Текст книги "Попаданка: Кружева для Инквизитора, или Гламур в Лаптях (СИ)"

Автор книги: Инесса Голд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава 3
Ледяной Волк

Утро началось с убийства. Жертвой пала портьера.

Она висела в «гостиной» – комнате, где из мебели были только колченогий стол и паутина по углам. Штора была тяжелой, пыльной, цвета пьяной вишни и безысходности.

– Прости, дорогая, – прошептала я, поглаживая бархат. – Но ты рождена для большего, чем собирать пыль в этом склепе. Сегодня ты станешь «от кутюр».

Ножниц в доме не нашлось. Зато нашелся тесак для рубки мяса.

Я расстелила ткань на полу и, чувствуя себя маньяком-модельером, начала кромсать. Вдохновением служило легендарное платье с запахом от Дианы фон Фюрстенберг. Реализацией – кружок «Очумелые ручки» в постапокалипсис.

– Варя, ты что творишь? – Дуняша застыла в дверях, прижимая руки к груди. – Это же бархат! Тятенька его еще при царе Горохе покупал!

– Тятенька его пропил, просто забыл вынести, – отрезала я, отхватывая лишний кусок подола. – Неси булавку. Или гвоздь. Что там у нас есть?

Через полчаса я стояла посреди комнаты. Штора облегала фигуру, скрепленная на талии грубой бечевкой (поясов Gucci не завезли). Разрез получился… амбициозным. При ходьбе он распахивался до середины бедра, обещая показать миру всё, что скрыто, и даже немного больше.

Оставался макияж.

Я подошла к печи и выудила остывший уголек.

– Так, – скомандовала я себе. – Смоки-айс. Растушевка в дымку. Главное – не чихнуть, а то буду похожа на шахтера после смены.

Вместо румян и помады пошла свекла, найденная в подполе. Я натерла щеки и губы, добиваясь эффекта «меня только что страстно целовали на сеновале».

– Господи Иисусе… – прошептала Дуняша, крестясь. – Варя, срамота-то какая! Коленку видно! Тебя же камнями закидают!

Я посмотрела в мутный осколок зеркала, который мы отыскали на чердаке. Из зазеркалья на меня глядела дикая, странная, но чертовски эффектная ведьма.

– Дуня, запомни, – я повернулась к сестре, вскинув подбородок. – Камни кидают только в тех, кто сияет. В серых мышей камнями не кидают, их просто не замечают. А нам нужно внимание. Много внимания.

Я подмигнула ей, подхватила подол и шагнула за порог.

Путь до Канцелярии стал моим персональным дефиле.

Город выглядел так, словно его проектировал человек, ненавидящий пешеходов. Грязь, лужи глубиной с Марианскую впадину, отсутствие тротуаров. Какой-то мужик сморкался прямо на мостовую.

«Где урбанисты? – думала я, перепрыгивая через кучу навоза с грацией лани. – Где плитка? Где ливневки? Собянина на вас нет!»

Я шла походкой «от бедра», игнорируя хлюпанье лаптей (да, лапти пришлось оставить, но я повязала их лентами, типа «гладиаторы»).

Эффект был бомбическим. Извозчики придерживали лошадей. Торговки забывали орать про свежую рыбу. Местные кумушки на лавках шипели: «Блудница!», но смотрели с завистью.

Я посылала им воздушные поцелуи. Адреналин бурлил в крови. Я снова была в центре внимания, и неважно, что вместо папарацци на меня пялились гуси.

Канцелярия встретила меня запахом сургуча, чернильной пыли и бюрократического страха.

В приемной, за высокой конторкой, сидел юноша. Прыщавый, с сальными волосами и в очках, которые держались на честном слове.

Увидев меня, он поперхнулся пером.

– Вы… вы к кому? – пропищал он, краснея пятнами.

– К Графу, – я облокотилась на конторку, позволяя разрезу платья-шторы съехать чуть в сторону. – По личному вопросу государственной важности.

– Не положено! – пискнул секретарь, но взгляд его прикипел к моей ноге. – Его Сиятельство не принимает без записи. У него… у него обед!

– Обед? – я улыбнулась улыбкой акулы, почуявшей кровь. – Милый, если ты меня сейчас не пустишь, я зайду и скажу Графу, что ты требовал взятку. Натурой. И, судя по тому, как ты потеешь, он поверит.

Парень побелел. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. Потом махнул рукой в сторону массивной дубовой двери.

– Т-только быстро… Он не в духе.

– Я тоже, – бросила я и толкнула дверь.

В кабинете было холодно.

Не прохладно, как бывает, когда открыто окно, а могильно холодно. Изо рта вырвалось облачко пара.

За огромным столом, заваленным свитками и папками, сидел он.

Граф Александр Волконский.

Даже сидя он казался огромным. Широкие плечи, обтянутые черным мундиром с серебряным шитьем. Идеальная осанка – будто он проглотил лом. Пепельные волосы, убранные в низкий хвост, открывали высокий лоб и хищные скулы.

Он писал что-то, не поднимая головы. Перо в его руке скрипело быстро и агрессивно.

От него фонило властью. Той самой, от которой у нормальных людей подгибаются коленки, а у меня просыпается азарт.

Я постояла минуту, наслаждаясь тишиной. Он меня игнорировал. Классика.

– Ваше Сиятельство, – сказала я громко, нарушая тишину. – У вас тут так холодно, потому что сердце ледяное, или вы просто на отоплении экономите? ЖКХ тарифы подняло?

Скрип пера прекратился.

Граф медленно поднял голову.

На меня посмотрели глаза цвета вечной мерзлоты. Голубые, прозрачные, пугающие. В них не было ни капли тепла, только интеллект и усталость.

Он скользнул взглядом по моему лицу (уголь и свекла), спустился ниже, к декольте (штора держалась из последних сил), задержался на разрезе (привет, коленка) и вернулся к глазам.

В его взгляде читалось одно: «Насекомое».

– Вы пьяны, девица? – голос у него был низкий, рокочущий, от такого вибрации идут по позвоночнику. – Или у вас горячка?

Это был мой выход. Техника «неггинг» – сбить спесь, занизить самооценку, заставить оправдываться. В нашем мире работало на ура.

Я прошла через кабинет, виляя бедрами, и – о, святая наглость! – присела на край его стола. Прямо на важные бумаги.

Граф дернул бровью. Это было единственное проявление эмоций.

– Вы симпатичный, – сказала я, разглядывая его сверху вниз. – Для чиновника. Если бы высыпались и не хмурились, может, даже сошли бы за человека. Кстати, этот мундир вас полнит. Или это груз ответственности давит?

Я наклонилась к нему, сокращая дистанцию до интимной.

– А горячка у меня, Граф, от вашего бездействия. Я пришла договориться о реструктуризации долга. Мы же взрослые люди, можем решить всё… полюбовно?

Я вложила в слово «полюбовно» столько смысла, что покраснела бы даже портовая девка.

Волконский медленно отложил перо. Он не отшатнулся. Не смутился.

Он просто встал.

И тут я поняла, что совершила ошибку. Он был не просто большим. Он был огромным. Он нависал надо мной, как айсберг над «Титаником».

Воздух в кабинете сгустился. Температура рухнула вниз. На моих ресницах осел иней. Я почувствовала, как холод пробирается под мою «штору», кусая кожу.

– Встать со стола, – произнес он. Не громко. Шепотом.

Я сползла со столешницы, чувствуя, как предательски дрожат колени. Зубы начали выбивать чечетку.

Он шагнул ко мне. Вплотную. Я уперлась спиной в стол, отступать было некуда.

– Твои уловки дешевы, Варвара Синицына, – он назвал мое имя с такой брезгливостью, словно выплюнул муху. – Как и твоя ткань. Ты думаешь, я не вижу?

Он наклонился к моему лицу. Его глаза светились изнутри неестественным, магическим светом.

– Я вижу твой страх. Он пахнет киселью. И я вижу ложь. У тебя нет денег. Ни гроша.

– Мы партнеры… – попыталась пискнуть я, но голос сел.

– Мы не партнеры, – отрезал он. – Ты – должница. Я – закон. Завтра в полдень мыловарня будет опечатана. А ты отправишься в долговую яму.

Он поднял руку. Легкий, небрежный жест.

Дверь кабинета распахнулась с грохотом, словно ее вышибли тараном. Порыв ледяного ветра, возникший из ниоткуда, ударил меня в грудь.

– Вон, – сказал Граф.

Меня буквально сдуло. Я пролетела через кабинет, проскользила подошвами лаптей по паркету и вылетела в приемную, едва не сбив с ног секретаря.

Дверь захлопнулась перед моим носом с финальным, тяжелым звуком.

Я сидела на полу, пытаясь отдышаться. Иней на ресницах таял, превращаясь в грязные потеки угля.

Секретарь смотрел на меня с ужасом.

– Он… он вас не убил? – шепнул он.

Я медленно поднялась, поправляя сбившуюся штору. Обида жгла глаза, но я загнала ее поглубже.

План А – «Соблазнение» – провалился с треском. Он не ведется на «плохую девочку». Он сам слишком плохой.

– Жива, – буркнула я, отряхивая бархат.

Я посмотрела на закрытую дверь.

«Окей, Волконский. Ты хочешь войны? Ты ее получишь. Не ведешься на декольте? Значит, будем брать деньгами. Я стану такой богатой, что ты сам приползешь просить у меня кредит. И тогда мы посмотрим, кто кого заморозит».

Я развернулась и, гордо стуча лаптями, вышла из Канцелярии.

Глава 4
Мыльная опера

Из Канцелярии я вылетела на тяге из чистой ярости.

Магия Графа оказалась качественной: зубы стучали так, что я рисковала прикусить язык, а ресницы слиплись от инея. Мое дизайнерское платье из шторы стояло колом. Я шла по улице, похожая на замороженную креветку в панировке из дорожной пыли, и ловила на себе взгляды прохожих. Теперь они смотрели не с вожделением, а с суеверным ужасом.

У калитки меня уже ждала Дуняша. Она нервно теребила край сарафана, переминаясь с ноги на ногу.

– Варя! – пискнула она, бросаясь ко мне. – Ну как? Дал?

– Дал, – процедила я, пытаясь разжать сведенные холодом челюсти. – Пинка он дал. И пневмонию в подарок по акции.

Я рванула завязки на талии. Штора, сыгравшая свою роль в этом бездарном спектакле, упала в грязь. Я осталась в нижней рубахе и тех самых позорных панталонах. Холод тут же вцепился в кожу, но мне было плевать. Меня грела злость.

– Он думает, я сломаюсь? – прошипела я, глядя в сторону мрачного центра города, где возвышался шпиль Канцелярии. – Ха! Волконский, ты не знаешь, с кем связался. Я продавала марафоны желаний женщинам, у которых из желаний было только выжить на пенсию. Я продам грязь в этой дыре и назову её лечебной глиной Мертвого моря!

Я развернулась и решительно зашагала к покосившемуся строению в глубине двора. К мыловарне.

– Варя, ты куда? – Дуняша засеменила следом. – Там же крысы!

– Крысы – это потенциальный персонал, – бросила я. – Если они умеют фасовать товар, я их найму.

Дверь мыловарни держалась на ржавом замке, который сдался после первого же удара камнем. Я пнула створку ногой. Она жалобно скрипнула и повисла на одной петле.

Мы вошли внутрь.

Если ад существует, то пахнет там именно так: прогорклым жиром, щелочью и несбывшимися надеждами. Помещение напоминало декорации к фильму «Парфюмер», только бюджет урезали до цены пачки сухариков.

Сквозь щели в крыше пробивались лучи света, в которых танцевала вековая пыль. В центре стояли огромные медные чаны, покрытые зеленой патиной. В углах громоздились бочки.

– М-да, – констатировала я, проводя пальцем по краю котла. – Это не производство. Это техногенная катастрофа.

– Тятенька тут раньше лучшее мыло варил, – шмыгнула носом Дуняша, поднимая с пола лучину, чтобы было светлее. – «Ядреное». От него даже клопы дохли.

– Верю, – кивнула я. – Судя по запаху, клопы дохли от инфаркта.

Я начала ревизию. Ситуация была плохая, но не безнадежная.

Актив номер один: жир. В дальних бочках обнаружилось нутряное сало. Оно воняло старостью, но как основа годилось.

Актив номер два: зола. Целая гора в углу. Щелочь есть.

Актив номер три: травы. Под потолком висели пучки какой-то сушеной травы. Мята, зверобой, ромашка. Они превратились в труху, но эфирные масла в них еще теплились.

– Значит так, – я отряхнула руки. – Чаны целые. Вода в колодце есть. Варим.

– Мыло? – с надеждой спросила сестра. – Хозяйственное?

– Дуня, забудь это слово, – поморщилась я. – Хозяйственное мыло стоит копейки. На нем мы заработаем только грыжу. Мы будем продавать мечту.

– Мечту? – переспросила она, хлопая глазами.

– Именно. Эликсиры вечной молодости. Скрабы для сияния кожи. Афродизиаки для удержания мужей.

Дуняша испуганно отшатнулась.

– Афро… это болезнь какая-то заморская?

– Это, моя дорогая, то, что заставляет мужчин терять волю и открывать кошельки. – Я подняла с пола глиняный горшочек с отколотым краем. – Вот наша упаковка. Эко-стайл, рустик, винтаж. Напишем «Ручная работа», прилепим сухой листик – и цену умножаем на десять.

– А кто дрова таскать будет? – резонно спросила сестра. – И воду? Мы же надорвемся.

Я хищно улыбнулась.

– У нас есть топ-менеджер по логистике и тяжелой атлетике. Просто он сейчас в спящем режиме. Пошли активировать.

Кузьмич спал на лавке в той же позе, в какой я его оставила. Храп стоял такой, что иконы в красном углу мелко вибрировали.

Церемониться я не стала. Зачерпнула ковшом воду из кадки и щедро плеснула ему на лицо.

– Пожар! – взревел отец, подскакивая. – Горим! Спасай бутыль!

Он осоловело огляделся, увидел меня и сжал кулаки.

– Ах ты ж, змея подколодная! Отца родного…

– Тихо! – рявкнула я, пока он не перешел к рукоприкладству. – Хочешь выпить?

Этот вопрос сработал как стоп-кран. Кулаки разжались. В мутных глазах мелькнула искра интереса.

– Есть чё? – хрипло спросил он.

– Денег нет, – честно сказала я. – Но у нас есть мыловарня. А ты знаешь, папа, что оборудование для варки мыла и оборудование для перегонки браги – это, по сути, одно и то же?

Кузьмич завис. Я видела, как в его мозгу со скрипом вращаются шестеренки, пытаясь сложить два плюс два.

– Ты это к чему? – подозрительно спросил он.

Я наклонилась к нему и зашептала заговорщицким тоном:

– Самогон, папа. Двойной перегонки. Премиум класс. На травах. Такой, что слезу вышибает и душу лечит. Но чтобы запустить процесс, нужно почистить котлы.

– Самогон… – мечтательно протянул он, облизывая пересохшие губы. – А дрожжи?

– Всё будет, – соврала я, не моргнув глазом. – Я знаю рецепт из будущего… то есть, из столицы. Но сначала – работа. Ты драишь чаны до блеска, таскаешь воду и колешь дрова. А я, как технолог, налаживаю линию. Идет?

Кузьмич посмотрел на меня, потом на свои трясущиеся руки.

– А опохмелиться? Авансом?

– Авансом только вода из колодца. Инвестируй труд в свое светлое, пьяное будущее, отец.

Через пять минут он уже шагал в сторону мыловарни с ведрами, кряхтя, но не останавливаясь. Мотивация – великая вещь.

Следующие три часа прошли в режиме адского марафона.

Кузьмич, движимый мечтой о спиртзаводе, отдраил медный чан песком так, что в него можно было смотреться, как в зеркало. Дуняша перебирала травы, чихая от пыли.

Я колдовала над составом.

Варить мыло было нельзя – ему нужно зреть минимум месяц. У нас не было месяца. У нас был дедлайн «вчера». Значит, скраб.

– Так, основа – жир, – бормотала я, закидывая куски сала в нагретый котел. – Вонь страшная, но это мы исправим.

В доме нашлась заначка меда – полгоршка засахарившейся субстанции. Туда же.

Соли не было. Пришлось послать Дуняшу к соседям «попросить щепотку». Она вернулась с мешком, сказав, что соседка должна нам за прошлый год. Молодец, девочка, растет.

– Сыпь соль! – командовала я. – Больше! Нам нужен жесткий пилинг, местные бабы кожу наждачкой не испугаешь.

Жижа в котле булькала и меняла цвет с грязно-серого на золотистый. Я добавила растертую в пыль мяту. Запахло странно: жареным салом и зубной пастой.

– Надо бы дегтя добавить, – подал голос Кузьмич, утирая пот со лба. – Чтоб мужиком пахло. Надежно.

– Отставить деготь! – заорала я. – Нам нужно, чтобы пахло сексом, а не конюшней!

Я нашла пучок сушеной лаванды (или чего-то похожего) и кинула в варево. Запах выровнялся. Теперь это пахло как дорогой спа-салон, который построили на месте скотобойни. Но это был прогресс.

Я зачерпнула немного субстанции на палец.

Жирная, с крупинками соли, теплая. Я растерла её по тыльной стороне ладони. Кожа мгновенно покраснела, но стала гладкой и блестящей.

– Работает, – выдохнула я.

– Это что, каша? – спросил Кузьмич, заглядывая в котел. – Есть будем?

– Этим мы будем кормить их тщеславие, папа, – ответила я.

Я наполнила первый глиняный горшочек, накрыла его кусочком холстины и перевязала бечевкой. Выглядело… аутентично. Хипстеры в Москве отдали бы за такое ползарплаты.

– Ну что, – я повернулась к Дуняше, которая, чумазая и уставшая, сидела на мешке с солью. – Товар готов. Назовем это… «Слезы Инквизитора». Нет, слишком пафосно. Пусть будет «Поцелуй нимфы».

Я ткнула пальцем в сестру.

– Готовься, Дуня. Завтра мы идем на рынок. Ты будешь лицом бренда. И, к сожалению для местной морали, телом тоже.

Дуняша испуганно икнула. А я посмотрела на горшочек со скрабом.

Ну держись, Граф. Я отмою этот город. И начну с твоих мозгов.

Глава 5
Месье Жак и рождение стиля

Утро началось не с кофе, а с осознания голой правды. В буквальном смысле.

Скраб «Поцелуй нимфы» остывал в горшках, источая аромат мяты и больших денег. Маркетинговая стратегия была готова. Не хватало только одного: упаковки для меня самой.

Моё роскошное платье из шторы пало смертью храбрых в кабинете Графа. Выходить к людям в нижней рубахе и тех самых панталонах, которые больше напоминали чехлы для танков, было нельзя.

– Я не могу продавать эликсир красоты, выглядя как пугало, которое уволили с огорода за профнепригодность, – заявила я, стоя посреди комнаты.

Дуняша, которая пыталась оттереть сажу с носа, виновато вздохнула.

– У нас только мамин сундук на чердаке остался. Тятенька про него спьяну забыл, вот и не пропил.

– Веди, – скомандовала я.

Чердак встретил нас паутиной и скрипом половиц. Сундук был огромным, кованым и тяжелым, как грехи моего бывшего. Мы с трудом откинули крышку.

Внутри пахло нафталином и прошлым веком.

– Так… – я брезгливо двумя пальцами перебирала содержимое. – Шаль, поеденная молью. Валенки… один левый, один правый, но разного размера. О! А это что?

На дне лежал сверток. Я развернула ткань и присвистнула.

Лён. Грубый, домотканый, но потрясающего, глубокого изумрудного цвета. Цвет денег. Цвет зависти конкуренток. Цвет моих глаз, если подобрать правильный фильтр.

– Богато, – оценила я. – Из этого можно сшить что-то в стиле «эко-шик».

Я приложила ткань к себе, пытаясь задрапироваться на манер греческой богини. Получилось не очень. Я выглядела как гусеница, которая не успела окуклиться.

Проблема была фундаментальной. Я умела носить Dior. Я умела отличать Prada от подделки с «Алиэкспресса» на ощупь, с закрытыми глазами. Но я не умела шить.

Иголка в моих руках превращалась в орудие пыток.

– У меня лапки, – простонала я, отбрасывая ткань. – Точнее, маникюр. Фантомный, но он болит. Дуня, кто в вашей дыре умеет шить не мешки для картошки, а одежду?

Сестра замялась, ковыряя пальцем доску пола.

– Ну… есть Женька Кривой.

– Кривой? – я напряглась. – Он косой? Однорукий?

– Да нет, он… странный, – Дуняша понизила голос до шепота. – Он у барыни соседской конюхом служил. Да его выгнали. Сказали, он лошадей не так чешет.

– В смысле «не так»? – я представила страшное.

– Ну… он им гривы в косы заплетал. Сложные такие, колоском. И ленты вплетал. А на попонах гладью вышивал вензеля. Барин увидел своего жеребца с бантом на хвосте, побагровел и велел гнать Женьку в шею. Сказал – срамота.

Я замерла. В моей голове зажегся неоновый знак: «ДЖЕКПОТ».

Конюх, который делает жеребцам укладку? Да это же непризнанный гений! Самородок! Супер-икона местного разлива, которая просто родилась не в том столетии!

– Мне нужен этот парень, – сказала я твердо. – Тащи его сюда. Живого или мертвого.

Женька оказался тощим, сутулым парнем лет двадцати. У него были большие испуганные глаза и длинные, музыкальные пальцы, которыми он нервно теребил край жилетки.

Одет он был бедно, но я сразу заметила детали. Заплатка на колене была не просто пришита – она была пристрочена декоративным швом «козлик» контрастной ниткой. А на шее, вместо обычной тряпки, был артистично повязан шейный платок.

Он вошел в дом бочком, готовый в любой момент получить подзатыльник.

– Звали, барышня? – тихо спросил он, косясь на Дуняшу. – Ежели навоз чистить, так я мигом…

Я сидела за столом, разложив перед собой изумрудный лён.

– Забудь про навоз, – сказала я, глядя ему прямо в глаза. – Женя, скажи мне честно, как художник художнику. Тебе нравится, как одеты местные женщины?

Он вздрогнул. Вопрос явно был провокационным.

– Грех это, барышня, – прошептал он, опустив глаза. – Обсуждать…

– А ты не обсуждай. Ты оценивай.

Он помолчал, потом тяжело вздохнул. Видимо, наболело.

– Мешки, – вдруг сказал он с неожиданной злостью. – Прости Господи, мешки! Ни вытачки, ни посадки! Вот взять Матрену с рынка. У нее же бедра – во! – он выразительно развел руками в воздухе, рисуя гитару. – А она нацепит балахон, подпояшется веревкой – ну чисто сноп сена! А ведь если тут убрать, а тут подчеркнуть… Тьфу! Глаза б мои не глядели.

– Наш человек, – удовлетворенно кивнула я.

Я взяла уголек и быстро, схематично набросала на столешнице эскиз.

– Смотри. Лиф жесткий, на шнуровке. Поднимает грудь так, чтобы на неё можно было поставить стакан с водой, и он не расплескался. Талия – осиная. Юбка – колокол, но короче, чем принято. Чтобы щиколотки было видно.

Женька смотрел на рисунок как на икону. Его руки перестали дрожать. Он потянулся к ткани, погладил её, словно любимую женщину.

– Лён хороший, – пробормотал он, уходя в транс. – Плотный. Драпировку держать будет. Но тут, барышня, крой сложный. Нужны лекала.

– Ты – мои лекала, Женя. Приступай.

Следующие четыре часа в доме творилась магия. Настоящая, а не та, которой хвастались аристократы.

Женька преобразился. Куда делась сутулость? Он порхал вокруг меня с иголкой в зубах, бормоча что-то про припуски и косую бейку. Вместо булавок он использовал заточенные рыбьи кости (креатив от бедности – самый сильный).

– Барышня, – жаловался он, пытаясь посадить лиф. – Грудь… она гуляет. Ткань не держит. Гравитация, бессердечная она…

– Спокойно, – я вспомнила уроки анатомии белья. – Нам нужен каркас. Дуня, тащи старую корзину, будем выдирать прутья!

Мы соорудили конструкцию, которая в этом мире не имела аналогов. Это был прототип корсета с поддержкой.

– Это же как упряжь! – восхитился Женька, вставляя ивовый прутик в кулиску. – Только нежная! Гениально!

– Жень, – сказала я, когда он откусывал нитку зубами. – Хватит быть Женькой. С сегодняшнего дня ты – Жак. Месье Жак. Главный кутюрье Империи. Запомни это имя. Скоро его будут шептать с придыханием.

Он замер. Попробовал имя на вкус.

– Месье Жак… – он выпрямился, и в его глазах появился блеск. – Звучит… как музыка.

К вечеру платье было готово.

Я вышла в центр комнаты к нашему жалкому осколку зеркала.

Отражение заставило меня улыбнуться той самой улыбкой, которой я обычно встречала новые коллекции в Милане.

Изумрудный лён плотно облегал торс, создавая эффект второй кожи. Лиф работал как домкрат: мое декольте выглядело как оружие массового поражения. Рукава-фонарики добавляли игривости, а юбка, открывающая щиколотки (о, разврат!), делала ноги бесконечными.

Это был стиль «баварская официантка встретила лесную фею и ограбила её».

– Варя… – выдохнула Дуняша, закрывая лицо ладонями. – Это… это вызывающе! Тебя же поп проклянет!

– Пусть проклинает, – отмахнулась я, крутясь перед зеркалом. – Черный пиар – тоже пиар.

Жак сидел на полу, окруженный обрезками ткани, и смотрел на меня со слезами на глазах.

– Это искусство, – прошептал он. – Я всю жизнь мечтал шить такое. А не портянки для конюхов.

Я подошла к нему и положила руку на плечо.

– Ты в штате, Жак. Твоя зарплата – процент с продаж. И поверь мне, скоро мы оденем в твои платья саму Императрицу.

Я повернулась к своим «сотрудникам».

– А теперь – спать. Завтра рыночный день. И мы идем туда не просто продавать мазь от прыщей. Мы идем продавать Секс.

Дуняша и Жак переглянулись. Словно слово «секс» они слышали впервые, но звучало оно дорого, опасно и очень перспективно.