Текст книги "Попаданка: Кружева для Инквизитора, или Гламур в Лаптях (СИ)"

Автор книги: Инесса Голд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 15
Тайная комната

Сумерки опустились на город, как плотное шерстяное одеяло. Самое время для темных дел, заговоров и распродаж элитного белья.

У входа в наш погреб, который раньше служил усыпальницей для репы, стоял Кузьмич. Он был трезв, чисто выбрит и серьезен, как часовой у Мавзолея. В руках он сжимал оглоблю, перехваченную посередине, словно посох всевластия.

Я наблюдала за ним через щель в ставнях.

К калитке, крадучись вдоль забора, подошли три фигуры. Они были закутаны в платки так плотно, что напоминали шпионов-матрешек под прикрытием. Видны были только носы, покрасневшие от вечерней прохлады, и бегающие глаза.

– Стоять! – гаркнул Кузьмич, преграждая путь оглоблей. – Куды?

Фигуры испуганно сбились в кучу. Одна из них, самая дородная, выступила вперед.

– Мы… это… – зашептала она, оглядываясь по сторонам. – Нам назначено.

– Пароль? – Кузьмич был неумолим.

Женщина замялась. Произносить такое вслух приличному человеку было, видимо, физически больно.

– К-кружева… – выдавила она, краснея. – Кружева правят бал.

Отец медленно, с достоинством опустил оглоблю.

– Проходите. Ноги вытирать. Руками ничего не трогать, если денег нет. И не дышать на товар чесноком.

Шпионки юркнули в приоткрытую дверь подвала.

– Работаем, – скомандовала я Жаку и Дуняше.

* * *

Если театр начинается с вешалки, то наш бутик начинался с культурного шока.

Мы спускались по скрипучей лестнице следом за гостьями. Запах сырости и плесени, вечный спутник подземелий, был безжалостно убит смесью лаванды, сушеной мяты и дорогих духов (моих личных запасов, которые я берегла как зеницу ока).

Внизу царил полумрак. Жак сжег наш месячный запас свечей, но оно того стоило. Живой огонь плясал на стенах, которые мы задрапировали лоскутным одеялом из остатков тканей. Этот пэчворк-кутюр скрывал кривую кладку и создавал атмосферу цыганского будуара.

Но главным было не это.

В центре, на небольшом возвышении из ящиков, стояли три фигуры.

Кузьмич скрутил их из соломы и палок, но Жак придал им, скажем так, анатомическую достоверность в нужных местах.

На первом манекене алел комплект «Вдова на охоте». Атлас блестел в свете свечей, как свежая кровь.

На втором чернела «Грешная монахиня» – кружево и прозрачные вставки.

На третьем белела «Невинность», которая, судя по крою, невинность потеряла еще на стадии эскиза.

Три гостьи стояли, как соляные столпы.

Это были сливки местного общества. Матрена, жена Мясника – женщина-танк в шелках. Авдотья Петровна, жена Городничего – главная сплетница, похожая на сушеную воблу. И Глафира, молодая жена моего врага Аптекаря – тихая, красивая, с глазами побитой лани.

Авдотья Петровна перекрестилась.

– Господи помилуй… – прошептала она. – Это же… капище!

Я вышла из тени. На мне было мое изумрудное платье, которое работало лучшей рекламой: талия – есть, грудь – на месте, взгляд – победительницы.

Жак встал позади меня, держа бархатную подушечку с булавками так торжественно, словно там лежала корона Российской Империи.

– Дамы, – мой голос был мягким, обволакивающим, как гипноз. – Добро пожаловать в будущее. Оставьте стыд за порогом вместе с галошами. Здесь мы говорим о том, о чем молчат в церкви, но о чем кричат ваши души.

Я подошла к алому комплекту.

– Вы устали от того, что муж засыпает раньше, чем вы успеваете погасить свечу? – я посмотрела прямо на Матрену. Та отвела взгляд, но уши у нее покраснели. – Этот комплект работает лучше кофеина. Он поднимает… настроение. И не только.

– Срам-то какой! – всплеснула руками Авдотья Петровна, но подошла ближе, щурясь. – Тут же всё… открыто! В этом холодно! Продует же все… стратегические места!

– Авдотья Петровна, – я улыбнулась ей как ребенку. – А вам в спальне нужно тепло или жара? Панталоны с начесом – это прекрасно, если вы идете в поход на Северный полюс. Это чехол для танка. А то, что вы видите здесь – это оправа для бриллианта.

Я взяла в руки шортики «Врата Рая» и продемонстрировала их конструкцию. Разрез. Доступ без снятия.

Жена Городничего задохнулась.

– Боже… – просипела она. – Это чтобы… не снимать?

– Это чтобы не тратить время, – пояснила я деловито. – Мужчины ценят логистику. Зачем создавать препятствия там, где должен быть зеленый свет?

Повисла тишина. Женщины переваривали информацию. В их головах рушились устои Домостроя.

Первой сдалась Матрена. Она была женщиной действия.

– А ну-ка, – она шагнула вперед, срывая с себя платок. – Покажь, как эта сбруя работает. А то у меня грудь после пятого ребенка… приуныла. Сможет поднять?

– Эта конструкция поднимет даже «Титаник», – заверила я. – Жак, ширму!

Мы увели Матрену за перегородку.

Оттуда доносилось кряхтение, треск ткани и команды Жака: «Вдохните, мадам! Еще! Не дышать!».

Через минуту Матрена вышла.

Она осталась в нижней сорочке, но поверх нее был надет лиф «Императрица».

Эффект был бомбическим. Гравитация, которая годами тянула её внушительные достоинства к поясу, была побеждена и унижена. Грудь стояла высоко, гордо и дерзко. Появилась талия. Осанка выпрямилась сама собой – с таким весом на такой высоте сутулиться было невозможно.

Матрена подошла к осколку зеркала. Она коснулась своего отражения дрожащей рукой.

– Я… – её голос дрогнул. – Я как в молодости. До свадьбы. Я и забыла, что я… такая.

В её глазах стояли слезы. Не от боли (хотя китовый ус – это не спа), а от восторга узнавания самой себя.

Это был переломный момент.

– Мне тоже! – взвизгнула Авдотья Петровна, забыв про стыд. – А черное есть на мой размер?

– И мне! – вторила ей Матрена. – Я беру два! И трусы эти… с дыркой! Пусть подавится своей газетой, старый хрыч!

Началась свалка. Жак бегал с сантиметром, Дуняша заворачивала покупки, я только успевала подставлять кошель под монеты.

В стороне осталась только одна.

Глафира, жена Аптекаря.

Она стояла в тени, прижимая руки к груди, и смотрела на комплект «Грешная монахиня» – черный, с кружевом, самый откровенный из всех.

Я подошла к ней.

– Вам нравится?

Она вздрогнула и посмотрела на меня глазами затравленного зверька.

– Модест… – прошептала она. – Он меня не видит. Он считает только деньги и кормит своих пиявок. Я для него – пустое место. Он говорит, что я… скучная.

В её голосе было столько боли, что мне захотелось лично придушить этого очкастого упыря.

– Вы не скучная, Глафира, – твердо сказала я. – Вы – нераскрытая книга. А ваш муж просто забыл алфавит.

Я сняла с манекена черный комплект.

– Возьмите это.

– О нет, я не смогу… это слишком дорого…

– Для вас – скидка. Это инвестиция в семейное счастье. Или в вашу свободу. Когда вы наденете это, Глафира, вы увидите себя другой. И он увидит. А если нет… то найдется тот, кто увидит.

В ее глазах мелькнул огонек. Мстительный, женский огонек.

– Давайте, – выдохнула она. – Самое развратное. Чтоб его удар хватил.

Я с наслаждением упаковала кружево.

«Вот это троянский конь, – подумала я. – Аптекарь либо умрет от инфаркта, либо сойдет с ума от счастья. В любом случае, ему будет не до конкуренции со мной».

* * *

Через час подвал опустел.

Дамы уходили, пряча свертки под широкими юбками и плащами, но их походка изменилась. Они шли так, словно несли государственную тайну.

Мы сидели на ящиках, уставшие, но богатые.

– Мы сделали это, – выдохнул Жак, разминая пальцы.

– Мы порвали рынок, – кивнула я.

Я взяла свечу и поднялась по лестнице наверх, во двор, чтобы закрыть ворота.

Ночь была звездной и холодной. Ветер шумел в кронах деревьев.

Я вдохнула свежий воздух и уже собиралась задвинуть засов, как вдруг почувствовала на себе взгляд.

Тяжелый. Холодный. Пробирающий до костей.

Я оглянулась. Двор был пуст. Кузьмич храпел на посту.

Но на заборе, в темноте, что-то шевельнулось.

Силуэт птицы. Ворон? Слишком крупный. И слишком неподвижный.

Птица сидела и смотрела прямо на меня. В лунном свете её глаза блеснули неестественным, льдисто-голубым светом. Тем самым светом, который я видела в кабинете Графа.

– Ты? – прошептала я.

Птица каркнула – звук был похож на треск ломающегося льда – и рассыпалась.

Просто рассыпалась в воздухе облаком снежной пыли, которая медленно осела на забор.

Меня пробила дрожь.

Это был не ворон. Это был магический конструкт. Наблюдатель.

Граф Волконский не просто знал, чем я занимаюсь. Он видел.

– Большой Брат следит за тобой, Вика, – прошептала я в пустоту. – И, кажется, ему нравится шоу.

Я закрыла ворота на засов. Но чувство, что ледяные глаза продолжают смотреть мне в спину, не исчезло. Волк вышел на охоту. И он был ближе, чем я думала.

Глава 16
Леди Элеонора

Утро пахло триумфом и подгорелой кашей.

Я сидела в «офисе» (на единственном целом стуле в кухне), подсчитывая предзаказы. Лист лопуха, на котором я углем вела бухгалтерию, был исписан вдоль и поперек.

– Десять «Императриц». Пять «Грешных монахинь». И, боже мой, тридцать пар трусиков «Врата Рая»! – я подняла глаза на Жака, который в углу в панике кроил остатки черного кружева. – Жак, нам нужно расширять производство. Найми местных баб. Только тех, у кого руки растут из плеч, а не как у Кузьмича – из… настроения.

– Барышня, – Жак вытер пот со лба. – В городе шелк закончился. Даже у Мойши. Я последние шторы у попадьи выкупил. Она думает, я буду шить ризы для дьяконов.

– Ничего, – отмахнулась я. – Когда она увидит нашу новую коллекцию, она поймет, что служить богу можно и в красивом белье.

В этот момент за окном раздался звук, который не вписывался в симфонию деревенского утра. Вместо привычного лая собак и кудахтанья кур послышался цокот копыт по брусчатке (которой во дворе отродясь не было) и шелест дорогих рессор.

Я выглянула в окно.

К нашим покосившимся воротам подкатила карета.

Она была не черной и мрачной, как катафалк Зубова. Она была кремовой, изящной, похожей на пирожное «безе». По бокам ее украшали гирлянды живых цветов – роз и лилий, которые цвели и пахли, несмотря на осень.

– Магия, – констатировала я. – Флористическая. Дорого.

На козлах сидел кучер в напудренном парике, который смотрелся на фоне нашего забора с надписью из трех букв (кто-то из соседских мальчишек постарался) как инопланетянин.

Кузьмич, который мирно грыз яблоко, сидя на лавке, поперхнулся. Яблоко выпало из его рта и покатилось в грязь. Отец попытался спрятать свою верную оглоблю за спину, но она предательски торчала из-под мышки.

Дверца кареты открылась. Из нее выпорхнула – нет, не вышла, а именно выпорхнула – Леди.

Она была рыжей. Огненно-рыжей, с копной волос, уложенных в сложную прическу, напоминающую взрыв на макаронной фабрике, только стильный. Платье на ней было цвета морской волны, закрытое под самое горло, с длинными рукавами и юбкой такой ширины, что в ней можно было спрятать небольшую деревню.

Вокруг нее воздух дрожал, как над асфальтом в жару.

– Элеонора, – прошептала Дуняша, выглядывая из-за моего плеча. – Первая красавица губернии. Маг Огня. Говорят, она взглядом может свечу зажечь.

– Посмотрим, зажжет ли она мой интерес, – хмыкнула я и направилась к выходу.

* * *

Элеонора плыла по двору, не касаясь земли. Точнее, касаясь, но грязь под ее атласными туфельками мгновенно высыхала и превращалась в пыль, разлетающуюся в стороны. Удобная функция. Я бы за такую душу продала.

Кузьмич, вспомнив о долге (и о том, что я обещала лишить его ужина за прокол в обороне), шагнул вперед.

– Стой! – гаркнул он, но голос его дрогнул. – Пароль?

Леди Элеонора остановилась. Она медленно повернула голову. Ее глаза были зелеными, с вертикальными золотистыми искорками. Взгляд – как рентген, только радиоактивный.

Она не сказала ни слова. Просто сделала ленивый жест рукой, изящно поведя пальчиками в воздухе.

– Ай! – взвизгнул Кузьмич и отшвырнул оглоблю.

Деревяшка дымилась.

– Пароль – это мое имя, смерд, – произнесла она голосом, в котором звенели колокольчики и сталь. – Леди Элеонора. Прочь с дороги.

Кузьмич дунул на обожженные пальцы и ретировался в кусты крыжовника.

Элеонора подошла к двери в подвал. Она поморщилась, словно перед ней был вход в общественный туалет на вокзале, но решительно шагнула вниз.

* * *

В «Тайной комнате» Элеонора смотрелась как жар-птица в курятнике. Ее огненная аура конфликтовала с полумраком и запахом лаванды.

Я стояла у импровизированного прилавка, скрестив руки на груди.

– Добро пожаловать, – сказала я, стараясь не щуриться от жара, исходящего от гостьи. – Чем могу служить? Ищете что-то особенное или просто пришли погреться?

Элеонора окинула меня взглядом. Сверху вниз. Медленно. С брезгливостью энтомолога, нашедшего таракана в салате «Цезарь».

– Так вот ты какая, – протянула она. – «Городская сумасшедшая», о которой шепчутся все прачки. Я пришла посмотреть, чем ты дурманишь головы честным женщинам. И мужчинам.

– Я не дурманю, – улыбнулась я. – Я раскрываю потенциал.

– Потенциал? – она фыркнула, и от этого звука одна из свечей вспыхнула ярче. – Я слышала, Александр… Граф Волконский… заходил сюда.

Ага. Вот оно. Шерше ля фам. Или ля мужик.

– Он падок на убогих, – продолжила Элеонора, подходя к манекенам. – Его всегда тянуло всех спасать. Сироток, калек, нищебродок. Видимо, ты вписываешься в его коллекцию.

– Мы с Графом деловые партнеры, – парировала я. – Инвестиции, знаете ли.

Элеонора рассмеялась. Смех был красивым, но злым.

– Партнеры? Не смеши меня. Ты для него – грязь под ногами. Забавная, но грязь.

Она протянула руку в перчатке и коснулась кружева на комплекте «Вдова на охоте».

– Вульгарно, – вынесла она вердикт. – Дешево. Ткань – старье. Швы кривые. Это для портовых девок, а не для леди.

Она развернулась, взмахнув юбкой так, что чуть не снесла манекен.

– Я увидела достаточно. Здесь пахнет плесенью и отчаянием.

Она направилась к выходу.

Я почувствовала, как внутри закипает профессиональная злость. Обижать мой продукт? Моего Жака, который исколол все пальцы? Ну нет.

– Жаль, – бросила я ей в спину. Громко. – Очень жаль.

Элеонора замерла. Любопытство – порок, свойственный всем, даже магам Огня.

– Что «жаль»? – она обернулась через плечо.

– Жаль, что вы уходите так быстро. С вашей… особенностью фигуры этот комплект был бы спасением.

Глаза Элеоноры сузились.

– Особенностью? У меня идеальная фигура.

– Безусловно, – кивнула я. – Если вам нравятся прямые линии. Но это платье… оно дорогое, спору нет. Но оно делает вашу талию шире дюймов на три. Граф, насколько я знаю, любит… изящные силуэты. Песочные часы. А у вас сейчас… ну, скажем так, колонна. Дорическая.

Удар был запрещенным. Удар был низким. Но он попал в цель.

Упоминание Графа и критика внешности сработали как детонатор.

Элеонора развернулась всем корпусом. Воздух вокруг нее раскалился.

– Ты лжешь, – прошипела она. – У меня лучшая корсетная утяжка из столицы!

– Утяжка – это прошлый век, – скучающим тоном ответила я. – Она просто сплющивает. А я предлагаю скульптурирование. Хотите поспорить? Или боитесь, что «портовая тряпка» сядет лучше, чем ваш столичный эксклюзив?

Элеонора смотрела на меня, и в ее глазах я читала борьбу. Гордость кричала «Уходи!», но женская неуверенность шептала «А вдруг?».

– Неси, – бросила она сквозь зубы. – Докажи свою никчемность.

* * *

За ширмой творилась драма.

Жак, бледный от страха и жара (Элеонора фонила теплом, как батарея), помогал Леди расшнуровывать платье.

– Осторожнее! – шипела она. – Если порвешь кружево, я сожгу твои руки!

– Слушаюсь, Ваша Светлость, – лепетал Жак.

Через пять минут шуршания и тяжелых вздохов Элеонора вышла.

Она осталась в нижней рубашке (которая стоила дороже моего дома), но поверх нее был надет наш алый корсет-бюстгальтер.

Я подвела ее к зеркалу.

Элеонора подняла глаза. И застыла.

Магия кроя и китового уса сделала свое дело. Талия, затянутая шнуровкой, стала осиной. Грудь поднялась и оформилась в тот самый силуэт, который заставляет мужчин писать стихи и завещания.

Маска надменности на лице Элеоноры дала трещину. Она повернулась боком. Потом другим. Провела рукой по талии.

Огоньки в ее рыжих волосах вспыхнули ярче, но теперь это был не огонь ярости, а огонь… восторга.

Она понимала: в этом белье она выглядит богиней. Это было оружие. Оружие против холодности Графа. Против его равнодушия.

– Сколько? – спросила она тихо, не отрываясь от зеркала.

– Для вас – пять золотых, – назвала я цену, взятую с потолка. Это было грабительство.

Элеонора даже не моргнула. Она щелкнула пальцами, и в ее руке материализовался тяжелый бархатный кошель.

Она небрежно бросила его на пол, к моим ногам.

– Забирай.

Я не гордая. Я наклонилась и подняла деньги.

– Забавная тряпка, – сказала Элеонора, возвращая себе высокомерный вид, пока Жак упаковывал комплект. – Возьму, чтобы пугать служанок. Или пол протереть. Ткань как раз годится.

Она выхватила сверток у Жака так быстро, словно боялась, что я передумаю.

– Но не обольщайся, милочка, – она подошла ко мне вплотную. Жар стал невыносимым. Я чувствовала запах паленых волос. – Ты – выскочка. Грязь. Александр поиграет в благотворительность и бросит тебя. Он всегда возвращается к равным.

Она наклонилась к моему уху.

– А если ты встанешь у меня на пути… я тебя сожгу. И никакой лед тебя не спасет.

Она развернулась и выплыла из подвала, оставив за собой шлейф дорогих духов и запаха гари.

– Ушла… – выдохнул Жак, сползая по стенке. – Она купила!

Я взвесила кошель в руке. Тяжелый.

– Купила, – кивнула я. – Но, кажется, оставила чаевые.

Я подошла к манекену, с которого мы сняли комплект. Солома в том месте, где касалась рука Элеоноры, почернела и слабо тлела. Тонкая струйка дыма поднималась к потолку.

– Жак, проверь ткань, – сказала я, чувствуя неприятный холодок в животе. – У меня плохое предчувствие. Эта дама не умеет проигрывать.

Глава 17
Чесоточный заговор

Если бы Данте Алигьери писал «Божественную комедию» в наши дни, он бы выделил отдельный круг ада для ситуаций, когда у вас чешется там, где чесать на людях неприлично.

В нашем подвальном бутике царила атмосфера светского раута, который пошел не по плану.

Жена Городничего, Авдотья Петровна, сидела на венском стуле (единственном, который не шатался) и пила травяной чай с мятой и, судя по запаху, с щедрой порцией самогона Кузьмича. Она только что примерила комплект «Вдова на охоте» и теперь вела светскую беседу о погоде.

– Осень нынче злая, – говорила она, деликатно ерзая на сиденье. – Влажность такая, что кости ломит. И кожа… зудит.

– Да-да, – подхватила Матрена, жена Мясника, которая стояла у зеркала, прикладывая к себе черный корсет. – Зудит страшно. Особенно… в пояснице.

Она сделала странное движение бедрами, словно пыталась танцевать ламбаду, не отрывая ног от пола.

Я насторожилась.

Две женщины – это совпадение. Но когда третья клиентка, тихая купчиха, начала тереться спиной о косяк двери, как медведь о сосну, я поняла: у нас проблемы.

– Барышня, – прошептал Жак, дергая меня за рукав. Глаза у него были размером с блюдца. – Это катастрофа.

– Что такое?

– Блохи, – выдохнул он с ужасом. – В кружевах блохи! Я говорил, что нельзя покупать ткань у старьевщика! Это конец! Нас сожгут!

Ситуация накалялась. Буквально.

Авдотья Петровна вдруг вскочила. Ее лицо пошло красными пятнами.

– Да что же это такое! – взвизгнула она, забыв о приличиях, и начала яростно чесать… скажем так, зону бикини, прямо через дорогую юбку. – Я горю! Там все горит!

– И у меня! – взвыла Матрена, бросая корсет на пол. – Это крапива! Ты что нам подсунула, ведьма⁈

Толпа загудела.

– Отравила!

– Порчу навела!

– Верните деньги!

– У меня муж – Городничий, он тебя в кандалы закует и в муравейник посадит!

Кузьмич, почуяв неладное, попытался закрыть собой прилавок, но разъяренные женщины с зудом в интимных местах страшнее татаро-монгольского ига. Они наступали, и в их глазах читалось желание линчевать.

Я схватила со стола тот самый комплект, который мерила Авдотья.

Ткань была теплой. Слишком теплой. Она грела руку, как чашка чая. И пахла… паленым волосом и серой.

В голове вспыхнуло воспоминание. Леди Элеонора. Ее горячая рука на манекене. Ее слова: «Я тебя сожгу».

– Ах ты ж, рыжая стерва! – прошипела я. – Это не блохи. Это магическая диверсия.

Блохи – это плохо. Но магия – это приговор. Если они поймут, что товар проклят, меня не спасут ни Граф, ни мои таланты маркетолога.

Нужно было действовать. Быстро. Жестко. И нагло.

Я запрыгнула на ящик, который служил мне трибуной.

– Тихо! – рявкнула я, хлопнув в ладоши так, что звук эхом отразился от сводов подвала.

Гул стих. Женщины замерли, продолжая, впрочем, почесываться.

– Прекратить панику! – я обвела их строгим взглядом. – Вы что, дамы, инструкцию не читали?

– Какую инструкцию? – растерянно спросила Матрена, почесывая бок.

– Устную! – нашлась я. – Это не зуд. И не крапива. Это – эксклюзивный эффект «Жгучий перчик»!

Я видела, как их глаза расширяются.

– Ткань пропитана специальным составом, – врала я вдохновенно, как никогда в жизни. – Смесь кайенского перца и афродизиаков! Это вызывает прилив крови к органам малого таза!

– К чему? – переспросила купчиха.

– К центру удовольствия! – пояснила я. – Вы чувствуете тепло? Чувствуете покалывание? Это просыпается ваша чувственность! Либидо разгоняется от нуля до сотни за три секунды!

– Либидо… – повторила Авдотья Петровна, прислушиваясь к ощущениям. – Так это оно… просыпается?

– Именно! Мужчины чувствуют этот жар за версту! Они сходят с ума!

Блеф сработал. Гнев сменился интересом. Но проблема оставалась: чесались они по-настоящему. И если я сейчас не сниму симптомы, они все равно меня убьют, просто чуть позже.

– Но! – я подняла палец. – Эффект очень сильный. Для новичков, непривычных к таким страстям, мы предлагаем… нейтрализатор. Охлаждающий бальзам! Входит в стоимость комплекта!

Я спрыгнула с ящика и схватила банку с остатками мятного масла и огуречного сока, которые мы не успели пустить в дело.

– Кому тут горячо? Подходи!

Первой, конечно, была Матрена.

– Мажь! – скомандовала она, закатывая рукав (зуд пошел по всему телу).

Я зачерпнула зеленую жижу.

Внутри меня все дрожало. Я понимала: мята холодит, но магию она не снимет. Мне нужно было что-то большее. Мне нужен был лед. Настоящий холод.

Я закрыла глаза на секунду. Представила Графа. Его ледяные глаза. Снег в его кабинете. Иней на его ресницах.

«Замерзни, – приказала я про себя, втирая мазь в руку Матрены. – Ну пожалуйста, замерзни к чертовой матери!»

Мои пальцы покалывало. Странное ощущение, словно я сунула руки в морозилку.

– Ох… – выдохнула Матрена. – Холодок пошел…

Я открыла глаза.

Мазь на руке мясничихи не просто блестела. Она слегка парила, как сухой лед.

– Приятно-то как! – простонала она, блаженно закатывая глаза. – Прямо… контрастный душ!

– И мне! И мне мажь! – закричали остальные.

Я металась между ними, как медсестра в полевом госпитале. Мазала шеи, руки, плечи. Каждое прикосновение отзывалось во мне странной вибрацией. Я чувствовала, как чужая, злая, горячая магия Элеоноры шипит и гаснет под моими руками.

– Ну вот, – сказала я, вытирая руки о передник, когда последняя «пациентка» перестала ерзать. – Теперь баланс восстановлен. Огонь страсти и лед благоразумия.

– Чудеса… – пробормотала Авдотья Петровна, ощупывая себя. – И правда, не чешется. А тепло такое… приятное осталось внутри.

– Я беру! – заявила Матрена. – И трусы эти, жгучие, и мазь. Две банки мази! Мужа намажу, пусть тоже… взбодрится.

* * *

Через полчаса подвал опустел.

Мы сидели на полу, среди разбросанных лоскутков и пустых банок.

– Пронесло, – выдохнул Кузьмич, отхлебывая из фляжки.

– Барышня… – Жак посмотрел на меня странно. Он сидел в углу и теребил край своего шейного платка. – Я видел.

– Что ты видел, Жак? – устало спросила я.

– Когда вы мазали Матрену… У вас пальцы светились. Синим. Как у…

Он не договорил, но я поняла. Как у Графа.

– Тебе показалось, – отрезала я. – Это фосфор. Рыбы много ела.

Я встала и подошла к злополучному красному комплекту, который лежал на столе. Я коснулась ткани.

Она была холодной. Обычный атлас. Никакого жара. Никакой магии.

Я сжала ткань в кулаке.

– Элеонора, – прошептала я. – Ты хотела войны? Ты ее получишь. Ты думала, я испугаюсь и сбегу? Черта с два.

Я посмотрела на свои руки. Они были обычными. Никакого свечения. Но я помнила это ощущение. Ощущение власти над материей.

– Теперь я знаю, что у нее есть магия, – сказала я вслух. – И она не боится ее применять. А у меня есть… мята. И, кажется, кое-что еще.

Я повернулась к своим.

– Собираем вещи. Завтра мы идем к Графу. Но не как должники. А как потерпевшие. И как свидетели применения боевой магии против мирного населения. Посмотрим, как Ледяной Волк отреагирует на то, что его бывшая пытается поджарить его будущую… партнершу по бизнесу.