Текст книги "Нянь, или мужчину вызывали?"
Автор книги: Холли Петерсон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц)
Холли Петерсон
Нянь, или мужчину вызывали?
Посвящается Рику – моему источнику жизни
Эта книга является художественным произведением. Персонажи, имена, события, диалоги и сюжет – плод авторского воображения. Любое совпадение с реальными лицами, компаниями и событиями является случайным.
Глава 1
Убрать шасси
Если вы хотите полюбоваться на богачей, ведущих себя как богачи, подъезжайте к трем часам в любой рабочий день к школе Сент-Генри для мальчиков. Ничто так не сводит с ума людей с достатком, как общение с другими людьми, достаток которых может оказаться больше, чем их собственный. Вот почему такое простое действие, как привезти ребенка в частную школу и отвезти его обратно, приводит их в столь возбужденное состояние. Это шанс показать себя и свой «товар» и дать понять другим родителям их место, а именно – их «позицию» в линейке самых богатых людей.
Я очень торопилась, чтобы успеть на дневной матч, в котором должен был играть мой сын, но кавалькада черных джипов, мини-фургонов и машин с шоферами растянулась на целый квартал передо мной. Пусть я пропустила очередное совещание на работе, но не прийти сегодня я не могла. Перед школой, на улочке, обрамленной с обеих сторон деревьями гинкго и белыми особняками, уже собралась толпа. Я взяла себя в руки и нырнула в родительское море: папаши-банкиры в дорогих костюмах отдавали распоряжения по телефону, мамаши щеголяли модными солнечными очками и доведенными в спортзале до совершенства фигурами; многие держали за руки своих нарядных крошек. Эти дети играют важную роль в вечном соревновании между родителями; их выводят на прогулки в нарядных платьицах, таскают к учителю французского, а оттуда на занятия по виолончели и обсуждают их достижения, словно речь идет о племенном скоте на сельскохозяйственной ярмарке.
В стоящей перед школой машине с опущенным тонированным стеклом один известный косметический магнат лениво просматривал заметку о себе в разделе светской хроники. Рядом с ним сидела его четырехлетняя дочка и смотрела «Сказочную страну Барби» на экранчике, прикрепленном к потолку машины. На переднем сиденье няня в накрахмаленной белой форме терпеливо дожидалась, пока он скажет ей, что пора идти забирать его сына.
В нескольких метрах от него из задней двери пузатого серебристого «мерседеса» на тротуар уже опускалась нога в туфле из зеленой змеиной кожи с восьмисантиметровым каблуком. Шофер помигал мне желтыми фарами. Потом я увидела коричневую твидовую юбку, облегающую стройные бедра, и, наконец, показалась женщина лет тридцати с небольшим. Она встряхнула светлыми волосами, ожидая, пока водитель обежит вокруг машины, чтобы подать ей руку.
– Джейми! Джейми! – закричала Ингрид Харрис, замахав рукой с ярко красными ногтями, и десятки золотых браслетов зазвенели, соскользнув к локтю.
Я прикрыла глаза от блеска.
– Ингрид, я тебя очень люблю, но не сейчас. Я бегу на матч Дилана.
– Джейми, я тебя искала!
Я нырнула в толпу, не сомневаясь, что она пойдет за мной.
– Джейми! Подожди! Пожалуйста! – Ингрид догнала меня, оставив водителя разбираться с ее вопившими в машине сыновьями. Она тяжко вздохнула, как будто пятиметровая прогулка от «мерседеса» ее измучила. – О-о-о-ох. – Не забывайте, эти люди стараются ступать на землю как можно реже. – Слава богу, что ты вчера вечером была дома.
– Да ничего особенного.
– Генри так тебе обязан, – сказала Ингрид. Силач шофер по очереди вытащил ее сыновей из машины, бережно опустив каждого на тротуар, словно складывал яйца в корзинку.
– Четыре таблетки успокоительного!
Генри собирался уезжать с клиентами поохотиться (в десять вечера убрать шасси – и в Аргентину), и он просто с ума сходил.
– Джейми! – А вот это уже голос по-приятнее: моя подруга Кэтрин Фицджеральд. Она ездила сюда из Трайбеки и носила джинсы и французские кроссовки. Мы с ней выросли не в Верхнем Ист-Сайде и потому привыкли сами открывать двери. – Давай-ка пробираться вперед.
Только мы двинулись вверх по мраморной лестнице, как к тротуару подъехал белый джип «Кадиллак-эскалада». Даже за тридцать метров было видно, что в машине сидят дети бизнес-магната. Наконец, джип остановился; из него вышел аристократического вида водитель в котелке, обошел машину, чтобы открыть дверь, из которой выбрались четверо детей Макаллистеров с четырьмя нянями-филиппинками: одна няня – один ребенок. Няни все были в белых брюках, белых туфлях на резиновой подошве и белых блузках медработников, как в передаче «Дора-исследовательница». В этой компании было столько детей и нянь, что, поднимаясь друг за дружкой по ступенькам, они были похожи на сороконожку.
В три часа пять минут школа открылась, и родители принялись пробираться вперед, вежливо, но настойчиво расталкивая друг друга. Поднявшись на четвертый этаж к спортзалу, я услышала гул мальчишеских голосов и скрип кроссовок. Команда четвертого класса уже переоделась в сине-белую форму и приступила к разминке. Я окинула взглядом площадку в поисках Дилана, но нигде его не увидела. Родители стояли группой рядом с местами для болельщиков школы Сент-Генри. Между ними виднелись братья и сестры членов команды с нянями почти из всех стран – членов ООН. Дилана нигде не было видно. Наконец, я заметила его: он стоял, сгорбившись, у входа в раздевалку, все еще в брюках цвета хаки и белой рубашке, расстегнутой у воротника. Голубой пиджак лежал на скамейке рядом с ним. Увидев меня, он сощурился и отвернулся. Филип, мой муж, делал точно такое же лицо, когда сердился или чувствовал себя обиженным.
– Дилан, я тут!
– Ты опоздала, мама.
– Да где же я опоздала, милый?
– Другие мамы пришли раньше тебя.
– Знаешь, у входа в школу очередь из мам, по четыре человека в ряд. Не могла же я лезть без очереди? Остальные еще подходят.
– Все равно. – Он отвернулся.
– Детка, где твоя форма?
– В рюкзаке.
Опускаясь на скамейку рядом с сыном, я буквально чувствовала, как от него исходит энергия сопротивления.
– Пора ее надевать.
– Я не хочу надевать форму.
Подошел тренер Робертсон.
– Знаете что? – Он вскинул руки, демонстрируя свое раздражение. – Я не собираюсь каждый раз силой заставлять его переодеваться. Я сказал ему, что он пропустит игру, но он все равно не послушался. Если хотите знать мое мнение, это просто смешно.
– Нет, это не смешно. – Этот тип никогда не понимал Дилана. Я отвела тренера в сторону. – Мы уже говорили с вами об этом. Дилан нервничает перед игрой. Ему девять лет. Он первый год в команде.
Тренера мои аргументы, похоже, не убедили – он развернулся и ушел. Я обняла Дилана.
– Милый, мне тренер Робертсон тоже не очень нравится, но он прав. Пора надевать форму.
– Я ему на самом деле не нравлюсь.
– Он ко всем мальчикам одинаково относится. Он, конечно, строгий, но он хочет, чтобы ты играл.
– А я не буду.
– Даже ради меня?
Дилан покачал головой. У него были большие карие глаза, резкие черты лица и густые темные непослушные волосы. Губами мой сын улыбался куда чаще, чем глазами.
– Дилан, быстрее! – Это подошел вразвалку Дуглас Вуд, противный маленький мальчик, стриженный ежиком, с веснушками и толстой попой. – Да что с тобой такое?
– Ничего!
– Тогда чего ты не играешь?
– Играю.
– А если играешь, почему не в форме?
– Потому что маме понадобилось со мной поговорить. Это она виновата.
Тренер Робертсон снова подошел к нам, резко двигая локтями при ходьбе; он сердился на Дугласа за то, что тот ушел с разминки, и на моего сына – за нежелание играть.
– Ну же, парень, пора. Пошли. – Он взял рюкзак Дилана и повел его за руку к раздевалке.
Дилан закатил глаза и поплелся за ним, волоча за собой по полу форму. Я направилась к зрительским местам; сердце у меня ныло.
Кэтрин прошла вперед, чтобы занять места, и теперь махала мне рукой с пятого ряда на той стороне, где сидели болельщики нашей школы. Ее сыновья-близняшки учились в одном классе с Диланом, а дочка ходила в наш детский сад. Сейчас ее мальчики, Луис и Ники, дрались из-за мяча. Тренер Робертсон нагнулся над ними и громко засвистел прямо им в уши, чтобы разнять. Кэтрин встала, пытаясь разглядеть, что происходит; я видела ее спину в потертой замшевой куртке и длинный хвост светлых волос. Я пробралась мимо двух десятков человек, чтобы сесть с ней рядом; она опустилась на свое место и похлопала меня по колену.
– Ну, мы как раз вовремя успели, – улыбнулась она.
– И не говори, – сказала я устало, и оперлась головой на руки.
Через несколько секунд команда Уилмингтонской школы для мальчиков ворвалась в спортзал подобно армии завоевателей, Я видела, как мой сын неуверенно плетется за другими игроками. Его потные товарищи носились туда-сюда; они были в том возрасте на излете детства, когда подростковая неуклюжесть еще не так заметна. Дилану они передавали мяч редко, в основном потому, что он никогда не встречался с ними взглядом и держался с краю, избегая толчеи. Долговязый, с худыми коленками, он выглядел неуклюжим, словно жираф.
– Дилан плохо играет.
Кэтрин посмотрела на меня.
– Они все плохо играют. Посмотри на них: они едва попадают мячом в корзину. Им пока силенок не хватает.
– Ну да. Но он вечно не в духе.
– Не всегда. Временами, – ответила Кэтрин.
Тут ко мне повернулась сидевшая впереди Барбара Фишер. На ней были облегающие джинсы, дорогой ярко-розовый свитер в резинку, из-под которого, нарушая закон тяготения, торчал вверх воротник накрахмаленной полой блузки. В ней все было чересчур, все доведено до предела; загар был слишком темный, а фигура – вытянутой, как статуя Джакометти.
– О-о, а вот и наша работающая мамочка пришла на матч!
Я вздрогнула.
– Я хотела посмотреть на игру сына, для меня это важно. – Я отклонилась в сторону и перевела взгляд на мальчиков.
Барбара передвинулась сантиметров на десять, чтобы перекрыть мне поле зрения, и сделала заход с другой стороны.
– Мы как раз говорили в комитете по школьной благотворительности, как тебе, должно быть, тяжело, что не удается принимать участие в делах Дилана.
– Мне нравится работать. Но если ты не хочешь работать вне дома, Барбара, я могу это понять. Так, наверное, жить легче и приятнее.
– Но ты явно не ради денег это делаешь. Филипп ведь теперь так хорошо зарабатывает в своей юридической фирме. – Барбара понизила голос и перешла на шепот, но это у нее плохо получалось, и ее стало слышно еще лучше, потому, что она буквально выкрикивала каждое прошептанное слово. – Ты вряд ли можешь состязаться с ним в зарабатывании денег.
Я посмотрела на Кэтрин и закатила глаза.
– Вообще-то я совсем неплохо зарабатываю. Но я не ради денег работаю, Барбара. Мне это просто нравится. Дух соревнования, знаешь ли. А сейчас, извини, я лучше сосредоточусь на том, как играет Дилан; у него тоже есть соревновательный инстинкт, и он наверняка хочет, чтобы я посмотрела на его игру.
– Да, конечно, так будет лучше.
Кэтрин чувствительно ущипнула меня за руку; она ненавидела Барбару еще больше. Я подскочила от боли и стукнула ее по плечу.
Кэтрин прошептала мне на ухо:
– Странно, что она ни словом не обмолвилась про свое новое транспортное средство. На случай, если ты вдруг не слышала, сообщаю: в прошлом месяце наконец-то доставили новый «Фэлкон-2000» – личный самолет Аарона.
– Наверняка я еще услышу об этом, – ответила я, глядя на площадку. Дилан попробовал заблокировать удар, но игрок обежал вокруг него и забросил мяч в корзину. Разминка окончена. Все ребята разошлись по сторонам и сбились в кучки.
– Знаешь, что тут противнее всего? – прошептала мне Кэтрин.
– И не перечислить.
– Они не могут просто сказать: «Мы уезжаем на уик-энд в три часа дня», – это означало бы, что в три часа дня они отправляются куда-то на машине, на корабле, или коммерческим рейсом на самолете, или еще как-нибудь. – Кэтрин наклонилась ко мне поближе. – Нет, они хотят вам сказать главное: что они летят на своем самолете. И поэтому, они вдруг начинают выражаться, как опытные пилоты: «Мы уезжаем на уик-энд, шасси убираем в три часа». – Она покачала головой и усмехнулась. – Будто мне есть дело до того, чем они вообще занимаются.
Когда я, уроженка среднего класса со Среднего Запада, выйдя замуж, впервые оказалась в этом обществе, манхэттенские семьи из Верхнего Ист-Сайда меня, разумеется, пугали. Мои родители, привыкшие к удобной обуви и кошелькам на поясе, слишком часто напоминали мне, что лучше бы мне держаться подальше от новоявленных соседей, что дома, в Миннеаполисе, куда легче жить счастливо. Ради мужа я старалась приспособиться к новому окружению, но я никогда не смогу привыкнуть к тому, что люди в разговоре с друзьями упоминают своего пилота, словно простого служащего: «Я подумал, что стоит смотаться в Кейп поужинать, и сказал Ричарду, чтобы он был готов к трем».
Дилан сидел на скамье, а с ним еще с десяток сотоварищей; тренер Робертсон подбросил в воздух спорный мяч. Слава богу, Дилан увлекся игрой. Он разговаривал с соседним мальчиком и показывал на площадку. Я немного расслабилась и вздохнула спокойнее.
Через две минуты о мое плечо ударилась детская чашка с крышечкой и отскочила на колени Кэтрин. Мы обе оглянулись.
– Прошу прощения! – сказала одна из филиппинских нянь. Сороконожка Макаллистеров пробиралась по ряду у нас за спиной. Двое младших детей ревели во все горло. Такие вещи всегда выводили Кэтрин из себя. Ее дети тоже не всегда вели себя идеально, но она не выносила неуважение, с которым мелюзга с Парк-авеню относилась к своим няням.
Она посмотрела на них и повернулась ко мне.
– Бедные женщины. Что им только не приходится выносить! Слушай, я все-таки сделаю это. Прямо сейчас. Подойду и спрошу, есть ли у них расписание, когда какую форму носить. Ну, знаешь, по понедельникам у всех футболки с «Губкой Бобом», по вторникам «Дора»…
– Кэтрин, ну пожалуйста, перестань. Кому это интересно?
– Ну да, как же, ты, известная маньячка по части графиков и списков, и вдруг не хочешь узнать подробности? – Кэтрин улыбнулась. – В следующий раз, когда будешь у Шерри на дне рождения, проберись к ней на кухню и подойди к столу у телефона. Там лежит брошюра с инструкциями по домоводству с цветными закладками, чтобы удобнее было находить то, что нужно. Она заставила секретаршу Роджера все это отпечатать и переплести. Там инструкции на все случаи жизни, какие только можно себе представить.
– Например?
– Тебе же неинтересно!
– Ну, немножко все-таки интересно.
– Скользящий график работы для прислуги: первая смена с шести утра до двух дня, вторая – с девяти до пяти, третья – с четырех до полуночи. Распорядок дня для домашних животных и для тех, кто их выгуливает и купает. Указания относительно того, какие детские вещи нужно вешать, а какие складывать. Как сортировать детские перчатки и шарфы: отдельно – для прогулок и отдельно – для зимних видов спорта. Где в гардеробе нужно вешать все бальные платья девочек после глажки – да-да, ты правильно расслышала, после глажки. Каким фарфором сервировать стол к завтраку, обеду и ужину, причем с учетом сезона: сервиз с ракушками – на лето, с листьями – на День благодарения, с венками – на рождественские каникулы. Я и половины всего этого не упомню, – продолжила Кэтрин. – Просто с ума можно сойти.
– А знаешь, что самое ужасное? – отозвалась я. – Мне хочется сделать себе горячего чая, устроиться поуютнее под одеялом и изучить перед сном каждое слово в этих инструкциях.
Через полчаса страсти в игре накалились до предела. Команда Уилмингтона выиграла одно очко; толпа с воплем вскочила на ноги. Я встала на сиденье, чтобы лучше видеть, и чуть не упала на Барбару Фишер. Уилмингтон вновь увел мяч у Сент-Генри. Мой Дилан, наконец-то, оказался в центре игры; он отчаянно пытался перехватить мяч, который противники перебрасывали по площадке. Вот-вот должен был закончиться первый тайм. Уилмингтон вел в счете с преимуществом в одно очко. Игрок из команды Уилмингтона сделал рискованную попытку выиграть еще одно очко, но мяч отскочил от края корзины. Они поймали мяч и попробовали еще раз. На этот раз мяч со скоростью сотни миль в час отскочил от нижнего угла щита. Прямо на Дилана. Как ни странно, тот поймал его и ошеломленно застыл на месте. Он с ужасом взглянул на корзину на другом конце площадки – бесконечность, отделявшая его от заветного очка. Неожиданно между двумя защитниками появился промежуток, и Дилан бросился бежать. Зрители одобрительно закричали. Я посмотрела на табло: осталось семь секунд. Шесть. Пять. Четыре. Мы все отсчитывали секунды до гудка. Дилан был уже прямо под корзиной. Ну, пусть у него получится; он же с ума сойдет от счастья, если забросит.
Бросок был ему открыт. Он посмотрел на меня. Посмотрел на бегущих к нему товарищей. Снова посмотрел на корзину.
– Бросай, Дилан, бросай! – кричали они.
– Ну же, детка, ну же. Вот оно! Ты сможешь! – Я впилась ногтями в руку Кэтрин. Дилан обнял мяч, как ребенка, сжимая его обеими руками, и упал на пол, рыдая. Он просто не в силах был бросить. Раздался звук сирены. На площадке было тихо. Все смотрели на моего маленького несчастного мальчика.
Глава 2
Утренняя тошнота
– Ну и что он сказал по этому поводу утром? – Мой муж Филип стоял голый, склонившись над раковиной, и стирал с уха пену для бритья пушистым белым полотенцем.
– Он говорит, что все в порядке, но я-то знаю, что это не так. – Я стою у своего умывальника, в полутора метрах от него, наполовину одетая, всовывая кисточку для туши обратно в тюбик. – Я точно знаю. Все очень плохо.
– Вместе мы сумеем ему помочь, милая, – спокойно ответил Филип.
Я знала: он думает, что я опять делаю из мухи слона.
– Он не хочет об этом разговаривать. А он всегда со мной разговаривает, всегда. Особенно вечером перед, сном. – Я прищурилась, и вокруг глаз побежали морщинки.
– Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, и ты выглядишь стройной и очень молодой для своих тридцати шести. Да, и я не виню Дилана за то, что он не хочет переживать все это заново. Дай ему пару дней. И не беспокойся, он справится.
– Но то, что случилось, очень важно, Филипп. Я говорила тебе вчера.
– Четвертый класс вообще сложное время. Он справится, обещаю тебе, а я ему помогу.
– Спасибо, что стараешься меня успокоить. Но все равно ты не понимаешь.
– Да все я понимаю! Он чувствовал, что все это давит на него, – произнес Филип, – и сорвался. Оставь его в покое, а то будет только хуже. – Он потрепал меня по бедру и пошел к себе в гардеробную, но у двери обернулся и подмигнул с привычной добродушной уверенностью. – Хватит про Дилана. У меня для тебя сюрприз.
Я знала. Рубашки. Я изо всех сил попыталась переключиться.
Филип снова скрылся в спальне и крикнул:
– Ты просто с ума сойдешь, когда увидишь, что, наконец, привезли!
Рубашки лежали на кровати, в большой темно-синей упаковке. Филип ждал их доставки так, как дети ожидают Рождество. Когда я вернулась в спальню, он уже достал из коробки первую сшитую на заказ рубашку за двести пятьдесят долларов и аккуратно отклеивал липкую ленту, скреплявшую красную упаковочную бумагу. Бумага была дорогая и плотная, с одной стороны мягкая, а с другой – блестящая и гладкая. Филип с громким треском разорвал бумажную упаковку и извлек из нее рубашку в широкую желто-белую полоску. Прямо в духе британской аристократии – и любого из наших знакомых-юристов.
Мне этим утром было не до рубашек. Я развернулась и пошла на кухню.
– Джейми, иди сюда! Ты даже не…
– Минуточку!
Я вернулась, помешивая кофе и держа газету под мышкой.
– Дети уже встают. У тебя две минуты на демонстрацию рубашек.
– Я еще не готов.
Я села в кресло в углу и принялась просматривать заголовки в газете.
– Ты только посмотри на это! – Филип в полном восторге облек свой мускулистый торс в желтую рубашку. Пряди влажных каштановых кудрей прикрывали верхний край воротника; он зачесал волнистые волосы назад и пригладил их рукой. Усмехаясь себе под нос и мурлыкая какую-то песенку, он начал застегивать пуговицы.
– Очень мило, Филип. Хорошая ткань. Ты сделал удачный выбор.
Я вернулась к газетам, краем глаза наблюдая за тем, как он легким шагом приблизился к своему гардеробу из красного дерева и начал рыться в серебряной чаше, которую выиграл в парусной регате в школе. Он отобрал три пары запонок и разложил на бюро – маленький ритуал, который утвердился с тех пор, как Филип стал зарабатывать достаточно, чтобы позволить себе больше одного комплекта хороших запонок. Выбор пал на золотые штанги от «Тиффани» с синими лазуритовыми камешками на концах – это были его любимые запонки.
– Ну, хорошо, дорогой. – Я отбросила газеты и пошла к двери. – Ты закончил? Ничего, если я…
Вдруг буквально из ниоткуда появилась большая грозовая туча.
– Черт!
С новой рубашкой явно было что-то не так. Филип пытался вставить запонки в слишком маленькие для них отверстия. Похоже, это начинало его сердить.
Сняв рубашку в желтую полоску, он прищурился.
Тут вошла, протирая глаза спросонок, наша пятилетняя дочь Грейси и схватила его за ногу.
– Не сейчас, зайка. Папа тебя очень любит, но сейчас он занят. – Он развернул Грейси по направлению ко мне, и я взяла ее на руки.
Филип снова подошел к кровати, на этот раз куда менее бодро, и достал другую рубашку, в сиреневую полоску. Помедлив, он глубоко вздохнул, словно бык на корриде перед тем как броситься в атаку. Приложив к себе накрахмаленную рубашку, он склонил голову набок – он явно пытался сохранить хорошее настроение. Стоя у кровати в синих в клеточку трусах-боксерах, белой футболке и черных носках, Филип надел новую рубашку и снова попытался засунуть лазуритовые запонки в дырки. Они снова не подошли. В комнату зашел наш пес, ирландский терьер Гасси, и сел, склонив голову набок, точно так же, как Филип минуту назад.
– Не сейчас, Гасси. Иди отсюда!
Пес склонил голову в другую сторону, но продолжал сидеть, не сдвинувшись с места ни на сантиметр.
Прикусив губу, я стояла с Грейси на руках, прислонившись к дверному косяку спальни.
Юристы в третьем поколении с гарвардским дипломом психологически не приспособлены справляться с мелкими бытовыми разочарованиями. Особенно юристы вроде Филипа, родившиеся и выросшие на Парк-авеню. Их растили няни, им готовили обед повара, а швейцары открывали перед ними двери. Они могут в одно мгновение заработать и потерять триста миллионов долларов для своего клиента и даже глазом не моргнуть, но боже упаси, если водитель после вечеринки окажется не там, где ему положено. Когда на пути моего мужа встает какая-нибудь бытовая мелочь, его реакцию нельзя назвать адекватной ни по каким меркам. И, как правило, чем меньше неприятность, тем сильнее взрыв.
Сегодняшнее утро было превосходным тому примером. И еще папа сегодня явно не соблюдал правила насчет ругательств, которые сам же установил для детей.
– Долбаный мистер Хо, чертов коротышка-лизоблюд, приперся из Гонконга, содрал с меня чертово состояние за десять долбаных рубашек ручной работы с двумя, черт побери, примерками, и он, видите ли, не может сделать нормальные дырки? За две с половиной сотни долларов не может сделать чертовы дырки? – Он метнулся обратно в гардеробную.
Я устроила Грейси под одеялом в нашей постели; она лежала, плотно сжав губы и широко распахнув глаза. В свои пять лет она понимала, что папа ведет себя как маленький, но при этом она прекрасно знала, что лучше помалкивать на этот счет, в противном случае папе это совсем не понравится. Тут в спальню вошел наш двухлетний сын Майкл и, добравшись до кровати, поднял руки – мол, мама, помоги забраться. Я уложила его рядом с Грейси и поцеловала в макушку.
Я сражалась с молнией на блузке, находясь в состоянии ожидания, ибо знала, что…
– Дже-е-ейми-и-и.
Когда Филип сделал мне предложение, он сказал, что ему нужна женщина с собственной карьерой, женщина, у которой, прежде всего, есть интересы вне дома. Он заявил, что он современный мужчина, и ему не требуется, чтобы жена его обслуживала. После десяти лет совместной жизни я беру на себя смелость с этим не согласиться.
Я поставила детям кассету с «Пинки Динки Ду» и спокойно пошла на крик, теперь уже доносящийся из кабинета, гадая, сколько американских женщин в настоящий момент времени имеют дело с утренней истерикой своих мужей по дурацкому поводу.
– Сколько раз нужно говорить Каролине не трогать то, что лежит на моем столе? Скажи ей, что она, черт ее побери, вылетит с работы, если еще хоть раз возьмет с моего стола ножницы.
– Дорогой, это же всего лишь проблема с запонками. Вряд ли она брала их, наверное, ты просто положил их…
– Извини, милая. – Он взял меня за руку и поцеловал в лоб. – Но я всегда, всегда их кладу вот в этот кожаный стаканчик, чтобы знать, где их искать, если они понадобятся. Чертовы тупые китаезы. Чертов мистер Хо.
– Филип, успокойся. И не называй китайцев тупыми китаезами, ты ведь не имеешь этого в виду. Хватит, это очень грубо. Я принесу тебе другую рубашку.
– Мне не нужна другая рубашка, Джейми. Мне нужны маленькие ножницы, лучше всего маникюрные, чтобы прорезать дырку чуть побольше.
– Филип, так ты испортишь рубашку. – Я протянула ему превосходную чистую рубашку из шкафа. При виде ее, он закрыл глаза и сделал глубокий вдох через нос.
– Мне надоели старые рубашки.
Он принялся выдергивать ящики своего стола и рыться в них, пока не нашел маленькие серебряные маникюрные ножницы. Следующие две минуты я любовалась тем, как мой муж, работающий в престижной юридической фирме, пытался проводить хирургические операции над дорогим египетским хлопком.
Запонка прошла сквозь дырку и упала на пол.
– Долбаная дырка! Теперь она слишком большая!
В этот неудачный момент вошел Дилан. Он не понимал, что происходит, да ему, в общем-то, было все равно.
– Пап, я все слышал. Ты сказал плохое слово, так что с тебя доллар. Мама не может мне сделать математику, у нее даже проценты не получаются. – Дилан протянул отцу учебник математики для четвертого класса. – Помоги мне.
Он уже был в школьной форме: блейзер, галстук в полоску, брюки цвета хаки и мокасины на резиновой подошве. Он попытался намочить и пригладить волосы на макушке, но на затылке по-прежнему торчал вихор. Я подошла, чтобы обнять его, но он от меня отмахнулся.
– Не сейчас, Дилан. – Филип исследовал дырки для запонок, копаясь в них ножницами. – У меня серьезная проблема.
– Филип, я же тебе сказала, ты просто испортишь новую…
– Позволь. Мне. Сделать. То. Что. Надо. Чтобы. Успеть. На. Встречу. С. Клиентом. И. Заработать. Нам. На. Жизнь.
– Мама говорит, она не помнит, как умножать десятичные дроби.
– Дилан, сейчас уже поздно просить помочь тебе выполнить задание, которое ты должен был сделать вчера. – Филип старался говорить мягко, но голос его звучал слишком высоко и напряженно. Потом он вспомнил про вчерашнее и смягчился. Он сел на стул у стола, чтобы посмотреть сыну прямо в глаза. – Дилан, я знаю, вчера на баскетбольном матче с тобой случилась неприятность, и…
– Ничего не случилось.
Филип вопросительно посмотрел на меня; вчера он поздно вернулся домой и не успел даже поговорить с Диланом.
– То есть во время вчерашней игры не было никаких проблем?
– Нет.
– Ну, хорошо, давай пока забудем про игру и поговорим про математику…
– Да я вообще не хочу говорить про игру. Потому что это неважно. Домашние задания – это важно, а они слишком сложные. – Дилан скрестил руки на груди и обиженно уставился в пол.
– Я понимаю, – Филип все еще пытался уговорить его, – поэтому, я и хочу поговорить о математике. Почему ты не доделал ее вчера вечером? Ты был расстроен после матча?
– Я же сказал, что не был! Матч – это неважно! Нам надо поговорить о том, почему ты не можешь мне помочь с математикой! Папа Александера всегда делает с ним математику, и он забирает его из школы на тандемном велосипеде!
– Папа Александера скрипач, и Александер живет в лачуге.
– Филип, пожалуйста. Тайм-аут для взрослых, нам надо поговорить. – Я схватила его за руку и втащила в гардеробную, закрывая за собой дверь.
Он подмигнул мне. Я скрестила руки на груди. Он схватил меня за бедра, притянул к себе и принялся покрывать поцелуями мою шею.
– Ты так приятно пахнешь чистотой, – прошептал он. – Обожаю твой шампунь.
Я не собиралась спускать ему это с рук.
– Сегодня ты сам не понимаешь, что говоришь.
– Извини. Все дело во встрече с клиентом. Я нервничаю. А теперь еще ты меня завела.
Я шлепнула его по руке.
– Нельзя говорить «китаезы», когда дети могут тебя услышать. Во-первых, меня это оскорбляет, а во-вторых, если они услышат…
– Ты права.
– А если Александер живет в маленькой квартире, это еще не повод критиковать его отца, музыканта с мировой известностью, между прочим. Чему ты вообще учишь детей?
– Да, нехорошо вышло.
– О чем ты вообще думал? Ты меня с ума сводишь!
Он попытался расстегнуть мою блузку.
– Это ты меня с ума сводишь. – Он пощекотал мне спину.
Грейси заколотила в дверь.
– Мамочка!
– Перестань. – Я невольно рассмеялась. – С меня хватит. У меня уже трое детей, четвертый мне не нужен. Это всего лишь дырка для запонки, понимаешь? Держи себя в руках.
– Извини. Я тебя люблю, и ты права. Но эти рубашки обошлись мне так недешево, и казалось бы…
– Пожалуйста.
– Ну, хорошо. Давай начнем все сначала. – Он открыл дверь, галантным жестом пропустил меня вперед и утащил Грейси обратно в свой кабинет, подхватив ее под мышку, словно вязанку дров.
Дилан, все еще в ярости, смотрел в окно. Филип сел у стола и снова сосредоточился на сыне.
– Дилан, я знаю, что домашние задания трудные. Если бы ты дал мне время и подошел с вопросом не тогда, когда я тороплюсь на работу…
– Вчера тебя не было, а то бы я тебя вчера попросил.
– Извини. – Филип взял Дилана за руки и попытался посмотреть ему в глаза, но Дилан отвернулся. – Ты уже большой мальчик и достаточно взрослый, чтобы делать домашние задания без мамы и папы. Если тебе нужен репетитор, то об этом можно поговорить, но сейчас уже полвосьмого, меня ждет машина, а тебе нужно не опоздать в школу.
Дилан расстроенно плюхнулся на диван.
– Ох, че-ерт, да что же это такое. – Он повалился на спину, прикрывая глаза рукой. Он уже слишком вырос, чтобы расплакаться, но я знала, что ему очень этого хотелось. А еще я знала, что если подойду и обниму его, то он потеряет контроль над собой и разревется. Я осталась на безопасном расстоянии.
– У нас ни одна мама не может сделать математику, и всем ребятам в классе математику делают папы. Это нечестно, что ты не хочешь мне помочь.
– Ты что, слишком долго сидел за видеоиграми? – Филип посмотрел на меня. – Джейми, надо бы нам следить за тем, сколько времени он проводит, уставившись в этот экран, слишком уж…
– Папа, ты же сам купил мне «Мэдден-07»!
