Текст книги "Попаданка: Кружева для Инквизитора, или Гламур в Лаптях (СИ)"

Автор книги: Инесса Голд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 12
Ультиматум Ростовщика

Утро началось с ощущения триумфа и легкого обморожения.

Я вернулась в дом, прижимая к груди трофей – черную кожаную перчатку с серебряной вышивкой. Она все еще пахла им: морозной свежестью, дорогим табаком и мужской опасностью.

– Ну что, Золушка наоборот? – прошептала я, разглядывая перчатку. – Обычно принц ищет туфельку, а тут ты сбежал, потеряв аксессуар.

Я сунула перчатку под подушку. Глупо? Возможно. Но это был мой залог. Вещественное доказательство того, что несокрушимый Ледяной Волк дал трещину. Его магия вышла из-под контроля рядом со мной. Значит, он уязвим.

– Завтра я приду в Канцелярию, – планировала я, заваривая кипятком пучок мяты. – Верну пропажу. И случайно забуду там… что-нибудь. Платок? Скучно. Может, намек на совесть?

Я хихикнула, чувствуя себя великим стратегом. Жизнь налаживалась. Бизнес пошел, главный инквизитор «поплыл». Что могло пойти не так?

Ответ на этот вопрос въехал в наш двор через полчаса.

Сначала залаяли собаки по всей улице. Потом закудахтали куры, предчувствуя неладное. А затем ворота содрогнулись, пропуская внутрь монстра.

Это была карета. Черная, лакированная, блестящая на солнце так, что глазам было больно. Окна занавешены бархатом с золотыми кистями, на дверцах – вензеля размером с суповую тарелку. Запряжена она была четверкой тяжеловозов, каждый из которых ел лучше, чем вся наша семья за месяц.

Экипаж остановился посреди двора, раздавив колесом забытое ведро.

Дверца распахнулась. Лакей в ливрее (явно с чужого плеча) выкатил лесенку.

Из кареты, кряхтя и отдуваясь, выбрался человек.

Я смотрела в окно и чувствовала, как мой внутренний стилист бьется в конвульсиях.

На улице стоял теплый сентябрь. Мужчина был в шубе. В соболиной, до пят, распахнутой на груди, чтобы все видели парчовый жилет и золотую цепь толщиной с якорную. Он был низким, тучным, с лицом, лоснящимся от жира и самодовольства.

– Игнат, – прошелестел за моей спиной Кузьмич.

Я обернулась. Отец был бледнее мела. Он сполз по стенке, пытаясь слиться с плинтусом.

– Кто?

– Зубов. Ростовщик. Душегуб, – прохрипел отец. – Он за долгом. Или за душой.

Входная дверь распахнулась без стука. В прихожую ввалились двое охранников – угрюмые типы с саблями на поясе и интеллектом табуреток. Следом, величественно неся свое пузо, вошел сам Зубов.

Вблизи он оказался еще отвратительнее. Маленькие глазки бегали по комнате, оценивая каждый гвоздь. Когда он улыбнулся, я зажмурилась: его рот был полон золотых зубов.

– Ну здравствуй, Кузьма, – пророкотал он масленым басом. – Давненько не виделись.

Кузьмича вытащили из-за печки и поставили перед гостем. Отец трясся.

– Игнат Порфирьевич… благодетель… дай срок…

– Срок вышел, Кузьма, – Зубов стянул перчатку, унизанную перстнями. – Проценты набежали. Сумма нынче такая, что тебе и за три жизни не отработать.

Он прошелся по комнате, брезгливо пиная половицы.

– Но я человек добрый. Набожный. Грех сироток по миру пускать.

Он остановился и посмотрел на меня. Я стояла у окна, скрестив руки на груди. Его взгляд был липким, как пролитый сироп. Он раздел меня, оценил, взвесил и мысленно положил на прилавок.

– Варвара расцвела, – хмыкнул он. – Слышал, бизнесом занялась? Люблю бойких. В хозяйстве пригодится.

Он повернулся к отцу и улыбнулся своим золотым частоколом.

– Я прощу долг, Кузьма. Весь. Подчистую. Если отдашь мне старшую дочь. Прямо сейчас. Карета ждет.

Кузьмич открыл рот, потом закрыл. Дуняша в углу тихо завыла.

Я шагнула вперед, вставая между отцом и этим позолоченным жабом.

– Тормози, папик, – произнесла я громко. – Я не мешок картошки и не акция на распродаже. Я – генеральный директор этого, пусть и маленького, холдинга. А ты кто такой, чтобы условия ставить?

Охранники схватились за сабли. Зубов поднял руку, останавливая их. Моя наглость его не разозлила, а развеселила.

– Директор, значит? – он достал из внутреннего кармана шубы сложенный пергамент. – А это что, директор?

Он развернул вексель.

– Читать умеешь? Пункт двенадцатый, мелким шрифтом. «В случае форс-мажора или неплатежеспособности заемщика, кредитор имеет право требовать залоговое имущество, включая членов семьи женского пола, досрочно».

– Форс-мажор – это наводнение или война, – парировала я, хотя внутри все похолодело. Юридическая грамотность местных оставляла желать лучшего, но бумага выглядела настоящей.

– Форс-мажор – это мое желание жениться, детка, – осклабился он. – Я вдовец, мне скучно. А ты девка видная, с характером. Будешь мне пятки чесать перед сном и сказки рассказывать. Собирайся.

Он сделал жест охране. Один из громил шагнул ко мне.

У меня не было оружия. У меня не было магии. У меня был только язык и блеф.

– Стоять! – рявкнула я так, что громила затормозил. – Ты можешь забрать меня сейчас, Игнат. Силой. Но тогда ты получишь просто жену. Злую, мстительную жену, которая подсыпет тебе в суп толченое стекло.

Зубов хмыкнул, но слушать стал внимательнее.

– А если ты включишь мозг, – я постучала пальцем по виску, – то поймешь, что я стою дороже.

– Это как же?

– У меня контракт. С Императорским Двором.

В комнате повисла тишина. Даже мухи перестали жужжать.

– Врешь, – неуверенно сказал Зубов.

– Проверь, – я пожала плечами. – Мой куратор – Граф Волконский. Мы готовим партию эксклюзивной косметики к Большой Ярмарке перед Балом Губернатора. Прибыль покроет твой жалкий долг втройне.

Я видела, как в его глазах вспыхнул алчный огонек.

– Втройне? – переспросил он.

– Минимум. Но если ты меня сейчас увезешь, сделка сорвется. Производство встанет. Граф расстроится. А ты знаешь, Игнат Порфирьевич, что бывает, когда главный Инквизитор расстраивается? Он начинает искать виноватых. И находит их. Обычно – по частям.

Имя Графа сработало как заклинание. Зубов побледнел. Связываться с Волконским ему не хотелось.

Он задумчиво почесал подбородок. Потом вдруг сделал странную вещь.

Он достал из кармана жилета монокль. Не простой, стеклянный, а с какой-то сложной оправой, по которой бегали искорки. Вставил его в глаз и посмотрел на меня.

Затем перевел взгляд на пол. На стены. На окно, за которым виднелась мыловарня.

– Фон сильный… – пробормотал он себе под нос. – Очень сильный. Не врет девка, тут что-то есть.

Он спрятал монокль и снова улыбнулся. Но теперь улыбка была не сальной, а хищной и расчетливой.

– Хорошо, Варвара. Ты умеешь торговаться. Я уважаю деловых людей.

Он свернул вексель.

– Я даю тебе срок. До Бала Губернатора. Это ровно две недели. Если в день бала ты не принесешь мне долг с процентами – пойдешь под венец. Сама. Добровольно.

Он наклонился ко мне, и меня обдало запахом лука и дорогих духов.

– А если будешь хитрить… Я заберу и твою сестру. В наложницы. Говорят, она у тебя фактурная.

– Договорились, – процедила я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.

– Вот и славно.

Он развернулся и пошел к выходу. В дверях остановился, оглядывая дом.

– Хорошая земля здесь, – бросил он как бы невзначай. – Богатая. Жаль будет терять…

Дверь захлопнулась. Через минуту карета загремела колесами, увозя мою смерть, отсроченную на две недели.

Я стояла посреди комнаты, чувствуя, как дрожат колени.

Две недели.

Косметика продавалась хорошо, но этого было мало. Рынок города был ограничен. Чтобы собрать такую сумму, мне нужно было продать тысячи баночек. Это нереально.

Мне нужен был продукт с высокой маржой. Что-то эксклюзивное. Дорогое. То, за что женщины отдадут последние деньги, а мужчины – душу.

Я подошла к окну.

Во дворе, на веревке, соседка развешивала стирку. Ветер лениво трепал огромные, необъятные, унылые панталоны, похожие на паруса потерпевшего крушение корабля.

Они были серыми. Бесформенными. Убивающими любое либидо в радиусе километра.

В моей голове словно щелкнул выключатель.

– Секс, – прошептала я. – В этом мире катастрофически не хватает секса.

Я повернулась к Жаку, который все это время сидел под столом, накрывшись скатертью.

– Жак, вылезай. Косметика – это для разгона. Мы меняем профиль.

– Что будем варить? – спросил он, выглядывая наружу.

– Мы не будем варить. Мы будем шить.

Я хищно улыбнулась, глядя на соседские «парашюты».

– Мы будем продавать не кремы. Мы будем продавать трусы. Очень дорогие, очень маленькие и очень неприличные трусы. Империя Борей созрела для кружевной революции.

Глава 13
Кризис жанра

Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов.

Именно столько отделяло меня от перспективы стать женой золотого жаба Зубова и начать карьеру массажиста его пяток.

Я сидела за столом, обложенная счетами, монетами и собственным отчаянием.

– Математика – наука точная, но жестокая, – пробормотала я, отодвигая стопку медяков. – Чтобы отдать долг, нам нужно продать три тысячи банок «Молодильного молочка». В городе живет от силы пятьсот платежеспособных женщин. Даже если я заставлю их мазаться моим кремом три раза в день и кормить им кошек, мы не успеем.

– Может, Зорьку продадим? – робко предложила Дуняша, вытирая пыль с иконы.

– За цену Зорьки мы можем купить только время подумать. Минут пять, – отрезала я.

Кузьмич, который теперь ходил трезвый и злой (я держала слово: нет прибыли – нет самогона), хмуро ковырял в зубах щепкой.

– А может, почку продать? – буркнул он. – Слыхал я, лекари покупают.

– Чью? – насторожилась я.

– Дык… Прохора-банщика. Он здоровый, как бык. Поймаем в темном углу…

– Папа, криминал мы оставим на крайний случай. Мне нужен легальный бизнес. Но с маржинальностью наркокартеля.

Я встала и подошла к окну, чтобы глотнуть свежего воздуха. Мозг кипел.

Во дворе царила пасторальная идиллия. Куры копались в грязи, кот Василий охотился на муху, а соседка, баба Клава, занималась стиркой.

Она развешивала белье на веревке, натянутой между яблоней и сараем.

Я смотрела на это зрелище, и мои глаза медленно расширялись.

Ветер лениво трепал огромные, серые, необъятные панталоны. Они были сшиты из грубого полотна, имели начес внутри (видимо, для суровых зим и суровых нравов) и напоминали паруса дирижабля, потерпевшего крушение. Рядом с ними, как флаги капитуляции, висели бесформенные сорочки, больше похожие на саваны.

– Боже, – прошептала я. – Как они размножаются?

Это был риторический вопрос. Но ответ на него пугал. Мужчина в этом мире должен был обладать фантазией уровня Сальвадора Дали и либидо мартовского кота, чтобы захотеть женщину в этом.

Я представила Графа Волконского. Его холодный взгляд, безупречный мундир. Представила, как он видит… вот это. Да у него же случится перманентная заморозка всего организма!

– Секс, – выдохнула я.

Дуняша за спиной уронила тряпку.

– Что?

– Секс, Дуня! – я развернулась к ним, чувствуя, как в крови закипает адреналин озарения. – В этом мире секс – это долг. Повинность. Как налоги заплатить. Женщины не чувствуют себя желанными. Мужчины ходят налево, к актрисам, потому что дома их ждут жены в мешках из-под картошки!

Я схватила уголек и кусок оберточной бумаги.

– Жак! Сюда! Мы меняем профиль!

– Опять? – простонал наш кутюрье, выглядывая из кладовки. – Мы же только этикетки на мазь наклеили…

– К черту мазь! Мазь – это для лица. А мы будем работать с тем, что ниже.

Я размашисто нарисовала на бумаге треугольник. Потом пририсовала к нему тонкие веревочки.

– Что это? – Жак склонился над рисунком, щурясь. – Повязка на глаз? Намордник для кота?

– Это стринги, Жак. Трусы.

В комнате повисла тишина. Такая плотная, что ее можно было резать.

Жак залился краской так стремительно, что у него покраснели даже уши. Дуняша охнула и перекрестилась.

– Варя! – прошептала она. – Срамота-то какая! В этом же… в этом же дуть будет! Простудимся! Женские органы застудим!

– Не застудим, – жестко сказала я. – Это белье не для тепла, Дуня. И не для гигиены. Оно для того, чтобы мужчина, увидев тебя, забыл, как дышать. Чтобы он забыл про долги, про войну и про то, как его зовут.

Я посмотрела на Жака.

– Нам нужна ткань. Шелк. Атлас. Кружева.

– Денег нет, – напомнил Кузьмич.

– Значит, идем на охоту.

* * *

Лавка старьевщика Мойши находилась на окраине, в полуподвале, и пахло там пылью веков и жадностью.

Мойша был маленьким, юрким старичком с глазами-бусинками, которые видели цену всему, включая мою совесть.

– Шелк? – переспросил он, поглаживая жидкую бороду. – Есть шелк. Но дорого.

Он достал из сундука обрезки. Это были остатки былой роскоши: подол бального платья, прожженный свечой, старый камзол с оторванным рукавом и траурная вуаль.

– Это мусор, Мойша, – сказала я, перебирая лоскуты. – Но у меня золотые руки. Я возьму вот этот алый атлас. И черное кружево. И вот эти кости… это китовый ус? Отлично. Корсет тоже берем.

– Три серебряных, – заявил старьевщик.

– Денег нет, – честно призналась я. – Но есть бартер.

Я достала из кармана последний, заветный горшочек «Грешной вишни», который припрятала для себя.

– Что это? – Мойша принюхался.

– Это, мой друг, эликсир семейного счастья. Ваша супруга, Сара, давеча жаловалась на рынке, что вы на нее не смотрите. Что она для вас – как мебель.

Мойша нахмурился.

– Сара много болтает.

– Подарите ей это. Пусть намажется после бани. И я гарантирую: сегодня вечером вы забудете про свой радикулит.

Мойша посмотрел на баночку. Потом на меня. В его глазах мелькнула искра надежды.

– Забирай тряпки, – махнул он рукой. – Но если не сработает – я приду за деньгами.

* * *

Мы вернулись домой с добычей. Мастерская (бывшая кухня) превратилась в лабораторию порока.

Жак плакал. Натурально рыдал, когда я заставила его резать алый атлас на крошечные треугольники.

– Барышня! – стонал он, щекая ножницами. – Тут же на целый шейный платок хватило бы! А мы… мы режем на веревочки! Это кощунство!

– Это инвестиции, Жак. Режь.

Я руководила процессом. Проблема была в технологиях. Резинки в этом мире еще не изобрели. Пришлось импровизировать.

– Ленты, Жак. Делаем на завязках. Это даже лучше. Развязывать бантики зубами – это часть прелюдии. Записывай в инструкцию.

Жак краснел, бледнел, но записывал. В нем проснулся инженер.

– А вот тут, барышня, – он тыкал иголкой в выкройку лифа, – если мы проложим китовый ус не прямо, а дугой, и добавим слой сукна… оно же будет держать форму!

– Бинго! – воскликнула я. – Ты изобрел пуш-ап, мой мальчик. Мы назовем это «Эффект Волконского» – поднимает всё, даже настроение.

* * *

К вечеру первый комплект был готов.

Мы назвали его «Вдова на охоте». Алый атлас, черные кружева, ленты. Это было маленькое произведение искусства, созданное из мусора и похоти.

– Примерка! – объявила я.

Дуняшу пришлось загонять за ширму угрозами и шантажом.

– Я не выйду! – пищала она оттуда. – Я голая!

– Ты не голая, ты в шедевре! Выходи, или я расскажу кузнецу Вакуле, что ты спишь с плюшевым медведем!

Ширма отодвинулась.

Дуняша вышла, прикрываясь руками, красная, как тот самый атлас.

Я потеряла дар речи.

На ее пышных, рубенсовских формах это белье смотрелось не просто красиво. Это было оружие массового поражения. Высокие трусики подчеркивали талию, кружево обнимало бедра, а лиф… Лиф делал с ее грудью что-то незаконное.

– Ох… – выдохнул Жак, роняя ножницы.

В этот момент дверь скрипнула. В комнату, шаркая, вошел Кузьмич. Он искал ковш, чтобы попить воды.

Он поднял глаза. Увидел Дуняшу.

Ковш выпал из его рук и с грохотом покатился по полу. Глаза отца полезли на лоб, угрожая покинуть орбиты.

– Тьфу, свят-свят! – закрестился он, пятясь задом. – Девка! Ты почто в лоскуты нарядилась⁈ Мыши сарафан съели⁈ Срамота! Содом!

Он плюнул через левое плечо и убежал во двор, бормоча молитвы.

Я удовлетворенно кивнула.

– Реакция целевой аудитории получена. Шок – это то, что нам нужно. Если даже родной отец перепугался, представь, что будет с чужим мужем.

Я повернулась к Жаку.

– Шей всю партию. Завтра мы открываем «Тайную комнату». И первым делом мы пригласим туда жен самых богатых купцов. Под грифом «Совершенно секретно». Мы будем продавать им не трусы, Жак. Мы будем продавать власть над мужчинами.

Глава 14
Проект «Пуш-ап»

– У нас сырьевой кризис, – заявила я, глядя на раскроенный алый атлас. – Чтобы создать грудь мечты, нужно что-то положить внутрь.

Жак, который уже час пытался пристрочить кружево к будущей чашечке с помощью рыбьей кости, поднял на меня замученный взгляд.

– Вату? – предложил он робко.

– Вата собьется в комки после первой же стирки, – я покачала головой. – И грудь будет похожа на мешок с картошкой. Нам нужен пух. Нежный, упругий, элитный пух.

Я подошла к окну. Во дворе гордо вышагивали три гуся – последние представители фауны в хозяйстве Синицыных, если не считать козу-нигилистку. Гуси были белыми, жирными и наглыми.

– Папа! – крикнула я в форточку. – У нас спецзадание! Добыча эко-наполнителя!

Кузьмич, который дремал на лавке, подставив лицо осеннему солнцу, вздрогнул.

– Чего добыча? – переспросил он, щурясь.

– Пух, папа. Но гуси должны остаться в живых. Они нам еще яйца нести будут. Так что действуй деликатно. Как ниндзя.

Через пять минут двор превратился в поле битвы. Кузьмич гонялся за гусем-вожаком, размахивая ножницами. Гусь шипел, как пробитый паровой котел, и пытался ущипнуть отца за самое дорогое – за бутыль с водой, висящую на поясе.

– Стой, ирод! – орал Кузьмич. – Это для науки! Для красоты!

Перья летели во все стороны. Я смотрела на это с философским спокойствием. Красота требует жертв, и сегодня жертвой был гусь.

* * *

В мастерской кипела инженерная мысль. То, что мы делали, больше напоминало проектирование подвесного моста, чем пошив белья.

В этом мире корсеты работали по принципу пресса: они сплющивали грудь, выдавливая ее вверх валиком. Это было надежно, но не сексуально. Я же хотела революции. Я хотела, чтобы грудь была не монолитом, а двумя самостоятельными, гордыми вершинами.

– Смотри, Жак, – я чертила углем на столе. – Вот здесь мы вставляем китовый ус. Но не прямо, а полукругом.

Жак смотрел на чертеж с ужасом.

– Барышня, это же… это же больно! Ус жесткий. Он вопьется в ребра!

– Не вопьется, если мы включим голову.

Я достала обрезки бархата.

– Мы обшиваем ус бархатом. Мягким, нежным ворсом внутрь.

Жак потрогал бархат. Его глаза увлажнились.

– Внутрь? – прошептал он с благоговением. – Такую красоту – внутрь? Но ведь этого никто не увидит!

– Это почувствует кожа, Жак, – наставительно произнесла я. – Женщина должна чувствовать себя королевой, даже если ее никто не видит. Особенно если ее никто не видит. Комфорт стоит дороже золота.

Мы провозились до вечера. Жак исколол все пальцы, сломал две рыбьи кости, но к закату прототип был готов.

Модель «Императрица». Алый атлас, черное кружево, шнуровка спереди.

– Дуняша! – позвала я. – Твой выход!

Сестра выползла из-за печки, где пряталась от наших экспериментов. Увидев конструкцию в моих руках, она побледнела.

– Варя, это что… хомут?

– Это свобода, Дуня. Надевай.

Я затянула шнуровку на ее груди.

Эффект превзошел все ожидания. Бюст Дуняши, и без того внушительный, поднялся, разделился и сдвинулся к центру, образуя ложбинку такой глубины, что в ней можно было спрятать контрабанду, пару любовных писем и небольшого котенка.

Дуняша посмотрела в зеркало. Её глаза стали круглыми, как блюдца.

– Варя… – прошептала она, прикрывая рот ладонью. – Они же… они же сейчас выпрыгнут! Они говорят «здравствуйте»!

– В этом и смысл, дорогая, – я поправила лямку. – Они говорят: «Привет, мы здесь, мы роскошны, и мы рады тебя видеть». Это агрессивный маркетинг. Мужчина не сможет смотреть тебе в глаза. Он будет гипнотизирован.

– А низ? – спросил Жак, краснея и отводя взгляд от декольте Дуняши.

С низом возникла проблема. Жак категорически, наотрез отказался шить стринги.

– Это веревочка для повешения совести! – заявил он, скрестив руки на груди. – Я не буду это шить. Меня мама в церкви крестила!

Пришлось идти на компромисс. Менталитет нужно ломать постепенно, иначе он сломает нас.

Я нарисовала эскиз.

– Хорошо, Жак. Не стринги. «Бразилиана».

– Что?

– Открытые ягодицы, но ткань есть. И кружевные шортики. С секретом.

Я нарисовала разрез в стратегическом месте.

Жак покраснел так, что стал сливаться с алым атласом.

– Доступ без снятия? – просипел он.

– Именно. Назовем модель «Врата Рая». Шей, Жак. И не думай о маме. Думай о проценте с продаж.

* * *

Товара мы нашили немного – три комплекта. Красный «Вдова на охоте», черный «Грешная монахиня» и белый «Невинность» (хотя невинностью там и не пахло). Теперь нужно было место для продажи.

Дом отпадал. Тут пахло щами и ходил Кузьмич.

– Подвал, – решила я.

Мы спустились в подземелье, где раньше хранилась репа и мышиные надежды.

Кузьмич, ворча, вынес гнилые овощи. Я заставила его вымыть пол кипятком с лавандой, чтобы перебить запах сырости.

Стены мы затянули остатками тканей – пэчворк от безысходности, но при свечах выглядело стильно.

Жак расставил свечи. Много свечей. Полумрак скрывал плесень на стенах и создавал атмосферу тайны.

Но нужны были манекены.

Кузьмич, проявив чудеса инженерной мысли, скрутил из соломы и палок три женские фигуры. В темноте, одетые в кружевное белье, они выглядели жутковато – как идолы культа плодородия. Но выбора не было.

– Сойдет, – решила я, поправляя лифчик на соломенной груди. – В темноте все кошки – леопарды.

* * *

Вечером я села писать приглашения.

Бумаги в доме не водилось. Я взяла накрахмаленные лоскутки белой ткани и тушь.

«Только для тех, кто хочет править миром. И мужем. Закрытый показ. Вход со двора. Пароль: „Кружева правят бал“».

Я вывела буквы своим лучшим каллиграфическим почерком.

– Кому понесем? – спросил Жак, который уже надел свой парадный платок.

Я задумалась. Целевая аудитория.

– Матрена, жена Мясника. Она лидер мнений. Если купит она – купят все. Второе – жена Городничего. Она главная сплетница. Через час о нас будет знать весь город.

Я взяла третье приглашение.

– И жена Аптекаря.

– Модеста Львовича? – ужаснулся Жак. – Того, который нас выгнать хотел?

– Именно. Это, мой друг, называется диверсия. Мы зайдем с тыла. Через спальню врага. Если жена Аптекаря наденет наше белье, Модест Львович забудет про конкуренцию. Он будет слишком занят… семейной жизнью.

Я капнула воском на ткань, запечатывая послание.

– Разноси, Жак. Тайком. Как любовные записки. В руки не давать, подсовывать под дверь или в корзину. Интрига – наше всё.

Жак кивнул и растворился в сумерках.

Я спустилась в подвал.

Свечи мерцали, отражаясь в медных тазах. Алое, черное и белое белье на соломенных чучелах казалось чем-то инородным, запретным и безумно притягательным.

– Завтра, – прошептала я. – Завтра мы откроем портал в ад. То есть, в мир высокой моды. И пусть Граф только попробует сказать, что это не искусство.