Текст книги "Попаданка: Кружева для Инквизитора, или Гламур в Лаптях (СИ)"

Автор книги: Инесса Голд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Попаданка: Кружева для Инквизитора, или Гламур в Лаптях

Пролог
Смерть мне к Лицу

Солнце над Монако светило пожалуй слишком старательно. Яхта «Queen Victoria» лениво покачивалась на бирюзовых волнах, всем своим стометровым корпусом демонстрируя превосходство над жалкими лодчонками местных миллионеров.

Я поправила лямку купальника от Agent Provocateur – того самого, который стоил как почка среднестатистического жителя Сызрани, – и вытянула руку с айфоном. Свет падал идеально. Никаких фильтров, только «Золотой час» и моя безупречная генетика, отшлифованная лучшими косметологами Москвы.

– Ску-у-ука, – протянула я, разглядывая экран.

Официант, похожий на пингвина в своем черно-белом смокинге, застыл в трех метрах, боясь нарушить священный процесс создания контента. Бедняга. Ему явно жарко, но кто просил рождаться бедным?

Я поднесла к губам запотевший бокал с мартини. Внутри, насаженная на шпажку, плавала гигантская оливка.

«Щелк».

Нет, не то. Подбородок слишком высоко. Надо добавить драмы. Или секса. Лучше секса – он продается быстрее.

Телефон в руке пискнул. Уведомление из банка.

«Операция отклонена. Недостаточно средств».

Я моргнула. Перечитала. Буквы не изменились. Это была шутка? Или банк решил, что покупка очередной сумочки Birkin – это слишком даже для лимита моей платиновой карты?

Я нажала на иконку вызова. Гудки шли долго, издевательски.

– Пап, это что за приколы? – начала я без приветствия, как только трубку сняли. – Я в порту, у меня бронь на ужин, а карта…

– Виктория, – голос отца звучал сухо, как песок в пустыне. – Приколы закончились. Бутик выставлен на продажу. Счета заблокированы.

– Ты серьезно? Из-за той аварии? Я же сказала, что тот «Бентли» сам под меня перестроился!

– Из-за того, что тебе двадцать шесть лет, а в голове у тебя – гель-лак и опилки. Я устал, Вика. Хочешь денег – заработай. Руками. Головой. Чем угодно, только не моей фамилией.

Связь оборвалась.

Я уставилась на телефон, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. Заработать? Мне? Да я работаю двадцать четыре на семь! Быть мной – это адский труд!

– Ах так? – прошипела я экрану. – Ладно, папочка. Смотри.

Я открыла камеру. Режим «Видео». Прямой эфир.

Я выгнула спину так, что позвоночник хрустнул, но визуально талия стала тоньше на три сантиметра. Откинула назад копну платиновых волос. Взгляд – томный, с поволокой, губы чуть приоткрыты.

– Привет, мои хорошие, – промурлыкала я в камеру, игнорируя дрожащие от злости пальцы. – Сегодня настроение… игривое.

Я поднесла бокал к губам. Медленно. Дразняще. Язык коснулся оливки. Это должно было выглядеть эротично – влажный блеск, намек, обещание. Я слегка запрокинула голову, позволяя камере запечатлеть линию шеи. Оливка коснулась языка. Соленая, маслянистая. Я прикрыла глаза, изображая экстаз, достойный «Оскара».

И в этот момент мир качнуло.

Не сильно. Просто какая-то шальная волна решила боднуть борт «Королевы Виктории». Но этого хватило.

Оливка, вместо того чтобы быть сексуально надкушенной, скользнула глубже. Прямо в горло.

Глаза распахнулись. Экстаз сменился паникой.

Я попыталась вдохнуть, но воздух уперся в зеленую преграду. Рука с бокалом дернулась, мартини плеснуло на грудь, стекая холодными струйками в ложбинку.

«Не может быть», – мелькнула мысль. – «Только не так. Это же нелепо».

Я захрипела, хватаясь за горло. Айфон выпал из пальцев, с глухим стуком ударившись о тиковую палубу. Он упал экраном вверх, продолжая снимать.

Официант-пингвин что-то заметил. Он сделал шаг вперед, но так медленно, словно двигался в киселе.

В груди начало печь. Легкие горели, требуя кислорода. Я упала на колени, царапая идеальным маникюром дерево. Ноготь на указательном пальце сломался с противным хрустом.

«Черт! Свежий шеллак!»

Это была последняя мысль. Перед глазами поплыли цветные круги – фиолетовые, как мои новые туфли, и черные, как душа моего бывшего.

Солнце Монако мигнуло и погасло.

Темнота была плотной и вязкой, как дешевый тональный крем. Я висела в ней, не чувствуя тела.

«Ну все, – подумала я. – Сейчас будет свет в конце туннеля, ангелы с арфами и, надеюсь, бесплатный бар».

Но света не было. Зато появились звуки.

Сначала – чавканье. Громкое, ритмичное, наглое. Словно кто-то ел салат прямо у меня над ухом и не стеснялся.

Потом – запах.

Я ожидала аромата ладана или хотя бы стерильности больничной палаты. Но в нос ударило чем-то тяжелым, кислым и невыносимо земным. Пахло так, будто кто-то смешал навоз, прелое сено и перегар дяди Толи из соседнего подъезда, к которому я в детстве бегала за солью.

– Ме-е-е…

Звук прозвучал требовательно и близко.

Я резко вдохнула. Воздух ворвался в легкие, но он был пыльным и колючим.

Я распахнула глаза.

Надо мной не было неба Монако. Не было потолка реанимации. Были кривые, потемневшие от времени деревянные балки, увитые паутиной такой толщины, что из нее можно было вязать носки.

Я попыталась приподняться, но рука утонула в чем-то колючем. Сено. Я лежала на куче сена.

Прямо перед моим лицом, на расстоянии поцелуя, находилась морда. Вытянутая, с жидкой бороденкой и прямоугольными зрачками, в которых читалась вселенская пустота.

Коза.

Она меланхолично жевала прядь моих волос. Моих платиновых, ламинированных, ухоженных волос!

– А ну пшла! – заорала я, дергаясь назад.

Голос прозвучал хрипло и… странно. Не мое привычное контральто, а что-то звонкое, почти писклявое.

Коза не впечатлилась. Она лишь дернула головой, выдирая клок волос, и обиженно мекнула, отходя в сторону.

Я села, ощущая, как колет спину через ткань. Ткань?

Я опустила взгляд.

Где мой купальник от Agent Provocateur? Где мое тело, на которое я потратила годовой бюджет небольшой африканской страны?

На мне висела мешковатая рубаха серого цвета, грубая, как наждачка. Она скрывала всё, но даже через этот балахон я чувствовала – грудь стала тяжелее. И больше.

Я вытянула руки.

Кожа была смуглой, шершавой. Ногти – обломаны под корень, с черной каймой грязи. На запястье, где еще минуту назад сверкал Cartier, красовалось пятно от сажи.

– Это что за треш? – прошептала я, ощупывая лицо.

Нос курносый. Щеки пухлые. Губы… ну, хоть губы свои, пухлые, хотя и обветренные.

Я перевела взгляд на ноги. Ступни были босые, грязные, с мозолью на мизинце. Рядом, в сене, валялись плетеные из коры… лапти. Настоящие, черт возьми, лапти.

Паника накрыла меня холодной волной.

– Администратор! – заорала я, вскакивая на ноги. Голова закружилась, но я устояла. – Менеджера! Срочно! Это что за реалити-шоу? Где камеры⁈

Коза ответила мне презрительным взглядом и демонстративно наложила кучу шариков прямо на мои лапти.

– Твою мать! – рявкнула я на нее.

Снаружи, за хлипкой дверью сарая, послышались шаркающие шаги. Дверь со скрипом отворилась, впуская столб солнечного света, в котором танцевала пыль.

На пороге стоял мужик. Всклокоченная борода, красное лицо, мутные глаза и амбре, от которого коза показалась бы флаконом Chanel No. 5.

– Варька, ты чё орешь, как оглашенная? – прохрипел он, почесывая живот через дыру в рубахе. – Белены объелась? А ну марш Зорьку доить, труба горит, похмелиться надо!

Я уставилась на него, чувствуя, как мир вокруг сужается до размеров этой вонючей дыры.

Никакого Дубая. Никакого Инстаграма. И, кажется, никакого мартини.

– Ты кто, чучело? – спросила я, чувствуя, как внутри закипает истерика.

Мужик икнул и удивленно моргнул.

– Батя твой, дура. Совсем память отшибло? А ну пошла работать, пока я вожжи не взял!

Я посмотрела на свои грязные руки. На козу. На «батю». И поняла одну простую вещь.

Я в полной заднице. И здесь даже нет вайфая, чтобы об этом написать.

Глава 1
Гламур в хлеву

Дверь захлопнулась, оставив меня наедине с козой, запахом тлена и полным непониманием происходящего.

Я сидела на колючем сене и медленно, как при загрузке тяжелого файла, осознавала масштаб катастрофы. Это не квест. Актеры в квестах не пахнут так, будто не мылись со времен отмены крепостного права. И декорации обычно не пытаются вызвать у тебя аллергический шок.

– Ладно, Вика, – сказала я вслух. Голос снова прозвучал чужим, звонким, деревенским. – Без паники. Это просто… дауншифтинг. Очень агрессивный дауншифтинг.

Я встала. Тело отозвалось странной тяжестью, словно меня переодели из шелка в брезент. Я оглядела себя.

Сверху – балахон цвета половой тряпки. Под ним… Я осторожно пощупала грудь.

– Хм.

Упругая. Размер уверенный третий, даже без пуш-апа. Это был первый и, пожалуй, единственный плюс в сложившейся ситуации. Талия тоже прощупывалась, хотя под мешковиной её было не разглядеть.

Я набрала в легкие побольше спертого воздуха и задрала подол рубахи. Если я попала в тело какой-то селянки, нужно знать технические характеристики.

То, что я увидела, заставило меня пошатнуться.

На бедрах, стянутые грубой веревкой, висели они. Панталоны. Огромные, белые, сшитые, кажется, из парусины, которую списали с корабля Колумба. Они доходили до колен и выглядели самым эффективным средством контрацепции в истории человечества.

– Господи, – прошептала я. – Это что за парашют для гномов? В этом даже умирать стыдно.

Коза, наблюдавшая за моим стриптизом, мекнула. В ее прямоугольных зрачках читалось осуждение. Она сделала шаг вперед, явно нацеливаясь на край моих «парашютов».

– Эй! – я выставила руку вперед, копируя жест дрессировщика львов. – Личные границы, животное! Еще шаг – и ты станешь шашлыком. Или сумочкой. Я пока не решила.

Коза замерла, дернула ухом и обиженно отвернулась к кормушке.

Я выдохнула. Итак, первый раунд за мной. Теперь второй босс уровня – корова.

Я нашла её в углу. Зорька оказалась огромной, рыжей и грязной, как моя карма. Она стояла к миру задом и лениво жевала, всем своим видом показывая, что клала она на мои проблемы свой коровий авторитет.

– Привет, подруга, – сказала я, стараясь звучать уверенно. – Давай договоримся. У нас с тобой тимбилдинг. Я тебя не трогаю за… кхм… интимные места, а ты просто даешь молоко. Самотеком. Как в кофемашине. Идёт?

Зорька тяжело вздохнула, выпустив облако пара.

Я обошла её по широкой дуге, стараясь не вляпаться в продукты жизнедеятельности, которыми был щедро усеян земляной пол. Подошла сбоку.

Вымя выглядело пугающе. Розовое, с венами, оно болталось внизу, как забытая перчатка.

– Ну и где тут кнопка «капучино»? – пробормотала я.

Садиться на грязный пол было выше моих сил. Я присела на корточки, балансируя, как йог, и брезгливо, двумя пальцами, потянулась к ближайшему соску.

– Только без резких движений, – шепнула я. – Просто отдай товар, и никто не пострадает.

Мои пальцы коснулись теплой, шершавой кожи.

Реакция последовала незамедлительно.

Зорька не оценила мой маникюр. Она хлестнула хвостом резко, как кнутом. Грязная кисточка, полная репьев и засохшего навоза, снайперски влетела мне прямо в лицо, мазнув по губам и щеке.

– Тьфу! – заорала я, отплевываясь.

От неожиданности я дернулась назад, потеряла равновесие и шлепнула босой ногой прямо в теплую, вязкую, свежую лепешку.

Жижа чавкнула, обволакивая пальцы.

Мир замер. Я смотрела на свою ногу. Потом на корову, которая меланхолично повернула голову и посмотрела на меня с выражением: «Ну что, городская, вкусно?».

– Всё! – взвизгнула я. – С меня хватит! Я увольняюсь!

Я вылетела из сарая, едва не снеся дверь с петель.

Снаружи было серо и уныло. Небо цвета депрессии нависало над покосившимся забором. Двор напоминал полосу препятствий для свиней: лужи, грязь, какие-то палки и ржавое колесо от телеги.

В центре этого великолепия стояла бочка. Доверху наполненная дождевой водой.

Я бросилась к ней, как путник в пустыне к оазису. Мне нужно было смыть с лица этот кошмар.

Ледяная вода обожгла кожу, но мне было плевать. Я терла щеки, фыркала, отплевывалась, пытаясь стереть ощущение коровьего хвоста.

Когда кожа начала гореть от холода, я остановилась. Водная гладь в бочке успокоилась, превращаясь в темное зеркало.

Я замерла, вглядываясь в отражение.

На меня смотрела незнакомка.

– М-да, – протянула я. – Исходник сложный.

Лицо было круглым, «щекастеньким». Никаких тебе точеных скул, которые я вылепливала филлерами последние три года. Нос курносый, слегка вздернутый. Брови… О, эти брови могли бы жить отдельной жизнью и баллотироваться в депутаты. Густые, черные, сросшиеся на переносице.

Я в ужасе ткнула пальцем в лоб. Кожа подалась.

– Ботокс вышел из чата, – констатировала я. – Лоб живой. Это катастрофа.

Но я привыкла работать с тем, что есть. Я прищурилась, поворачивая голову то так, то эдак.

Кожа, хоть и грязная, была плотной, без пор и высыпаний. Юной. Глаза – огромные, серые, с густыми ресницами, которые сейчас слиплись от воды. А губы… Губы были мои. Пухлые, капризные, созданные для помады оттенка «Грешная вишня».

– Ладно, – вынесла я вердикт. – База рабочая. Нужен пинцет, кислотный пилинг и полгода реабилитации. Сделаем из тебя человека, Варя. Или как там тебя.

Скрипнула дверь дома. На высокое крыльцо выполз давешний «батя».

Кузьмич выглядел еще хуже, чем в сарае. Видимо, похмелье перешло в стадию активного распада личности. Он щурился на дневной свет, как вампир.

– Ты чё, Варька, воды испугалась? – прохрипел он, увидев меня у бочки. – Морду моешь, а корова не доена?

Он пошатнулся, хватаясь за перила.

– А ну неси ведро, мать твою за ногу! Трубы горят, молока дай!

Я выпрямилась.

Мокрая рубаха липла к телу, босая нога была в навозе, а лицо горело от ледяной воды. Но внутри меня проснулась Виктория Ланская. Та самая, которая однажды заставила официанта в «Ритце» перебирать салат, потому что там было слишком много рукколы.

Я уперла руки в боки и вскинула подбородок.

– Слушай сюда, биомусор, – произнесла я четко, с той самой интонацией, от которой у моих продавцов случался нервный тик. – Я тебе не Варька. И если ты думаешь, что я буду обслуживать твою пищевую цепочку, ты глубоко ошибаешься.

Кузьмич моргнул. Кажется, слово «биомусор» не входило в его лексикон, но интонацию он уловил.

– Ты чё, девка, дерзишь? – рыкнул он и, схватив стоящее на крыльце пустое деревянное ведро, швырнул его в мою сторону.

Ведро просвистело в воздухе и с грохотом упало у моих ног, обдав брызгами грязи.

– Молока, сказал! Иначе вожжами выпорю!

Я посмотрела на ведро. Потом на «батю». Желудок предательски заурчал, напоминая, что последний раз я ела ту самую злополучную оливку.

Воевать с пьяным мужиком на голодный желудок – плохая бизнес-стратегия. Сначала ресурсы, потом революция.

Я медленно наклонилась и подняла ведро. Оно было тяжелым, рассохшимся и воняло кислятиной.

– Ладно, – сказала я тихо. – Твой раунд, папаша.

Я подхватила ведро, как сумочку Birkin – на сгиб локтя, и с прямой спиной, как королева, идущая на эшафот, направилась к крыльцу.

– Сначала еда, – прошептала я себе под нос. – Потом найду ножницы. Эти брови оскорбляют мои чувства верующей в эстетику. А потом… потом мы посмотрим, кто кого выпорет.

Глава 2
Домострой и его последствия

Дом встретил меня темнотой и запахом, который можно было резать ножом. Пахло кислой капустой, старым деревом и безысходностью. Интерьер – мечта депрессивного русофила: низкие потолки, закопченные стены и «красный угол» с иконами, глядя на которые хотелось немедленно извиниться за сам факт своего рождения.

Я переступила высокий порог, стараясь не задеть головой притолоку. Следом, спотыкаясь и пыхтя как паровоз, ввалился «батенька».

– Варька, стой! – сипло рявкнул он. – Ты почто ведро пустое принесла? Почто отца не уважаешь?

Он замахнулся, намереваясь отвесить мне воспитательный подзатыльник. Но алкоголь – коварный союзник. Координация Кузьмича дала сбой: рука рассекла воздух в полуметре от моего плеча, инерция повела его тучное тело вперед, и он с грацией подбитого дирижабля рухнул на широкую деревянную лавку.

– Ох ты ж… – выдохнул он и тут же захрапел, уткнувшись лицом в засаленный тулуп.

Я брезгливо переступила через его ноги, обутые в грязные сапоги.

– Гравитация – бессердечная стерва, – прокомментировала я. – Спи, «кормилец».

Из глубины дома, из-за ситцевой занавески, доносились тихие, ритмичные всхлипывания. Я двинулась на звук, чувствуя себя героиней хоррора, которая зачем-то спускается в подвал.

За занавеской оказалась кухня. Огромная русская печь занимала половину пространства, создавая иллюзию тепла, которого здесь явно не хватало.

У печи, помешивая что-то в чугунном котелке, стояла девушка.

– Варенька? – она обернулась, и я на секунду забыла, как дышать.

Это была моя сестра? Серьезно?

На вид ей было лет восемнадцать. Лицо – классическая «Аленушка» с шоколадной обертки: румяные щеки, испуганные голубые глаза, русая коса толщиной с мою руку.

Но главное было ниже.

Под бесформенным, застиранным сарафаном в мелкий цветочек скрывалось настоящее национальное достояние. Грудь. Грандиозная, монументальная, натуральная «пятерка», которая жила своей жизнью и явно страдала от отсутствия поддержки.

Мой внутренний маркетолог взвыл от восторга.

«Святые угодники и пластические хирурги! Да на этом бюсте можно построить империю! Это же готовая модель плюс-сайз! В Милане за такую фактуру дизайнеры друг другу глотки перегрызут!»

– Ты кто? – спросила я

– Дуняша я, сестра твоя, ты что это, Варя, ушиблась чтоли? И чего ведро в дом принесла? – прошептала она, вытирая слезы рукавом. – Тятька заругает! Он же злой, когда с похмелья…

– Тятька в перезагрузке, обновляет систему, – отмахнулась я, ставя проклятое ведро в угол. Желудок сжался в спазме, требуя калорий. – Слушай, малышка, есть чё пожрать? Только давай без глютена и лактозы, я пока не готова к гастрономическому суициду.

Дуняша моргнула, явно не поняв ни слова, кроме «пожрать».

– Похлебка есть, – робко сказала она и зачерпнула половником варево из котла.

Она налила серую жидкость в деревянную миску и поставила передо мной на стол, который, судя по количеству шрамов на столешнице, пережил нашествие половцев.

Я заглянула в миску. В мутной воде одиноко плавал прозрачный капустный лист. Он выглядел так, словно умер от тоски неделю назад.

– Это что? – спросила я, чувствуя, как дергается глаз. – Детокс? Мы что, к колоноскопии готовимся? Где мясо? Где белок? Где хотя бы картошка, черт возьми⁈

Дуняша снова всхлипнула.

– Нету, Варя… Тятенька вчера последнюю курицу на штоф променял. А муку мы еще на той неделе доели. Только репа в подполе осталась, да и та померзла.

Я села на лавку, чувствуя, как оптимизм вытекает из меня вместе с силами. Голод, холод, нищета. И перспектива питаться мороженой репой.

«Вика, соберись, – приказала я себе. – Ты выжила на неделе моды в Париже с температурой тридцать девять. Ты справишься».

Я уже поднесла ложку ко рту, решив, что горячая вода – это лучше, чем ничего, как в дверь постучали.

Это был не вежливый стук гостя. Так стучат, когда хотят вынести дверь вместе с косяком. Или когда приходят забирать душу.

Дуняша побелела так, что стала сливаться с печкой.

– Это он… – пискнула она и метнулась ко мне, прячась за мою спину.

Сцена выглядела комично: я, ростом метр семьдесят, пыталась закрыть собой пышнотелую Дуняшу, которая была выше меня на полголовы и шире в плечах.

В прихожую, не дожидаясь приглашения, вошел мужик.

Низенький, лысоватый, в казенном сюртуке, который лоснился на локтях. В руках он сжимал пухлую папку с бумагами. От него пахло чернилами, дешевым табаком и властью мелкого чиновника – самый противный запах на свете.

Он скользнул взглядом по храпящему Кузьмичу, поморщился и уставился на нас.

– Синицыны! – пролаял он. – Где отец? Срок векселя вышел. Опись имущества будем делать.

Он шагнул в кухню, по-хозяйски оглядывая убогую обстановку. Ткнул пальцем в стол.

– Рухлядь.

Пнул лавку.

– Дрова.

Потом его сальные глазки уперлись в нас. Он осмотрел меня – с пренебрежением, Дуняшу – с липким интересом.

– Вас самих, девки, продать бы, да тощи больно, – процедил он, явно намекая на меня. – Хотя вот эту, – он кивнул на сестру, – может, на ярмарку возьмут. В бордель для небогатых. Там мясо любят.

Дуняша заскулила.

Во мне что-то щелкнуло. Ярость, холодная и чистая, как бриллиант в пять карат, поднялась со дна души. Этот коротышка только что оценил мою сестру как кусок говядины? Ну всё.

Я встала. Медленно. Расправила плечи, втянула живот и включила режим «Владелица бутика, к которой пришла налоговая без ордера».

– Слышь, казенный, – произнесла я тихо, но так, что мужик поперхнулся воздухом. – Палец убрал. Глаза в пол. Документы покажи. На каком основании хамим налогоплательщикам?

Пристав опешил. Он ожидал слез, мольбы, падения в ноги. Но не того, что чумазая девка в рванье будет смотреть на него как на грязь под ногтями.

– Ты… ты как с государевым человеком говоришь⁈ – взвизгнул он, багровея. – Забыла свое место, дрянь?

– Мое место – там, где я захочу, – отрезала я. – А твое – за порогом, пока ордер не покажешь.

– Ордер тебе⁈ – он швырнул на стол серую бумажку с печатями. – Вот тебе ордер! Завтра к полудню чтоб долг был! Или мыловарню заберем, дом пустим с молотка, а вас с папашей – в долговую яму!

Он раздул ноздри, явно готовясь выложить главный козырь.

– И не надейся отсидеться! Забыла, кто в город приехал? Сам Граф Волконский! Ледяной Волк!

Дуняша за моей спиной охнула и сползла по стене.

– Волконский? – переспросила я. Фамилия звучала знакомо, как бренд дорогого коньяка.

– Он самый! – Пристав злорадно ухмыльнулся, видя реакцию сестры. – Королевский дознаватель! Теперь он за недоимки лично спрашивает. А он, говорят, таких наглых девок насквозь видит. Взглянет – и кровь в жилах стынет. Лед у него внутри, поняла? Превратит тебя в статую и поставит в саду, чтоб вороны гадили!

Он развернулся, скрипнув сапогами.

– Завтра. Полдень. Деньги на стол в канцелярии.

Дверь хлопнула так, что с потолка посыпалась штукатурка, приправив мой капустный суп.

В кухне повисла тишина, нарушаемая только храпом отца и всхлипами сестры.

– Мы пропали, Варя! – завыла Дуняша. – Граф – он же зверь! Инквизитор! Он нас в кандалы закует!

Я взяла со стола бумагу. Вексель. Сумма долга была написана витиеватым почерком, и, судя по количеству нулей, мы должны были как минимум половину бюджета небольшой губернии.

Внизу стояла размашистая подпись: «И. о. судьи Граф Александр Волконский».

– Волконский… – протянула я, пробуя фамилию на вкус. – Звучит дорого. Статусно.

Я посмотрела на рыдающую сестру, на пустой котел, на свои грязные руки. Страха не было. Был азарт. Тот самый, который охватывал меня перед «Черной пятницей».

– Значит так, Дуня, – сказала я, разрывая бумагу пополам. – Отставить панику. Слезами горю не поможешь, а вот лицо опухнет, и мы будем не в товарном виде.

– Что же нам делать? – Дуняша подняла на меня заплаканные глаза.

– Доставай свое лучшее платье, – скомандовала я. – Хотя нет. Лучшее я сошью сама. Прямо сейчас. Из той занавески.

– Зачем? – ужаснулась сестра.

Я хищно улыбнулась, чувствуя, как в голове уже выстраивается бизнес-план.

– Завтра мы идем в администрацию. Качать права. И смотреть на этого Волка. Если он мужик, значит, у него есть слабые места. А я, Дуняша, умею находить болевые точки лучше любого инквизитора.

Я шагнула к окну и решительно сорвала пыльную штору.

– Гламур в лаптях выходит на тропу войны.