Текст книги "Нянь, или мужчину вызывали?"
Автор книги: Холли Петерсон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)
Глава 16
Проблемы элегантности
Стайка встревоженных наседок кружила вокруг Барбары Фишер. Одна из них гладила ее по спине.
– Мне так жаль…
– Ужасно, просто ужасно, – сказала Топпер Фицджеральд, интеллектуальная мощь комитета по украшению.
Я осторожно подошла, не желая тревожить Барбару, у которой явно случилось какое-то горе.
Сцена выглядела печально.
– Что случилось? – спросила я шепотом у Ингрид, остановившись у нее за спиной. – Кто-то пострадал?
– Хуже. Куда хуже. Я бы отдала свою сумочку от Биркин, лишь бы со мной такого не случилось.
– Что такое?
– Их няня, законная няня [8]8
Ингрид имеет в виду няню, которая не является при этом незаконной иммигранткой в США.
[Закрыть], которая жила с ними, сегодня уволилась.
Я попыталась отойти, пока Барбара меня не заметила, и тут же натолкнулась на Кристину Паттен.
– Не представляешь, кто мне сегодня позвонил!
– Честное слово, даже не возьмусь гадать. – Я вытащила Грейси из коляски и поставила на землю.
– Можно, я сегодня пойду в короне Золушки? Ну, хоть разочек?
– Детка, ты же знаешь, в школу героев диснеевских мультиков не пускают. Мы оставим ее в коляске, как обычно.
– Ну же, угадай! – И тут Кристина запела какой-то простенький мотив: – Ля-ля-ля, я про белые ночи, ля – ля.
– Какой-то модельер хочет тебя одеть, – сказала я.
– Конечно, но это не новость! Модельеры всех одевают.
Всех, кроме меня. Модельеры со всех ног стремятся одевать дам из общества вроде Кристины, посылая им бальные платья перед благотворительными балами, вынуждая их носить свои наряды, как голливудских звезд перед «Оскаром». А я была бы так рада сейчас, если бы кто-нибудь вручил мне платье. Я бы сэкономила время на покупки. И деньги.
– Ну, хорошо, Кристина, тебя попросили вести вечер.
– Ты что, шутишь? Я бы просто умерла на месте! Разве ты не видишь, как я рада и взволнована?
Мне опять захотелось сделать себе харакири.
– Извини, я немного опаздываю, и Грейси не в настроении.
– Неправда, мама, я в настроении!
– Ну ладно, ты опять все веселье портишь. Я хотела удивить тебя попозже, Джейми, но мне просто не утерпеть. Попробуй угадать, ну пожалуйста! Подумай о приеме. О белом. О нашем столе. О больших ярких драгоценных яйцах. О фотографиях.
– Я плохо разбираюсь в том, что творится за сценой на таких событиях, Я просто покупаю билеты, чтобы поддерживать благотворительность, и прихожу в назначенное время.
– В это сложно поверить, ты же такая умная. Все так говорят. Я все время это про тебя слышу. Мой муж Джордж ужасно хочет сесть рядом с тобой. Он в этот день собирается особенно внимательно читать газету, но он велел мне не говорить тебе этого, так что не выдавай меня!
– Очень мило, что ты считаешь меня умной, Кристина, но даже если человек умный, он не обязательно знает все на свете.
Кристина Паттен склонила голову набок, прищурилась и уставилась куда-то в космос.
– Что-то я тебя не пойму.
Она умственно отсталая, точно.
– Ма-ам, пойдем… – Слава тебе, господи.
– Давай я отведу Грейси в класс, а ты мне расскажешь про свой сюрприз е-мейлом? – Я посмотрела на нее, подняв брови, как делаю обычно, когда пытаюсь убедить в чем-то детей.
– Джон Генри Уэнтворт позвонил мне сегодня утром. Он живет по соседству.
– А кто это?
– Ты шутишь? – Вид у нее был очень озадаченный. – Он главный редактор журнала «Мэдисон-авеню».
Ну-ну.
– И что он сказал?
– Он хочет сфотографировать наш стол для февральского номера. Он сделает огромные модели яиц Фаберже, больше двух метров в длину и сплошь украшенные драгоценными камнями; некоторые будут стоять прямо, а некоторые лежать на боку. А все дамы нашего стола при полном параде и в белом встанут перед ними.
– Этот Уэнтворт не отличит меня от дверного косяка, Кристина, так что ты давай снимайся с друзьями, если хочешь, а я не буду.
– Мне пришлось ему объяснять, кто ты такая, потому что ты, ну, не очень активна в обществе. – Она сказала это извиняющимся тоном, явно считая, что могла меня обидеть. – Ну, это твой выбор, конечно, ты работаешь, у тебя нет времени. Но он вроде как загорелся включить тебя в съемку, ну, то есть ты за нашим столом, и было бы странно тебя не включать, даже если ты, ну, не очень…
– Я просто считаю, что я в этой компании чужая.
– Ты с ума сошла. Они закажут для нас белые платья, прически сделают, все, что положено. А потом мы в тех же платьях пойдем на прием. У них в комитете Каролина Эррера состоит; одна из ее стилистов будет нас одевать, представляешь?
И тогда мне не придется решать, что надеть, тратить время и деньги на покупку платья и блуждать в лабиринтах белых меховых накидок…
– А Вердюра предоставит нам драгоценности напрокат, – добавила она.
Даже я знала, что это крупнейший итальянский ювелирный дизайнер.
Это уже звучало интересно. Даже заманчиво.
– Давай еще раз по порядку. Для съемки и приема Каролина Эррера предоставит мне платье напрокат или сошьет новое. Потом Вердюра даст мне на вечер бриллианты стоимостью в целое состояние.
– Больше двадцати тысяч. Единственная проблема в том, что их охрана будет за тобой ходить по залу.
– А туфли будут?
– Ага. И сумочка от Джудит Либнер.
– На совсем?
– Туфли и сумочка – да. Платье и драгоценности – определенно нет.
– А зачем это «Мэдисон-авеню»? Они меня даже не знают.
– Им нужна обложка, а этот прием в музее – крупнейший в году. Для дизайнеров это хорошая реклама.
– Это пойдет на обложку?!!
– Ну, они три стола снимают, будем надеяться, что на обложку попадет именно наш, но внутри мы точно будем.
– Ладно, Кристина, я подумаю. Мне пора вести Грейси наверх, мы уже опаздываем.
– Тебе позвонят от Джона Генри насчет примерок, – крикнула она, таща свою дочь Люси по лестнице.
Я отвернулась, чтобы скрыть улыбку.
Вечером того же дня Питер встретил меня у входа в дом.
– Дай передохнуть, – сказала я. – Это важно? – Меня начинали утомлять сюрпризы. Я бросила сумки, сняла шарф и швырнула его в шкаф. В доме было тихо. Слишком тихо, если учесть, что было время ужина.
– Что случилось?
– Иветта сильно разозлилась на дне рождения у Вассерманов.
Мы тихо прошли в кабинет, чтобы дети не заметили, что я уже дома.
Питер сел на свежевзбитую подушку в кресле.
– Началось все еще дома перед вечеринкой. Иветта сказала, что вы хотите одеть их в серые шерстяные костюмчики, ну, вы знаете какие, а Майкла в тот вышитый жакетик и замшевые шорты…
– Ледерхозен. Я знаю.
– А теперь вспомните, как вы меня наняли и о чем мы тогда разговаривали. Помните, вы хотели, чтобы я в течение дня создавал для детей атмосферу неформального мужского общения?
Я кивнула. Он был просто очарователен. Сегодня на нем были потрепанные джинсы и мятая тонкая темная футболка с длинными рукавами. Мне тяжело было на него смотреть. И не смотреть тоже.
– Тогда, может, скажете мне кое-что? Почему у вас тут детей одевают, как тирольских горцев, когда они идут на праздник? Майкл выглядел как девчонка, и хотя ему всего два года, он знал это и был в ярости. И что это за страсть к гольфам с красными кисточками? Вы бы видели, как мы надевали на Майкла эти дурацкие замшевые шорты! Он извивался на полу и крутил головой, как безумный, получалась какая-то дикая смесь из «Звуков музыки» и «Изгоняющего дьявола».
Я рассмеялась.
– Питер, ты не понимаешь.
– Нет, это вы не понимаете. И потом я прихожу на праздник, где все дети одеты одинаково, в такие же серые шорты, и у всех красные глаза, потому что их тоже четверо нянь насильно запихивали в эти тирольские костюмчики. Что с вами со всеми такое?
Он был прав; но всех детей наших знакомых наряжали к детским праздникам. И я поняла, как это важно, когда отвела Дилана на его первый день рождения, еще в детском саду, в брюках и футболке. Мы опоздали на пятнадцать минут, и когда мы вошли, все присутствующие матери внезапно замолчали.
– Так что у тебя случилось с Иветтой?
– Я пошел на вечеринку с Грейси и Майклом, и когда им подали шоколадный торт, переодел их в джинсы. Иветта так взбесилась, будто я кого-то убил!
– Я знаю, тебе это кажется странным, но для Иветты все, что связано с внешним видом детей, очень важно.
Питер изумленно смотрел на меня. Я попыталась объяснить:
– Джинсы просто не смотрятся с их парадными голубыми шерстяными пальто с бархатными воротниками, как у Джон-Джона и Каролины Кеннеди.
Никакой реакции.
– Из-под парадного пальто должны быть видны голые ноги в гольфах. В этом вся суть. Эти пальто не сочетаются с джинсами, они предназначены для платьев и шорт. Поэтому мальчики и носят шорты.
У него челюсть отвисла.
– Чтобы голые ноги смотрелись, как у Джон-Джона, – объяснила я, – ну, помнишь салют у гроба? [9]9
Имеется в виду знаменитая фотография, сделанная во время похорон президента Кеннеди, когда его маленький сын Джон-Джон (одетый в пальто и шорты) салютует гробу отца.
[Закрыть]Главный шик в том, чтобы правильно смотреться в лифте по пути на вечеринку и обратно.
– Салют у гроба? Это же сорок лет назад было! Вы что, с ума сошли? Вам не наплевать на то, чтобы у Майкла были голые ноги в гольфах, как у Джон-Джона Кеннеди?
– Да нет, мне наплевать, я просто пытаюсь тебе объяснить правила здешнего стиля.
– Я вам вот что скажу. Вы крутая, вы работаете на крупном телеканале. Вы мне столько рассказывали про этих женщин, какая искаженная у них система ценностей, как они вечно состязаются по дурацким поводам, ни на минуту не задумываясь о своей жизни. Вы всегда прямо с ума сходите, стоит мне только намекнуть, что вы одна из них, – и меня это, кстати, с ума сводит, потому что вы же ведь куда лучше! А потом вы сами во все это ввязываетесь, и из-за чего? Из-за пальто с бархатным воротником!
– Да не ввязываюсь я ни во что!
– Я думал, вы скажете, что Иветта с ума сошла, что я все сделал правильно. А вы совсем в другую сторону пошли! Вы мне начинаете объяснять какую-то моду на голые ноги, и это для двухлетнего мальчика! Говорю вам, он чувствует себя балериной, и он прав, а вы нет. И еще вы всегда говорили, что Кристина Паттен идиотка – это, кстати, чистая правда, она хочет со мной дружить, и каждый день заговаривает со мной в парке, – а теперь вдруг вы только с ней и общаетесь. Что все это значит?
– Когда у тебя будут дети и тебе придется общаться с другими родителями и ладить с ними, вот тогда ты меня поймешь.
– Нет, не пойму. И поверьте мне, мои дети тирольскими горцами одеваться не будут. Никогда.
Ну вот, он не стал меня слушать. Совсем. Я так хотела, чтобы он думал, что я крутая и у меня классная работа, что я выше всего этого. Но он меня поймал. Как обычно. Я почувствовала себя жалкой и рассердилась на себя, и, что еще хуже, я рассердилась на него.
Я встала.
– У тебя все? У меня завтра с утра небольшое интервью, возможно, ты не помнишь об этом.
– Я знаю, что у вас интервью. Я просто делаю свою работу и стараюсь, чтобы вы тем временем не испортили жизнь своим детям. – С этими словами он тоже поднялся на ноги и, пройдя по коридору, ухватил Дилана за лодыжки и перевернул вверх ногами.
Глава 17
Отлично сработано!
На следующий день мы с Гудмэном сидели за столиком в задней комнате маленького неприметного бара на углу Бродвея и Шестьдесят четвертой улицы на другом конце Манхэттена. Такая у нас с ним сложилась традиция. Мы только что вернулись с секретного интервью с Терезой в нью-йоркском отеле. Тереза не хотела, чтобы журналисты с Севера разгуливали по Перлу, что в штате Миссисипи, привлекая к себе внимание. Меня все еще расстраивала ссора с Питером, но я пыталась насладиться абсолютным счастьем текущего момента. За последние десять лет мы пережили вместе с Гудмэном с полдюжины таких моментов, и у нас была традиция, которой мы заканчивали съемки сюжета. Мы провели много месяцев в состоянии психологического напряжения, делая все, чтобы заставить Терезу Будро говорить, только бы взять крупнейшее среди всего журналистского сообщества интервью года, и вот мы закончили снимать; она вышла из комнаты, операторы убрали оборудование, а мы молча вышли под дождь и направились туда, где можно как следует выпить.
Мы сидели и потягивали коктейли со льдом в абсолютном молчании. Гудмэну требовалась полная тишина, чтобы как следует осознать размах нашего сюжета.
В ближайшие дни мы будем неотрывно просматривать пленки, писать и монтировать сюжет для «Вечера новостей», но сейчас мне полагалось молчать, пока он не отойдет. Прошло минут пятнадцать. Мне не терпелось обсудить интервью. Мы заказали еще по коктейлю. Вдруг он со всей силы ударил рукой по столу.
– Черт побери, девочка, ну и крупную рыбку ты нам поймала! Да-а, круто получилось! – Откинувшись на спинку стула, Гудмэн сцепил руки на затылке и уставился куда-то в потолок. Он сделал огромный глоток виски и громко выдохнул сквозь сжатые зубы, словно ковбой. – Знаешь что, Джейми? Она тупая телка, но такими сиськами, как у нее, можно поезд остановить. Небось, малыш Хьюи скучает по этим сиськам. – Он снова ударил по столу.
Тереза играла свою роль безупречно. Пышные локоны были уложены в стиле семидесятых, соблазнительную фигурку обтягивал вульгарный синий костюмчик, а разговаривала она с тягучим южным акцентом. Прямо как Дженнифер Флауэрс, старая подружка Клинтона. Она говорила об их сексуальных взаимоотношениях, о том, как они встретились в доме одного из его сторонников в Перле, в штате Миссисипи, и как они два года были вместе, пока он не бросил ее самым бесцеремонным образом. Гудмэн пытался заставить ее двадцатью разными способами объяснить, что Хартли предпочитал анальный секс. На эту деликатную тему она говорила с увертками, но в основном играла по-честному. Разговор шел примерно следующим образом.
– Так вы подтверждаете, что между вами и конгрессменом Хьюи Хартли были сексуальные сношения?
– Ну да, вроде как.
– Мне нужен однозначный ответ, «да» или «нет».
– Это не так просто.
– Вы хотите сказать, контакты сексуального характера у вас были, объятия там или ласки, но не полное сношение? Никакого проникновения? Кое-кто, включая одного бывшего президента, считает, что такие взаимоотношения между мужчиной и женщиной – это не секс.
– Я не хотела сказать, что между нами не было сексуальных взаимоотношений, во всяком случае, не в том смысле, как с Биллом Клинтоном. У нас был секс.
– Так что сексуальные сношения были…
– Да. – Она изобразила слегка смущенную улыбку, потом наклонилась поближе и добавила: – Определенного рода сношения.
– Вы можете объяснить.
– Ну, не традиционный секс. – Пауза. Она опять наклонилась вперед. – И не миссионерский тоже.
– Вы о сексуальных позах?
– Нет, я о том, где происходит проникновение, в каком месте.
Весь этот совершенно непристойный раздел интервью смешил Леона Розенберга настолько, что он не вылезал из мини-бара, чтобы не расхохотаться.
Тереза плакала, рассказывая Гудмэну, как Хартли бросил ее. Теперь она решила все рассказать, – потому что Бог велел ей очистить душу. Ну и еще, конечно, потому, что Хартли с ней дурно обошелся при разрыве. «Этот сукин сын» сообщил ей, что у них все кончено, через полицейских из своей охраны. С тех пор она с ним не разговаривала. На ее звонки он не отвечал.
– Но в одном вы не правы: она не тупая, – сказала я, глядя Гудмэну прямо в глаза.
– Да ладно тебе, мне каждый вопрос приходилось по два раза повторять.
– Нет, тут мы не с тупой телкой имеем дело – она играла роль, флиртовала с вами и вынуждала задавать нужные вопросы. Вы же мужчина. Вы только послушайте, как вы тут распространяетесь насчет ее сисек. У нее все сработало. – Я хотела добавить, что хитрость Терезы заставила меня нервничать – я никогда за ней такого не замечала, но сейчас было не время. С этим мы потом разберемся.
– Я профессионал, я этим тридцать лет занимаюсь.
– С этим я не спорю, но она с вами играла.
– Нет, не играла.
– Играла.
– Не хочу слушать. Она сказала то, чего мы от нее хотели, призналась во всем. Мне наплевать, если на какие-то вопросы она нас наводила. Мы знатную рыбку поймали. – Он хлопнул по столу и заказал еще выпивки. – И я был хорош. Я со стороны так же хорошо смотрелся, как ощущал это?
Я смотрела на кубики льда в своем бокале так долго, что они начали расплываться у меня перед глазами.
Антракт № 1
В кладовке для белья было жарко и не хватало воздуха.
Она это что, всерьез?
Она расстегнула ему брюки, не обращая внимания на его притворное сопротивление. С полок полетело белье и прятавшиеся в его складках хрупкие засушенные лепестки роз.
Наконец он поймал равновесие, а заодно и пришел в себя. Покачав головой, он оттолкнул ее, на этот раз уже решительно.
– Ты с ума сошла. – Он подумал о Джейми и почувствовал, как его с головой накрывает чувство вины.
– Ну и что? – Она прижалась к его бедру; он бросил взгляд через ее плечо и увидел, что разрез сзади на ее юбке сбился вверх, открывая великолепные гладкие голые ноги.
Он потрясенно запрокинул голову.
– Я серьезно. Я так не могу. – Он вдруг с острой тоской понял, что пытается остановить, возможно, самый грандиозный секс в своей жизни.
Она коснулась языком его ключицы и одним долгим движением лизнула его вверх по шее до самого рта.
– Да кто узнает? – Она подвела его вытянутую левую руку к своему бедру, потом между ног.
Он почувствовал, как по спине потекла струйка пота.
– Я… я…
Погрузив его пальцы внутрь себя, она прошептала ему на ухо:
– Ой, кажется, я забыла сегодня утром надеть трусы.
– Похоже на то.
Шли минуты. Теперь он был ее пленником.
Еще одна дорогая тряпочка слетела с полки пониже него и упала куда-то позади загорелого плеча женщины. Теперь она стояла на коленях, заглотнув весь его член сразу. Он слышал на детской площадке, что она этим знаменита. И хотя она была в миллион раз богаче его, сейчас она стояла перед ним на коленях, обслуживая его, словно воображаемая куртизанка, о которой мечтает каждый мужчина.
Секс – великий уравнитель, сказал он себе, удивляясь, что еще способен на законченные мысли. Единственная сохранившаяся истинная демократия.
Она смотрела на него снизу вверх, продолжая обрабатывать его возбужденный член ртом и наманикюренной рукой. В кладовке было тихо, только позванивали ее браслеты от Булгари.
Схватив вышитую подставку для тарелки, он заглушил ею свой крик и бурно кончил в ее ухоженный рот.
Она негромко рассмеялась и облизнула губы. Ее победно-высокомерный взгляд словно говорил: «Я знаю, что я лучше всех, а теперь и ты это знаешь». И у нее и, правда, были все основания так считать.
Иногда мужчина просто не знает, что сказать или сделать после того, как он кончит. Он неловко начал подбирать белье.
– Это Марта сделает, – бросила она через плечо и вышла, закрыв за собой дверь кладовки.
Так он и застыл с кучкой лучших столовых салфеток на Восточном побережье в руках, а его постепенно смягчавшийся член торчал из испачканных помадой от Шанель трусов.
Глава 18
Весь этот стиль
– Свет, камера, мотор! Ну же, девочки, вы же первые красавицы бала!
Песня «Мы – семья» гремела, отдаваясь эхом в стальных водопроводных трубах и балках студии-мансарды в Трайбеке. Четыре светские красотки пританцовывали, мерцали вспышки, стилисты бегали с аксессуарами по периметру комнаты, словно муравьи, таскающие крошки. Мне казалось, будто я нечаянно попала на съемки чьего-то видеоклипа.
Опустив подбородок на грудь и закрыв глаза, Панч Пэриш – самый знаменитый светский фотограф в мире – поднял руку над головой. Музыка внезапно остановилась. Ассистенты заставили всех замолчать. Маэстро творил, а мы ждали и ждали. Этот парень, кажется, считал себя титаном фотографии вроде Ричарда Эйвдона. Медленно подняв голову, он встал перед нами с вытянутой правой рукой, все еще прикрыв один глаз и глядя на свой ноготь, словно Пикассо. Потом он снял бандаиу, пригладил жидковатые светлые волосы и снова завязал ее.
– Ну, разве он не потрясающий? – прошептала Кристина мне на ухо. Нет на свете более яркой картины лизоблюдства, чем нью-йоркская светская дама возле фотографа. – Он словно ренессансный художник какой-нибудь. Или Ван Гог.
Панч принялся переставлять нас, словно живых кукол, перед тремя яйцами Фаберже, изукрашенными драгоценностями, размером больше двух метров каждое. Тощая как палка светская итальянка наступила мне шпилькой на мизинец. Я охнула, но она даже не заметила.
Все это уже начинало меня раздражать. Новости на телевидении делаются совсем не так. Мы уважаем чужое время. Мы приглашаем интервьюируемых уже после того, как все приготовим. А когда я сегодня утром вошла в фотостудию, фотограф еще даже не приехал.
Панч резко окликнул своего ассистента Джереми; тот подмигнул диджею, который врубил музыку на полную громкость. Джереми дал себе волю; он принялся хлопать в ладоши над головой, покачивая бедрами и во все горло распевая: «Все мои сестры со мной! А-ха-ха, а-ха-ха!» После чего Панч снова сосредоточил на нас свою «магию».
Приглашенные на благотворительный бал «Белые ночи Эрмитажа» гости Кристины Паттен, включая меня, стояли перед огромным листом белой бумаги; яйца были прямо за нами, а у наших ног кружился искусственный снег. Тяжеловесные русские швеи встряхивали ткань платьев так, чтобы полы идеально расправились. Гримеры припудривали каждому лоб и нос, а парикмахер-стилист, подняв на лоб темные очки, кружил возле нас с острым концом своего гребня наизготовку. Кто-то включил вентиляторы так, чтобы наши волосы отдувало с лица. Гениальный мсье Панч снова засверкал вспышкой.
Отщелкав пять роликов пленки, Панч дал знак, что он хочет пить, поднеся ко рту воображаемый бокал. Джереми повернулся к юной практикантке и повторил жест, глядя на неё так сердито, словно она совершила крупнейшую в своей жизни ошибку. Она побежала за бутылкой воды и так же бегом вернулась к Панчу, спотыкаясь о провода освещения.
Тот глотнул из бутылки и сошел со сцены. Кристина и три ее гостьи пошли за ним, а я осталась стоять одна. Нью-йоркские светские дамы нередко отличаются ужасными манерами. Немногим ранее, когда я приехала, Кристина чмокнула меня в щеку и сказала, небрежно махнув рукой: «Вы ведь все знакомы, не так ли», хотя мы с ними никогда не встречались – я видела ее подруг только на журнальных фотографиях. Вблизи они, как и многие наши школьные клуши, были великолепны, почти супермодели: лепные скулы, нежная кожа, не видевшая солнца со времен школы, густые длинные волосы у брюнеток и локоны у блондинок. Такие не сидят, как нормальные люди. Никогда. Они пристраивают одно бедро на самом краю стула, вытянув длинные ноги так, будто их расположил Джордж Баланчин. То, что они в состоянии удерживать равновесие в этой позе так долго, – подлинное чудо физики. Они нигде не работают и четыре раза в неделю часами занимаются с личным тренером. Так что их подтянутые фигуры – это результат тяжелого труда, а не качественных генов, а людям вроде меня еще труднее достичь такого результата, чем кажется.
Я сто раз снимала сюжеты про президентов компаний и членов правительства, и меня это ни капли не пугало, но от этих женщин исходила такая атмосфера тусовки популярных девчонок, как будто я снова в школе, в седьмом классе, и зашла в школьную столовую. Тут были Лили Сарджент из Локаст-Вэлли, мать которой двадцать лет командовала советом директоров загородного клуба, Фенола Райтсман, наследница британского магната в области телекоммуникаций, и Аллегра д'Ардженто из Италии. Ее муж, намного ее старше, сейчас сидел под домашним арестом во Флоренции за уклонение от уплаты налогов, а она тем временем весело тратила его деньги по другую сторону Атлантики.
Когда я взяла диетическое имбирное пиво у ассистента, раздававшего пластиковые стаканчики с напитками, меня ткнула локтем Барбара Фишер.
– О-о, как интересно! Ты делаешь сюжет про все это для телевидения или ты гостья?
Я указала на свое белое бальное платье в блестках.
– Ну конечно, не снимаешь, я пошутила. Просто я не ожидала тебя здесь увидеть. Это не в твоем стиле, Джейми.
В чем-то она, безусловно, права.
– Так как-то все сложилось: сначала мы купили билеты, потом Кристина пригласила нас за свой столик…
– Неглупо, раз уж ты хочешь устроить Грейси в Пемброук. Друзья Кристины в общем и целом командуют советом директоров. Я просто не думала, что вы дружите. – Барбара посмотрела на меня, прищурившись; сейчас она сильно смахивала на грязную взъерошенную крысу.
– Ну, не то чтобы дружим…
– Не дружите, но ты сидишь с ней за одним столиком?
– Мы вроде как стали общаться в последнее время.
– М-м-м. – Барбара скрестила руки на груди и посмотрела мне в глаза. – Знаешь, я кое-что хотела тебе сказать. – Наклонившись поближе, она зашептала: – На твоем месте я бы повнимательнее приглядывала за своим красавчиком Питером. Сделай одолжение, проверь-ка разок, как он проводит время с Ингрид Харрис на детской площадке на Семьдесят шестой улице.
– Ингрид просто забавная. – Я покачала головой, отвергая ее намеки. – Наверняка она его развлекает куда больше, чем остальные мамаши.
– Зря ты так уверена. Тренеры, вожатые, швейцары – думаешь, ей нянь не подойдет?
– Хорошо, я разберусь с этим. – Я старалась сохранять легкомысленный тон, но ее слова потрясли меня. Ингрид и Питер? Не может быть! Он никогда бы так со мной не поступил. Никогда. Передо мной поплыли кошмарные картины: то, как отчаянно она флиртовала с ним, когда я их познакомила, и глуповато-завороженный взгляд на его лице. Станет он спать с одной из тех мамаш, которых вечно высмеивает! Неужели все мужчины настолько безнадежно похотливы? Нет. Он ни за что этого не сделает. Хотя после спора о шортах он от меня отдалился. Может, он от меня устал. О боже.
Тут вернулся Панч и на этот раз велел нам выстроиться в линию плечом к плечу. Все женщины синхронно, как в кордебалете, выставили одну ногу вперед и отвели одно плечо назад. Четыре женщины – мамаши, обремененные дипломами и семействами, – позировали, словно профессиональные модели на подиуме. Конечно, подумала я, их все время снимают, они знают все правила, они и так почти профессионалки.
– Ну же, девочки, поэнергичнее. Сделайте вид, как будто вы меня хотите! – крикнул Панч.
– Панч, ты такой шутник! – завопила в ответ Кристина. – Но мы все равно тебя любим!
Ну, хорошо. Ладно. Питеру двадцать девять, он может спать с кем хочет, так? Нет, не так. Не на работе. Но считается ли секс с матерями одноклассников моих детей сексом «на работе», если они, скажем, встречались после работы? И все же, вне зависимости от того, где они встречались, эта мысль убивала меня.
Свет мигнул под потолком; в студию влетел, хлопнув дверью, Джон Генри Уэнтворт, принц Палм-Бич и редактор журнала «Мэдисон-авеню». Он зачесывал свои светлые волосы назад, смело открывая залысины, носил розовую крахмальную рубашку и пурпурный с узором аскотский галстук; у него были большие темные глаза и круглые щеки, покрасневшие и огрубевшие от многолетних плаваний на яхте. Явно недовольный снимком, он схватил Панча за локоть и отвел поговорить в сторонку.
Дамы захихикали и замахали Джону Генри руками. Меня интересовало только одно: как разузнать все про Питера и Ингрид, не расспрашивая никого из мамаш.
Мужчины вернулись обратно к группе. Джон Генри решительно сказал:
– Так, нам стоит, э-э, поменять порядок.
Потом он вышел на съемочную площадку, схватил меня за плечи, чуть не оторвав от пола, и переставил со второго места слева на крайне правое. У меня из прически выпал украшенный жемчугом гребень, на секунду отвлекая меня от зацикленности, на собственном няне. Новый порядок: Лили, потом Фенола, потом Кристина, потом Аллегра, потом я. И кого он думал обмануть?
Я прошептала ему на ухо:
– Знаешь, приятель, я продюсер на телевидении и все время имею дело со съемками. Думаешь, я не знаю, что значит, когда кого-то ставят справа с краю?
Это сбило его с толку. Я была в бешенстве, отчасти потому, что он поставил меня справа, чтобы потом вырезать, но больше всего потому, что он явно счел меня тупой светской дамой, которая не поймет, чего он добивается.
– Ну, я просто подумал, поскольку вы… э-э… – пробормотал Уэнтворт.
– Просто помните: я знаю, что вы задумали.
– Что ты такое делаешь, Джон Генри? – Кристина Паттен любезно приняла мою сторону. Это меня удивило – я думала, она скорее станет пытаться к нему подольститься, чем меня защитить. – Ты же ей прическу портишь! Ах, ты старый болван! – Она все же не поняла, что происходит.
Уэнтворт бросил на меня зловещий взгляд. Все наши модели захохотали, откидывая головы назад и взмахивая руками. Опять вспышки, опять диско, бесконечный час самых разных поз, и каждый раз я с правого края.
В конце съемки Кристина подошла ко мне, скрестив пальцы на обеих руках и жмурясь.
– Ой, только бы он выбрал нас на обложку. Тогда для тебя все изменится. За одну ночь.
Я еле дождалась, пока выберусь оттуда. Позировать вместе с женщинами, которые сжигают свой устаревший гардероб в конце каждого сезона, само по себе утомительно. Представлять Питера с Ингрид было куда хуже – я не могла перестать об этом думать, мне даже трудно было дышать. Я ведь видела, как она затягивает его в свою сеть. И черт, кто мог винить ее за это? Я села в машину и позвонила Питеру по мобильнику. Он снял трубку после четвертого звонка и явно тяжело дышал при этом.
Тон у него, тем не менее, был вполне церемонный.
– Да?
– Ты не забыл про виолончель?
– И скрипку тоже. Я их как раз пакую. – Он уронил трубку, послышался неразборчивый шорох. Потом он снова взял трубку; теперь тон у него был еще более рассеянный и отстраненный.
– С тобой все в порядке, Питер?
– Ну, да.
– Что там происходит?
– Ничего.
– Грейси с кем-нибудь играла после школы?
– Да, с Ванессой Харрис у нее дома.
– Здорово. – С дочерью Ингрид. Я еле удержалась, чтобы не завопить. – Ее Иветта отвезла?
– Да. Ну, то есть да, Иветта была с ней.
– Я спросила…
– Ну да, кажется, ей было весело. Я тут собираю виолончель и ноты.
– Ты давно дома?
– Рано пришел. Мне надо было забрать кое-что в этом районе. Иветте нужно было помочь.
– В чем?
– Да так, мелочи. Не беспокойтесь. Я вас встречу внизу.
Через десять минут я подъехала к нашему подъезду, и Питер с виолончелью и Грейси с маленькой скрипкой залезли на заднее сиденье машины. Питер закрепил пристежной ремень Грейси на среднем сиденье и уставился мне в лицо. Я едва в состоянии была на него смотреть.
– Почему вы вдруг так накрашены?
– Фотосъемка. Это неважно.
Когда мы подъехали к школе для мальчиков Сент-Генри, Питер сказал деревянным голосом:
– Я пойду заберу Дилана.
Дул ужасно холодный ветер; мы разговаривали друг с другом, как неживые.
Я перегнулась к заднему сиденью и погладила Грейси по коленке.
– Мамочка, – сказала она, – можно мне будет скоро опять к Ванессе поиграть?
– Хорошо, дорогая. Тебе там понравилось?
– Угу, – пробормотала она, держа большой палец во рту, потом вытащила его. – У нее в комнате игрушечная кухня. Больше моей.
– Ну, у тебя тоже отличная кухня и куча кастрюль и сковородок.
