Текст книги "Измена. Ты выбрал не меня (СИ)"

Автор книги: Хелен Кир

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Глава 39

Слава Богу, что Горицкий в нашем городе. Это просто чудо. Вот для меня точно ротация сотрудников благо. Сан Саныч временно занимается должностными обязанностями то тут, то там. Бегу по лестнице, едва колени не сшибаю. Влетаю к нему в кабинет без предупреждения.

– Сан Саныч, что делать? Я звонила, никто не хочет со мной разговаривать. Не положено и все, – нервно ломаю пальцы, – как не положено и кем! Не понимаю. Что делать? Как помочь? – тарабаню как заведенная.

– Успокойся, Лен. Присядь.

Горицкий снимает очки в тонкой оправе и сжимает переносицу. Уставший как собака после дежурства, а тут еще я. Просто мне и пойти больше не к кому. Сан Саныч со мной всю жизнь. Так или иначе, почти всегда. Даже когда не жду, а помощь требуется он появляется ото всюду. Само собой получается.

Как же я бежала, кто бы знал. Слава Богу, что Демидов оставил координаты прокуратуры, иначе не найти было бы. Ждала до последнего и не выдержала. Позвонила и оторопела. Ну бред же! Задержан до выяснения. Что за произвол?

– Задержали говоришь?

– Да. Домой не отпускают.

– Посиди. Дай сосредоточиться.

Затихаю.

Стараюсь вести себя, как мышь, потому что знаю особенность Саныча. Главное не трогать не вовремя. Мне кажется, я даже дышать перестаю. Он сосредоточено хмурит брови и черкает на листочке затейливые фигуры. Верный признак того, что выстраивает в голове последовательность действий.

Молчу. А потом меня словно плеткой вдоль спины вытягивает.

– Ой! – дергаюсь, как под током. – Сан Саныч, вот. Стас сказал отдать вам.

– Ну? Что там? – ведет носом и прищуривается. – Так. Посмотрим.

По мере пролиста лицо у Горицкого вытягивается. Он бледнеет разом, весь подбирается и заостряется. Я сама замедляюсь в действиях. В кабинете становится максимально тихо, аж звенит.

Не могу оторвать взгляд от Горицкого, мне кажется, что все плохо. Точно. Плохо! Сердце начинает колотиться с бешеной скоростью.

Что там? Я же дура не догадалась заглянуть в проклятую папку. Да мне в голову не пришло лезть в чужие бумаги, а зря. Ну так, если только немножко подсмотрела и все. Правда особо ничего не поняла.

Сан Саныч хмурится и нервно двигает челюстью. Плохой знак.

– Вот же падаль, – внезапно изрекает, невидяще смотрит перед собой, – не ожидал. Не ожидал. М-да.

– Что там? Вы о ком?

– Что? – очнувшись, непонимающе таращится. – Да так. Отношение к жизни там, Ленка, – изрекает непонятную фразу и лезет в стол.

Копается долго, аж подпрыгиваю от нетерпения. Что он там ищет? Мне не факт найденыша интересен, я мечусь сейчас, как будто в запертой клетке сижу и не знаю, чем помочь Стасу.

Самое страшное в жизни оказывается ждать. Ждать безнадежно. Ждать, не владея хоть каплей управления нагрянувшей без предупреждения беды. Ждать, не зная, что делать.

Наконец на свет является растрепанный донельзя блокнот с ветхими страницами. Прям раритет какой-то. Горицкий медленно и вдумчиво перебирает выпадающие страницы, ищет одному ему известную бумажку.

– Вот, – улыбается краешком рта, – не могу со студенчества от старых привычек избавиться. Все друзья здесь. Сейчас найду кое-кого. Кажется этот, – набирает номер и ждет. – Алло, Стёп, не занят? Это Горицкий. Да-да, рад. Да встретимся, конечно. Сам ничего, а ты? Отлично! Дед уже дважды? Поздравляю. А я по делу, Стёп, надо человеку хорошему помочь. Ты прости, что я вот так сразу, просто там время на счет идет. Да. Понял. Буду к семи. Спасибо, Стёпа. Давай. Будь здоров.

Горицкий все кладет обратно и обессиленно прикрывает глаза. С тревогой всматриваюсь. Серый он и рукой за сердце держится. Будто разом воздух из легких выкачало. Тревога прорывается наружу.

Испугавшись за здоровье родного для меня человека, кричу.

– Сан Саныч, вы что? Вам плохо?

– Нормально. Позови Люду, пусть лекарство принесет. Немножко прихватило.

Вскакиваю со стула и бегу со всех ног. Люда залетает в кабинет и максимально быстро приводит Горицкого в чувство лекарством. По запаху понимаю, что за микстура. Аромат специфический. Вот что за жизнь! Сапожники без сапог мы. Других лечим, спасаем, а на себя времени нет. Как же так, а? Что ж мы такие безответственные?

Я кляну себя, что растревожила его, но видит бог, идти мне больше некуда. Он один у меня остался. Один! К отцу Стаса за помощью обращаться нельзя, потому что чертов кукловод может лишь навредить.

Бегаю бестолково вокруг Саныча, хлопочу. Он ругается и требует, чтобы я прекратила. Наконец, усаживаюсь, но все равно с тревогой поглядываю. Вдруг опять начнется.

– Что там? – спрашиваю, как только более-менее восстанавливается.

– Плохо дело, Лен. Но ты пока не волнуйся. Я на встречу к Стёпе съезжу и подумаем, как помочь Стасу.

– Куда вы после приступа? Может вместе? Для страховки?

– Нет, – начинает злиться. Что за человек, господи. Невыносимый! – Я сам.

– Все-все, – машу руками, – молчу. Скажите, Стас в опасности большей, чем я себе представляю, да?

– Не забивай мне голову, – повышает снова голос, но я не обижаюсь, – ишь следачка нашлась. Помалкивай!

Забиваюсь на диван, поджимая ноги. Горицкий кричит на меня редко. В последний раз только по работе, когда не могла понять, как работать с хитроумным швом. И вообще он орет исключительно из-за нерадивости, потому что ненавидит, когда халтурят.

Я никогда не обижалась, но сейчас тупо сдают нервы. Просто вырывается с корнем нервная система. Реву. Ничего не могу сделать, плачу навзрыд. Мне жаль всего, что с нами со всеми произошло. Начиная с самого начала нас вели, будто детей, играли злой неоправданно жестокий сценарий, в результате которого пострадали все.

Стас задержан, я черт пойми на какой работе. Мы преданы и растоптаны. Что дальше?

– Хватит, – Саныч отрывает от моего распухшего лица ладони и сует в них платок. – Развела тут истерику.

– Я … Стас …

– Не лезь! Не сметь. Я приказываю. Поняла? Приказываю! Лучше подумай о том, как вернуться работать в центр. Ты должна. Нет, ты обязана оперировать. Быстро увольняйся и едем со мной. Не сейчас, конечно, а чуть позже. Ни на минуту тебя, Левицкая, оставить нельзя. Влезаешь вечно во всякую ерунду.

И так мне становится обидно. Почему меня все отчитывают, как соплячку? Я, между прочим, хирург! У меня квалификация. И вообще не надо командовать, мне не три годика.

– Александр Александрович, я вас безмерно уважаю, но не имеете права распоряжаться моей, на минуточку, МОЕЙ Личной жизнью. И Стас не ерунда!

– Имею, Ленка. Как раз я и имею.

– В смысле?

Дверь кабинета открывается и входит моя мама.

Мама?!

От неожиданности начинаю икать. Мама. Горицкий. Я. Что происходит?

Мама растерянно озирается, переводит взгляд на нас и испуганно замирает.

– Саша.

Мои глаза готовы выкатится из орбит. Саша?!

– Ты сказал ей?

Глава 40

Что у меня за жизнь, скажите? Когда-нибудь будет не штормить, м? Ну хоть когда-нибудь.

Может по мне психушка плачет, я не знаю. Как выдержать? Как окончательно не сойти с ума? Да боже ж ты мой.

Горицкий мой отец!

– Лена, прости. Так вышло.

– Что вышло, мам? – беспомощно озираюсь по сторонам. Горицкий сидит и непробиваемо смотрит через очки. – Вы нормальные вообще? Почему раньше не сказали? Что за дела?

– Это давняя история, – бормочет мама и падает на диван. – Мне кажется плохо.

А мне не плохо?

Каждый раз без конца кто-то в обморок заваливается, только не я. Мне, мать вашу, не положено! Я доктор, а значит бессмертная и ничего не болит. Впервые в жизни осуждаю маму. Ту, которую берегу больше жизни, ту, на которую дышать боюсь. Ту, которую не гружу ничем вообще, так, черт возьми, за что со мной так!

– Лена, – осторожно начинает Горицкий. Язык пока не поворачивается назвать его иначе. – Не сердись. У нас будет время поговорить об этом.

– Сан Саныч! – шиплю, как мегера. – Хватит. У меня мозг не принимает информацию как надо. Видите, какое отрицание прёт верхом. Наглядно демонстрирую, правда? Только скажите вот что, – обвожу их взглядом, – ты что тут делаешь? – дергаю подбородком в сторону матери. – Что за визит? Вы вместе или я вообще ничего не понимаю!

– Нет, – шелестит она, – я всего лишь пришла уговорить Сашу, чтобы он убедил тебя вернуться в центр.

– Да? Прекрасно, – топаю ногой, как маленькая, – а знаете что! Давайте я сама буду решать!

Вот вам и разговор. Лучше не придумаешь. Как все глупо.

Мечтать об отце, придумывать себе, что он космонавт, герой России, а потом найти и разозлиться. Оказывается, папуля был рядом. Угу! И вел тебя все время, не выпуская из вида. Вот так!

Ладно. Ладно! Остыть нужно. Просто остыть. О другом думать нужно сейчас.

К чертовой бабушке размышления о новом повороте в судьбе. Я до посинения хочу узнать, что за квартет с тайной из папаши Стаса, моей мамы, его мамы и Горицкого. Что там произошло, отчего по сию пору всем горько икается. Что натворили эти люди!

Впору заорать и разбить что-то.

Хоть головой об стекло прикладывайся, только не поможет.

Все. Все-все-все. В руки себя взяла. В руки!!!

Выдохнула.

Фу-у-ух. Фу-у-ух! Ш-ш-ш. Все хорошо. Я со всем справлюсь. Справлюсь. Справлюсь!

А-а-а-а-а!!!

– Мобильный, сумку сюда давайте, – хмурый дядька отбирает мои вещи, – за мной идите. Правее держитесь.

В мрачном коридоре холодно и зябко. Здесь ужасная обстановка. Становится страшно. Нужно что угодно сделать, какую угодно инфу нарыть, вывернуться, но Стаса надо вытащить. И чем скорее, тем лучше.

Я пока не понимаю за что его задержали. Все мутно. Такое ощущение, что кто-то кому-то очень сильно заплатил, чтобы совершить беззаконие. Ночь человека продержать в каземате ни за что! Какая наглость.

Меня раздирает от противоречий. Только шестым чувством ощущаю, что надо заткнуться и вести себя тише воды ниже травы пока. Полной картины происходящего нет, поэтому молчать и не рыпаться.

Комната куда меня заводят ужасна. Серая, блеклая. На окнах решетки, в середине стол со стульями. Жду долго и терпеливо. Наконец, тяжелая дверь со скрипом отворяется и заходит мой Демидов.

Невольно вскакиваю и сжимаю кулаки. Дернуться навстречу? Подбежать к нему?

Напарываюсь на взгляд сопровождающего и словно спотыкаюсь. Стою глыбой, внутри запекает от несправедливости.

Прикрываю глаза и выдыхаю.

– Стас!

– Полчаса у вас.

– Бах!

Проворачивается замок.

И только теперь срываюсь к нему.

Глава 41

Летит стрелой в раскрытые руки. Секунда и обнимаю. Твою ж мат-ать …

Как же мне от нее тепло.

В который раз предаю свою женщину.

Первый раз не устоял. То, что соплей зеленой был не оправдание, не повод. Второй, когда злился, что она моя сестра. Злился, что почва под ногами покачнулась. Злился, что не могу ее вернуть. Не хватило твердости, мужества. Мне блядь не хватило!

Признаюсь. Что теперь оглядываться? Лучше поздно признать неприглядную правда. Да, на тот момент я не был железобетонным и поддался самому страшному – обиде и панике. Я до одури боялся рождения от инцеста ребенка. В отношении себя к грязи не привыкать, но вот она … Ленка бы сломалась.

Зная ее тонкую душу, понимая, что на мир смотрит неискушенным ясным взглядом, она бы не вынесла. Женщины живут эмоцией. Они не способны к анализу. Первая разумная мысль приходит всегда позже. Это аксиома их пути.

Такая вот уродская любовь. И слава кому-то из всевышних, мы выбрались. С собой потихоньку разобрались. Теперь осталось разобраться с теми, кто затеял игру против нас.

Игрок заплатит по счетам самую высокую цену. Чтобы мне это не стоило. Какой бы крови не вылилось. Даже если я прекращу жить, он тоже сдохнет. Нет большего наказания, чем жить презираемым всеми. Но и это можно стерпеть, а вот когда ты сам себя презираешь и осознаешь никчемность и ненужность это да. До петли близко. Я знаю как это. Знаю.

Переживая многолетний ад, я понял, Левицкая мой диагноз. Она моя неизлечимая болезнь. Терминальная стадия с возможностью полного уничтожения и последующего возрождения. И тогда дошло. Дошло так, что готов был удавить себя.

Господи! Бог! Если ты есть … Если ты есть … Дай нам эту жизнь. Ну дай! Разреши любить ее больше жизни. Разреши умереть за нее. Разреши!

А пока:

– Привет, родная, – сжимаю в объятиях. – Как ты?

Она отрывается и смотрит широко раскрытыми глазами, в которых блестят слезы. Не глаза … полноводные океаны. И что-то я в них нахожу, отчего в пиздецовой ситуации дышать становится легче.

Моя она. Моя Левицкая.

Глажу костяшками по щеке, не сдержавшись, касаюсь губ. Родная. Самая теплая, самая нежная. Самая-самая.

Даже если мне конец, просто буду жить в невесомости бытия сегодняшним ощущением мига.

– Как я? – шепчет, обрывая окончания. – Как ты? Я не понимаю, Стас. За что тебя?

– Ш-ш-ш, – успокаиваю ее. – Все будет хорошо. Ты отдала Горицкому? – прижимая губы к уху.

Кивает и прячется на груди. Прижимаю бережнее, укачиваю.

Ребра потихоньку перестают самовольно болтаться по телу. Все собирается в кучу и молотит в обычном режиме. Отпускает. Отдала. Умница. Сан Саныч знает, что делать.

Что это значит? Мне просто пиздец. Все. Если адвокат не сработает и не продавится, шанс есть, я очень надеюсь.

– Ты голодный?

– Что? Нет. Все нормально.

Лена снова всхлипывает и легонько стукает по плечу. Женщина. Переживает. Природой у них что ли заложено всех кормить.

– Врешь. Знаю я как тут.

– Откуда?

– Оттуда! Что я дикая? В интернете разную дрянь пишут.

– А ты не читай, – легонько щелкаю по носу и снова целую. Оторваться и отпустить нереально. Не знаю, как дальше без нее потом, когда меня уведут. – Лен, уехать бы тебе сейчас.

Осторожно прощупываю реакцию. Левицкая недоуменно возмущенно поднимает брови. Ясно. Хочется закатить глаза на детскую реакцию. Я ценю ее порыв, но сейчас нелучшее время для героизма.

– Ш-ш-ш. Давай спокойнее, – предупреждаю и тяну присесть. – Лен, слушай.

Собираюсь с мыслями. Тут наверняка камера с прослушкой, поэтому нужно быть аккуратнее. Отец не остановится ни перед чем, если жопа загорелась. Сольет и не чихнет. На себя мне наплевать, а вот на свою женщину нет.

– Стас, если ты думаешь, что я…

– Израиль, – громко вещаю. – Ты должна ехать на обследование. Билеты у тебя на почте. Дата обозначена.

Так я выведу ее из игры. Папаше будет не до Левицкой. В Израиль он за ней точно не попрется.

Глаза по пятирублевой монете возмущенно транслируют не пошел бы ты, Стас!

Чуть заметнее качаю головой, призывая быть благоразумнее.

Молчи! Просто слушай меня. Не сопротивляйся.

– Меня с работы не отпустят, – капризничает и упирается.

– Отпустят. До того я связался с твоим руководством. Лена, надо ехать.

Сердито топает ногой. Отлично. Первый класс, штаны на лямках.

Если выпутаюсь, по жопе получит. Прям ремнем!

Левицкая замолкает. Лишь сверху кладет горячие ладони на мои руки и сжимает. Я же глотаю ее тепло. Кожа нежная-нежная, через поры льется поддержка. Всем телом кричит, что со мной.

И я благодарен. И мне пиздец как стыдно.

Что за жопа вечная. Мы идем друг к другу как через терновые кусты проламываемся. Каждый раз спотыкаемся и падаем. Так или иначе схлестываемся судьбами. Расходимся, вновь сталкиваемся.

Эй, небо! Можно уже хватит? Дай нам жить. Просто жить. Разве это много?

– Лен, – пора. Пора сказать не потому, что я здесь, причина совсем в ином. Терпеть больше нет сил. – Я тебя люблю, Левицкая. И если ты меня хоть немного тоже, то поезжай на обследование. Я. Тебя. Прошу.

Ленку подрывает. Она слетает с места и забирается ко мне на колени. Обнимает, что есть силы, вжимается губами и еле слышно шипит.

– Демидов, я тебя вытащу! Вытащу и дам таких звездюлей за … за … неважно! Горицкий связывается с адвокатом. Скажи, что может сделать твой отец. Скажи мне!

– Не лезь, – адреналиновой волной окатывает. Куда собралась лезть дурочка моя. Он ее сожрет. Он ее убьет. Чем я помогу, если я здесь. Если … – Ленка, я умоляю. Дай я сам. Не лезь, слышишь. Уезжай. Уезжай, блядь! Беги к Горицкому, он знает. Может под домашний арест смогу выйти. Только не лезь!

Я настолько злой и дерганый, что прямо сейчас отхлестаю ее по жопе. Запорю. Куда она собралась, в какую кашу. Там я с трудом плаваю. Она просто не понимает, кто стоит за системой. Там такие люди, что для них жизнь херня. Была и нет! Там никто не считает!

Мне нужен Сан Саныч. Пусть он ее запрет куда-нибудь под замок.

– Он мой отец, – шевелит губами моя.

– Кто? – резкая смена выбивает из кошмарного клея безнадеги.

– Сан Саныч.

– Что?

– Тихо, – жмется сильнее. – Давай потом об этом.

Ладно. Ладно, я знал! Не так давно, но все же. Не ожидал, что такая каша заварится. Не выдержал папаша, ударил первым. Значит был человек, что на два лагеря работал и, кажется, я знаю кто это. Почти уверен. Точнее, имя есть, оставалось пробить еще чуть и связали руки.

– Тебе что-нибудь привести? Я мигом.

Только собираюсь открыть рот, как дверь распахивается.

Входит Соболев и сопровождающий. У меня отлегает. Наконец-то.

Ленка закусывает губу и облегченно выдыхает. Мой адвокат. Серьезный мужик между прочим и прислали его тоже очень серьезные люди. Спасибо, дед, ты лучший.

– Станислав, здравствуйте.

– Добрый день, Никита Павлович.

– Ну-с, – потирает руки, – приступим. Девушка, а ваше время закончилось.

Глава 42

– Его надо вытащить, слышите? – трясу за рукав Горицкого. – Я прошу вас!

Меня колотит настолько сильно, что зубы лязгают друг о друга. Волнение шпарит по нервам. Мне невыносимо, что не могу помочь сама. Не могу думать о том, что я в комфортных условиях, а Стас зависит от людей, которые не самые надежные. Удручает, что я могу налить себе чашку чая когда хочу, а ему еду приносят по расписанию. Душа в клочья разваливается, как такое пережить.

Оседаю вниз по стене. Обретаю опору и обессиленно утыкаюсь коленями в лоб. Страшно. Я боюсь до смерти, что может случиться непоправимое. Умираю от этого и как избавиться от навязчивых мыслей понятия не имею.

– Минуту, – бормочет Горицкий. – Сейчас воды.

Не понимаю. Не понимаю!

Как так можно с сыном начать войну? Он же родной человек. Что же за зверь этот Николай Демидов? Почему он настолько не любит своего самого близкого, почему он любит только себя. Даже зверь не бросает дитёныша, даже кукушка подбрасывает яйца в чужое гнездо, в надежде что другие птицы выходят птенцов. Лишь человек так жесток, лишь он позволяет себе глумиться над тем, кого родил. Издевается порой хуже изощренных садистов. Разве допустимо?

– Соболев поможет? – хриплю в пол.

Едва спросив, поднимаю взгляд. Жду, что ответит Горицкий. Жду ответ, будто от него моя жизнь зависит. Будто мне сейчас приговор скажут, буду ли я жить или казнят. По сути, так и есть. Мне невыносима мысль, что Стаса могут закрыть за решетку.

В голове не укладывается никак – за что? За активы? Так пусть забирают.

Еще я не понимаю, почему обладая огромным количеством знакомых мой Демидов не может быстро решить проблему. Это чисто девичий заскок. Я все еще мечтаю, как можно решить проблему по киношному. Быстро и беспроблемно, в стиле Стивена Сигала или Чака Норриса. Угу. Так. Защита дурацкая психологическая, нетерпение и импульсивность являются основными двигателями чудесных почти подростковых мыслей. Только я не Норрис, блин! А жаль.

Есть одно большое «но» в моих хотелках. Я себе даже не представляла на какой высоте летал Стас. Рычаги воздействия доходят до самого Олимпа. Какой бы он всемогущий не был, в одиночку властьимущую свору не раскидать. Слишком много едоков на один кусок. Наверное, так.

– Да. Он надежный. Дед Стаса подсуетился. Такого за деньги не взять. Ради удовольствия мужик работает. Хватка как у бульдога. На, попей, – поднимает за подбородок. – Вот так. Медленнее. Лен, давай на диван. Простынешь, – помогает подняться и я тону в мягких подушках. – Короче, дед Никиту вызвал. Так-то он в России редко бывает.

– Главное, чтобы помог. Не перекупят? Сами ж знаете.

– Поможет. Николай здесь просчитался. Он деда-то почти со счетов списал. А нет! Жив курилка и кровушки еще пустит черной и гнилой.

Я слушаю внимательно-внимательно.

Голос у Горицкого становится глухим и злобным. Говорит так, будто будущей местью упивается. Он бледен, лицо как у восковой куклы, только дьявольски сверкают глаза. От пугающей метаморфозы вздрагиваю.

Кожей ощущаю, что вхожу в больнючее прошлое людей. На интуитивном уровне понимаю, что наша история со Стасом туда корнями уходит. Вот только потщательнее разобраться бы. Понять бы. Страшно и очень любопытно.

Сан Саныч зажимает переносицу, болезненно жмурится.

Копошусь, вытягиваю затекшие ноги. Озвучиваю самое страстное желание на текущую секунду.

– Не получится под залог? Не узнавали?

Как же я боюсь, что не случится такого. Хоть бы насколько его вытащить. Хоть на денечек. Я понимаю, что всего лишь фантазирую. Все понимаю! Но все бы отдала, только бы на минуту легче стало.

– Должен Соболь отзвониться. Вечером узнаем. Правда я не думаю, что выйдет. По мне Стасу сейчас лучше не отсвечивать.

Слова меня пугают. Я не готова к рискам потери. Судя по происходящему в настоящее время трешу, можно ожидать все что угодно. Крепче обхватываю себя руками.

– Сан Саныч.

– Лен, – не открывая глаз, бухает. – Отец я … твой. Может станешь называть меня так?

– Замолчите, – торопливо прерываю. – Дайте пережить одно. Я пока не готова. Головой понимаю, но не могу пока полностью включиться. Обещаю, приму и переживу.

Кивает в ответ. Я лишь устало и тяжело вздыхаю.

Ну я же говорила, что я уродка. Что с меня взять?

Эмоционально прибитая тряпка. Мотаюсь себе по ветру и все. Режим-дожим пока не активирован.

Другая бы заревела от счастья. Вот какой папка отыскался. Добрый, хороший, адекватный, а я пока только на первичной стадии принятия нахожусь. Простой у меня секрет – на данном этапе Стас важнее моих жизненных перипетий.

– Хорошо, – покорно говорит Горицкий.

И мне становится стыдно.

Тереблю рукав свитера. Судорожно пытаюсь как-то исправить эмоциональный фон. Дается тяжело, почти никак. А может к черту? Не способна я сейчас на бурную реакцию. Даже если она и «пост».

– А как у вас все так странно получилось? Я имею ввиду … ну … мама … и Вы … и Демидов каким-то боком.

Ждать известий от Стаса долго, а время коротать надо. Заодно попытаюсь разобраться в странностях судьбы. Позволяю себе обнаглеть и остаться в кабинете шефа. Он не имеет ничего против. Время есть, работать он сегодня не планирует, а меня уже уволили скорее всего задним числом за прогул. Да наплевать на все.

– Долгая история, Лена.

– Да что ж у нас все долгое и сложное? Нельзя попроще было?

– Если бы, – усмехается он, – если бы.

– Вот и я думаю. У меня тоже сложности. Историю мою знаете. А теперь, – развожу руками. – Вроде снова вместе.

– Кстати, ты в Израиль …

– Нет! – отрезаю решительно. – Давайте вернемся к разговору.

– Упрямица, – бормочет он.

– Есть в кого, – еле слышно парирую.

Горицкий мутно смазано улыбается. Подкол засчитан. Это первая стрелка, пущенная в совместное будущее. Своеобразное принятие будущий родственных отношений.

– Мы все учились в одном вузе. Я, твоя мама, мама Стаса и Николай. И вот что внутри нашей четверки произошло, – жмурится на яркую лампу. – М-да … – задумчиво тянет.

Не дышу. Боюсь пропустить слово. Как никогда близка к разгадке прошлого.