и повис на нити.

Гидра проснулась в холодном поту. Перевернулась на другой бок. Нашла Лесницу и погладила её, дрожа.

«Мне с такими снами не мята нужна», – подумала она. Тепло гладкой шёрстки успокаивало. – «А концентрат мелиссы, пустырника и лаванды в одном отваре. И ещё бы мирра – чтобы поджечь и засыпать, будто у очага Великой Матери, баюкающей богов».

Наутро Гидра была совсем не выспавшейся. Она видела в зеркале жуткую осунувшуюся моргемону с рыжими лохмами. Под глазами залегли синие круги, а щёки совсем впали, будто у больной холерой.

«Я же много ем, я должна становиться красивее!» – расстроилась она и накинула на зеркало одну из ночных рубашек, чтобы не видеть своего лица.

Аврора пришла к ней, как добрая утренняя фея в пастельно-розовом платье с рукавами-фонариками. Она поставила на трюмо перед ней маленькую чашечку кофе и булочку с сахарной пудрой. И спросила заботливо:

– Ваше Диатринство, вы выглядите уставшей. Плохие сны?

– Да, – пробурчала Гидра и позволила ей начать себя причёсывать.

– В войну неспокойно спится, – вздохнула фрейлина. Мягкая ворсистая щётка в её руках не дёргала волосинки и совсем не доставляла Гидре неудобств.

– Для меня, выходит, всегда война.

Руки Авроры замерли. И она промолвила тихонько:

– Если вас всю жизнь мучают кошмары, неужели вам не выписали какое-нибудь лекарство для сна?

– Кто, мать? Она считала, это всё от безделья.

– Врач вашего семейства.

– А, он говорил мне, что это от истерик и злобности нрава. Злоба скапливается внутри и распирает череп, – фыркнула Гидра.

– Но вы не злобная.

Гидра фыркнула ещё раз.

– Да ладно.

Однако Аврора настаивала:

– В центральном квартале есть врач, прославленный доктор Спарг, который получает жалование от диатрина. Мы пригласим его, и он поможет вам справиться с бессонницей. Легко называть человека злым, если он не высыпается всю жизнь! Не каждый сумел бы при этом держать лицо!

«Она это всерьёз?» – Гидра недоверчиво покосилась на руки Авроры. – «Действительно не считает меня балованной марлордской моргемоной?»

– Ну… – растерянно протянула она, но фрейлина пресекла все возражения на корню:

– Я пошлю за врачом. Не волнуйтесь, он не посмеет разглашать ничего о вас! Энгель доверяет ему. Он специально взял его на жалованье перед свадьбой, чтобы вы имели доступ к должному лечению.

Гидра почувствовала себя странно. «Ничего удивительного, что им всем сейчас нужна живая диатрисса», – подумала она неуверенно. – «Им это просто выгодно».

Вызванный из города доктор Спарг оказался средних лет умельцем из числа тех, что не боялись орудовать скальпелем и одновременно серьёзно воспринимали сглазы и порчи. При виде Гидры он изумлённо поднял брови: несомненно, он повидал немало больных, но не знал, что таких выдают замуж.

Он сказал, что Гидре следует немедленно озаботиться состоянием своего здоровья, много есть и гулять на свежем воздухе, и, разумеется, давать себе здоровый сон. А для этого он предложил ей пить снотворное из слёз синицы, редкого вида росы с определённых растений. Иначе, предостерёг он, Гидре не дожить до двадцатилетия, потому что слабое тело подвержено любой заразе, и к тому же не сможет зачать ребёнка. А если сможет, то, разумеется, погибнет.

Гидра пропустила всё мимо ушей, кроме слёз синицы. Она велела Леону достать ей такое лекарство и заодно спросила у старого камергера, не знает ли тот, где в городе есть лилигрисы.

Тот сказал ей, что, определённо, лилигрисов было много на руинах Мелиноя. Но из-за поверья среди местных, что эти цветы приносят несчастья, их совсем не осталось в черте города – только если где-то в ещё незастроенных зарослях.

Гидра решила поискать эти цветы. Её не оставляло желание найти «место, духами хоженое», и потому она вознамерилась поездить по городу. Но чуть позже – в тот день у неё совершенно не было ни на что сил. Поэтому она не покидала пределов замка и просто устроилась поудобнее в библиотеке, где стала листать и другие книги о саваймах.

Образ тигра Мелиноя вновь интриговал её. Бесшумно бродящий по руинам, он был непредсказуем. Мог растерзать заплутавшего путника и бросить в поросль лилигрисов, будто мстя за своих детей. А мог соблазнить деву и оставить ей уродливых бастардов. Что бы он ни делал, он всегда пытался навредить потомкам Кантагара и их подданным, чтобы напомнить, как им досталась эта земля.

«Но, поскольку на побережье остались лишь редкие и весьма тёмные деревушки, было бы странно ожидать от них другого», – размышляла Гидра, проводя пальцами по изображению беловолосого мужчины с холодным взглядом и полосатыми одеждами. – «Тем не менее, мне хочется верить, что хотя бы часть из этого правда. Ведь если так, то я бы рискнула наладить с ним отношения, разделив с ним ненависть к диатрам и всей Рэйке. А если его цель – это низвести всё до поросших плющами безлюдных руин, то мне даже возразить нечего».

Лишь единожды тигр Мелиной, говорят, не добился внимания девы. То была известная странствующая певица, простых кровей, но прекрасная, как весенний рассвет. Её локоны цвета старинного золота увлекли взгляд лхама-тигра, а нежный голос заворожил его чуткий слух. Но она не поняла, что перед нею дух. И столь невозмутимо отказала ему, что Мелиной остался обескуражен и задумчив.

«Прямо как та певица, за которой ухлёстывал отец, когда мать была отягощена мной. Похоже, легенда написана в те же года, так что это может и правда быть она», – подумала Гидра иронично. – «О ней, как говорила Пиния, слагали песни, но лишь она могла спеть их так, чтобы усладить любого зрителя. Ею болели лорды и марлорды, пока её не убили жестоко, в собственной постели. Как же её звали…?»

От размышлений её отвлёк громкий мявк за окном. Она отложила книгу, подошла к окну и, перегнувшись через широкий подоконник, всмотрелась в три маленьких фигурки снаружи.

Это были кошки. Одной из них была трёхцветная Лесница, второй – недавняя рыжая гостья, а третья – чёрная с белыми пальчиками на лапках.

И каждая из них держала в зубах пучки трав, будто мышей.

– Что… что? – Гидра остолбенела и, не отрывая от них глаз, открыла окно.

Лесница деловито запрыгнула на подоконник и положила перед хозяйкой пучок ароматной фиолетовой лаванды. Остальные две кошки повторили за ней: у одной была мелисса, у второй пустырник. Но уличные сразу же спрыгнули назад, а Лесница, моргнув своими зелёно-жёлтыми глазами, внимательно посмотрела на Гидру.

– Э-э… спасибо, – сказала Гидра и ещё раз потёрла веки, чтобы убедиться, что не спит. Кошки нередко приносили своим хозяевам мышей, но определённую траву?

«Это то, из чего можно сделать успокоительный отвар. Но кошки разве могут знать, что именно этим мне можно попробовать помочь?»

– Мр-р, – тихонько сказала Лесница и выскочила обратно.

Три вполне прилично сложенных пучка ароматных трав остались лежать перед Гидрой. Та никак не могла прийти в себя.

«Да разве они стали бы подыскивать мне лекарства ни с того ни с сего!» – дошло до Гидры. – «Я ведь думала об этом, когда гладила Лесницу ночью. Я представила, что у меня есть то, из чего делают отвар. А она это принесла. Не мирру, потому что как кошки потащат мирру? Но траву – да! И с козодоем так же! А эти две новенькие… я прикормила их у замковой кухни. И они тоже присоединились к ней в этом деле?»

Гидра сгребла кошачьи подарки в одну связку и уставилась на раскрытые книги о сказках, преданиях и старинных легендах. Читать их дальше не было смысла; наяву стало интереснее.

Впав в глубокую задумчивость, она передала травы на кухню и попросила сделать ей лекарство на ночь. И хотя ей к вечеру уже передали слёзы синицы, она решила сперва попробовать получившийся чай.

Как и ожидалось, толку было мало. Травы всегда были ей как припарка к гангрене.

– Значит, это не сказочные кошки, что решили меня вылечить и принесли волшебную траву, – рассудила диатрисса вышивке Бархатца. – Они сделали то, что я хотела. Потому что я подумала об этом отчётливо и со всем усилием разума.

«Как отец перед драконами».

Восхищённая этой мыслью, она вновь зарылась в свой гримуар.

«Как хочешь – так представляешь. Как будто с очами закрытыми, но воочию. Помни одно: не всякое желание сбудется, лишь то, что может произойти взаправду».

– Именно! – возликовала Гидра. И тут же заволновалась. Могло ли это быть совпадением? Или нет? Сработало бы это на более сложном задании?

Она сунулась в свой альков, но Лесницы дома не было. Эту ночь трёхцветная придворная охотница явно решила провести в компании новых знакомых. Тогда Гидра махнула рукой и вернулась к своим сотни раз перечитанным записям. Ей казалось, что теперь, поняв что-то большее, она увидит иное прочтение наставлений старухи Тамры. Её так захватило это занятие, что она читала до рассвета. И, хотя ничего принципиально нового для себя не вынесла, сердце её теперь горело азартом.

И она, разумеется, толком не поспала, поэтому к утру была совершенно разбита.

Несколько дней Гидра снова бездельничала, приходя в себя. Слёзы синицы действительно оказывали успокаивающее действие. Она пила их за два часа до сна и после этого спала будто бы без сновидений. Но, проснувшись, ощущала некую невысказанную тяжесть. Будто бы ей на самом деле снилось нечто плохое, но память об этом не сохранилась. А в течение дня она ощущала себя вяло и совсем не имела аппетита.

Поэтому пришлось чередовать приём слёз синицы с чаем из лаванды и пустырника, и по прошествии полнолуния в середине сумена, второго лунара лета, Гидра была более-менее в той же форме, что и раньше.

Её не волновали дела Рэйки, но она частенько слышала взволнованные разговоры гвардейцев о том, что, дескать, только спустя три недели армия королевства кое-как выступила навстречу барракитам. А те уже заняли все приграничные форты, выставили на стенах пороховые пушки и вовсю начали добычу на золотых приисках. Диатр Эвридий, вроде как, даже пытался договориться с ними, чтобы те ограничились золотыми шахтами и забирали их, не пытаясь двигаться вглубь Рэйки; но молодые диатрины были возмущены его слабостью и сорвали переговоры.

– Диатрин Энгель так и сказал, – размахивая руками, будто сказитель на сцене, декламировал один из гвардейцев на стене. – «Все мечи и драконы Рэйки выступают против наглых захватчиков. Признать такую силу слабостью – опозорить наших богов и всю нашу страну!»

– И правильно он сказал, – горячо кивал второй гвардеец. – Какие-то старатели, жадные до набитых кошельков, и их жалкое оружие; что они сделают, когда пороховые склады займутся огнём?

– Диатрин Энгель – истинный правитель Рэйки! Диатру Эвридию пора на покой, ежели он решил продать наши горы врагу.

– Твои слова – да богам бы в уши, они бы дали Энгелю родиться раньше Эвана, и был бы то владыка, прославленный в веках…

«Балаболы», – думала Гидра, проходя мимо. – «Страна три недели не могла собраться, чтобы дать отпор врагу, который уже вовсю орудует в золотых приисках. Реши они вместо этого пройти дальше, до Мелиноя, давно бы уже висели над Лорнасом барракатские флаги с кривыми мечами. А они ещё рассуждают о каком-то величии».

Но самой Гидре тоже пришлось несладко. У неё наступили женские дни, от которых она всякий раз корчилась в своей постели, будто раздавленный дождевой червь. Это измотало её окончательно, и к концу сумена она вообще перестала снимать ночную рубашку со своего зеркала: лицо, что смотрело на неё оттуда, напугало бы даже моргемон.

Чтобы пережить тяжёлое время, Гидра вновь пыталась погрузиться в чтение. Городские легенды были искрой, что согревала её в пустоши затянувшейся боли. Но ещё любопытнее оказалось письмо, что пришло ей с фронта.

Это было послание от наследного диатрина Эвана.

«Диатрисса,

Не хочу писать вам формальные приветствия. Догадываюсь, что ваше солнце даже не вспоминал о вас. Но сам я не раз задумывался о том, как вы остались в одиночестве в Мелиное.

Не сочтите это письмо за непристойность; мною движет лишь желание помочь вам, поскольку я слишком хорошо знаю брата. Похоже, он невзлюбил вас, если простите мне подобное наблюдение. Поэтому я вместо него хочу заметить: вам нет нужды до последнего исполнять долг марледи Мелиноя и оставаться в городе, который столь уязвим к нападению. Прошу, рассмотрите возможность уехать в Рааль. Я лично походатайствую за то, чтобы ваша жизнь была вольной и приятной на острове Дорг.

Лишь дайте мне знать.

С уважением,

Диатрин Эван».

Гидра была удивлена, и от изумления даже немного отступили боли. Она немедля начертала ответ:

«Диатрин,

Я очень тронута вашим вниманием. Тем не менее, прошу не волноваться обо мне. Я уверена, враг не дойдёт до Мелиноя, а если и дойдёт, то…»

«Мне всё равно? Или “так будет даже лучше”? Нет, я всё-таки общаюсь с диатрином Рэйки».

«…то благодаря гвардии иксиотов у нас будет время сориентироваться и отплыть на острова.

Спасибо за то, что помните обо мне. Действительно, не в обиду вашему брату, но наши отношения сложиться не успели. Наслышанная о его доброте и благородстве я, безусловно, виню лишь себя: должно быть, это злоба распирает мне череп.

Берегите себя и не волнуйтесь обо мне. Мелиной на удивление радушный город, в котором мне гораздо приятнее, чем дома.

Буду рада вашему ответу.

С уважением,

Диатрисса Ландрагора».

Гидра даже думать не хотела о том, чтобы вновь видеться с диатрис Монифой. Королева показалась ей высокомерной, заносчивой женщиной, что не привечала ни свою невестку, ни свою незаконорождённую племянницу. А уважать и терпеть её всё равно пришлось бы.

Отослав письмо, Гидра вернулась в свою постель, где ей предстояло провести ещё несколько дней.

Однако домочадцы решили порадовать хилую диатриссу. Когда ей наконец полегчало – то был грозовой, но приятно-прохладный день – все собрались в трапезном зале, и Леон Паррасель торжественно презентовал Гидре лягушачьи бёдрышки.