Текст книги "Красный Ангел (ЛП)"

Автор книги: Хелен Харпер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

– Ну, – поправляется он, – во всяком случае, я ждал кого-то. Рано или поздно это должно было случиться. Почему не сейчас, с самим Красным Ангелом? – он смеётся. – Да будет так, – его голос переходит в невнятное бормотание. – Да будет так.

Чувствуя, что отстаю шагов на двадцать, я делаю глубокий вдох и пытаюсь сообразить, как поступить. Я уже собираюсь притвориться, будто понимаю, что происходит, когда мой телефон подаёт звуковой сигнал, спасая меня. Я виновато улыбаюсь и достаю его. Это смс-ка от Коннора с тремя адресами – трёх оставшихся лондонских попечителей «Чекерс». Второй адрес – Форест-авеню, 12, и в этот момент я действительно понимаю.

– Она мертва? – спрашивает он, когда я снова убираю телефон.

– Мэдлин?

Он кивает.

Я невозмутимо продолжаю.

– Да.

Его плечи слегка опускаются, но новость его не шокирует.

– Я сменил нашу фамилию, я стёр своё прошлое, а он всё равно нашёл меня.

Я внимательно наблюдаю за ним.

– Тобиас Ренфрю?

– А кто же ещё? – печально спрашивает он. Он подходит к комоду в уэльском стиле, открывает ящик, достаёт фотографию и протягивает её мне. Края помяты, изображение выцвело, но я безошибочно узнаю знакомую фигуру Ренфрю, обнимающего за плечи более молодую версию мужчины передо мной. Вокруг мелькают другие сияющие фигуры. Без сомнения, это оставшиеся в живых попечители фонда «Чекерс».

– Это была не моя идея, – он коротко усмехается. – Я знаю, это звучит жалко, но это в самом деле так. Было проще соглашаться со всеми. У нас были благие намерения. Мы помогли многим детям. Шестидесятые были не такими, как сейчас. Многие женщины попадали в беду, и мы справлялись с последствиями. Многие из них были сиротами. Мы одевали их, давали им приют. Помогали им.

Я сохраняю невозмутимое выражение лица.

– Эти женщины не попадали в беду сами. Мужчины тоже участвуют в создании детей.

– Такой оборот речи. Как я уже сказал, это были другие времена.

У меня нет желания обсуждать гендерную политику. Я сосредотачиваюсь на насущном вопросе.

– Расскажите мне. Расскажите, что произошло.

Он поворачивается налево, где стоит серебряный поднос с бутылкой виски и единственным бокалом. Он наливает напиток, отхлёбывает и прикрывает глаза от удовольствия. Затем смотрит на меня.

– Не хотите ли?

– Расскажите мне, – повторяю я снова.

Он делает ещё глоток.

– Что ж, хорошо.

Глава 16. Флэшбек

Алан Дойчер, как его тогда называли, с самого начала был в совете попечителей «Чекерс». Поначалу ему не нравилась благотворительность, но он был полон идеалов. Когда его любимая кузина в результате своего «лета любви» забеременела вне брака, он начал понимать, как трудно приходится женщинам в такой ситуации. Он и шесть его знакомых-единомышленников создали «Чекерс». По сути, это было последнее средство: если у вас был ребёнок и вы не могли – или не хотели – воспитывать его, они делали это за вас. Что необычно для того времени, организация была этнически слепой. Не имело значения, был ли ребёнок деймоном, человеком, ведьмой или каким-либо сочетанием этих трёх рас; «Чекерс» принимали его без лишних вопросов.

Это было грандиозное и многообещающее предложение. Проблема заключалась в том, что ни у кого из попечителей не было опыта в управлении благотворительной организацией. Дойчер заверил меня, что у них были самые лучшие намерения, но они вообще не представляли, что творят. Через шесть месяцев их грандиозные идеи начали давать сбои.

Отчасти проблема заключалась в их готовности принимать детей любого происхождения. В наши дни это не было бы таким уж большим делом – на самом деле, существует множество конгломератов, миллионеров с благими намерениями и организаций по сбору средств, которые практикуют подобную беспристрастность. Тогда это так не работало. Люди не хотели, чтобы их видели помогающими деймонам, и наоборот. Ведьмы были ещё хуже. Забудьте о проблемах, которые у них были с кем-то ещё, их собственные чёрно-белые разборки означали, что они и пальцем не тронут детский благотворительный фонд «Чекерс». Когда первоначальное финансирование «Чекерса» иссякло, казалось, что они будут вынуждены закрыть свои двери. Оглядываясь назад, я понимаю, что было бы лучше, если бы они так и поступили.

Случайная встреча с Тобиасом Ренфрю изменила судьбу благотворительной организации. Элизабет Де Милль, попечительница, которая встретила свою кончину за рулём шикарного красного спортивного автомобиля, вращалась в самых престижных кругах общества. «Новыми деньгами» восхищались, и миллиарды Ренфрю открыли те же двери, через которые прошла Де Милль благодаря имени и положению своей семьи. (Под «новыми деньгами» здесь имеются в виду люди, которые не родились богатыми, а сами сколотили состояние, – прим)

По словам Дойчера, они ухаживали друг за другом – она получала финансовую выгоду, а он – сексуальные услуги. Ренфрю согласился стать благотворителем благотворительного фонда. Я полагаю, это укрепило его репутацию, но нет никаких сомнений в том, что его собственное несчастливое детство также сыграло свою роль в его решении.

По мере того, как месяцы превращались в годы, щедрость Ренфрю возрастала. Благотворительный фонд переехал в более просторное помещение и приобрёл ещё больший престиж. Говорили, что дети, которых они брали под своё крыло, были хорошо образованными, всесторонне развитыми личностями, которые могли бы далеко пойти. Попечители также пользовались преимуществами: их превозносили по всей стране как пионеров новой, более либеральной эпохи. Их приглашали выступать на званых обедах, гала-концертах и редко заставляли оплачивать счета в ресторанах или барах, и они наслаждались этим. Они не только вели светскую жизнь, но и помогали обедневшим сиротам. Ордена Британской Империи определённо были не за горами. И когда Ренфрю сообщил им, что они будут единственными наследниками по его завещанию, все они согласились, что это вполне естественно и уместно.

Вскоре начались расколы. За меньшее время, чем требуется среднестатистической музыкальной группе, чтобы достичь славы и снова исчезнуть, начались перебранки. Средства растрачивались не по назначению, и принимались неразумные решения – от проведения щедрых благотворительных мероприятий, которые приводили к потере денег, до оснащения сирот униформой из такой жёсткой, бескомпромиссной ткани, что у половины из них началась сыпь.

Ренфрю, уставший от того, что его деньги растрачиваются впустую, пригрозил уйти, если ситуация не улучшится. Попечители провели экстренное совещание, а затем послали Дойчера просить дать им ещё один шанс. Это ради детей; всё, что они делали, делалось только для них.

К сожалению, пока миллиардер обдумывал своё решение, случилось худшее. Против одного из учителей, преподавателя истории, который работал в благотворительной организации с момента её основания, были выдвинуты обвинения в жестоком обращении. Мальчик, заявивший об этом, предстал перед попечителями под покровом темноты. Было крайне важно, чтобы он держал рот на замке.

Этот парень, однако, не был готов отступать. Приняв решение рассказать всё, он не собирался брать свои слова назад. Такая храбрость перед лицом сопротивления взрослых была впечатляющей; возможно, однажды он стал бы вторым Тобиасом Ренфрю. Мы никогда не узнаем.

Дойчер утверждал, что всё началось с Де Милль. Потрясённая отказом мальчика подчиниться воле попечителей, она схватила его за руку, глубоко вонзив свои красные когти в его кожу. Он закричал не только от боли, но и от шока. Двое других попечителей, Браунслоу и Уиггинс, присоединились к потасовке, пытаясь успокоить его. Мальчик запаниковал и начал сопротивляться, и во время этой борьбы что-то пошло не так.

После этого все семеро попечителей стояли вокруг его обмякшего тела и осыпали друг друга взаимными обвинениями. Браунслоу, Уиггинс и Де Милль были виновны; их надо было передать полиции. Но остальные четверо также оказались замешаны. Если бы об этом стало известно, если бы хотя бы слух покинул об этом ту ужасную комнату, Ренфрю, не колеблясь, дистанцировался бы от благотворительной организации. У них не было выбора: они должны были скрыть улики.

Теперь, когда они были связаны тёмной завесой вины, боли и убийств, пути назад не оставалось. Хотя Дойчер в конце концов убедил Ренфрю остаться в качестве благодетеля, кровавый договор, заключенный семёркой в ту ночь, породил тени, которые со временем только усилились.

Три месяца спустя – и всего за пять часов до того, как должна была начаться злополучная, печально известная вечеринка Ренфрю – деймон-миллиардер сообщил попечителям новость: он встретил кое-кого. Он влюбился. Она была обычной женщиной, полной противоположностью ему. Он собирался сообщить новости в тот же вечер и, добавил Ренфрю, весело подмигнув, уже подыскивает подходящих крестных родителей.

Попечители запаниковали. У Ренфрю и раньше были женщины, они все это знали, но длительные отношения – это совсем другое. Де Милль призвала их помнить, что такие женщины часто оказываются всего лишь охотницами за деньгами. Если родится ребёнок или, не дай бог, дети, им придётся попрощаться со всеми этими миллиардами.

Дойчер сказал мне, что не может вспомнить, кто выдвинул это предложение; возможно, это был даже он сам, но он предпочёл забыть. Как бы то ни было, как только это прозвучало вслух, жребий был брошен. Попечители вернулись к Ренфрю и попросили о встрече с женщиной его мечты. Они хотели, чтобы она стала полноправным членом благотворительной семьи «Чекерс». Дети были так взволнованы, по их словам; Ренфрю скоро узнает, каково это – как только у детей появляются идеи в голове, их уже не остановить. Они не успокоятся, пока не встретятся с ней.

Всё было подготовлено, и мисс Хоуп Хаврингтон из Шрусбери согласилась провести полчаса в доме «Чекерс» во всех своих праздничных нарядах. Маленьким девочкам это должно было понравиться. По крайней мере, им бы понравилось, если бы они когда-нибудь узнали об этом.

Хотя Хоуп вошла в дом одна, она оставила целую свиту ждать у входа. Тобиас Ренфрю не собирался пускать свет своей жизни в путь в одиночку. К несчастью для неё, она настояла на том, чтобы встретиться с детьми наедине, потому что не хотела их пугать.

Конечно, она не встретила ни одного ребёнка. Она встретила свою смерть из-за напитка с добавлением болиголова. О, трагическая симметрия всего этого.

В тот момент, когда преступление было совершено, их охватило чувство вины. По словам Уиггинса, их всех охватило минутное безумие. Де Милль согласилась. Они никогда не причинили бы вреда ребёнку, они помогали детям. Они утешали себя тем фактом, что плоду Ренфрю, возможно, было всего несколько недель от роду. У Хоуп Хаврингтон вообще не был заметен живот. Они с неподдельным испугом сказали Ренфрю, что у неё, должно быть, случился выкидыш с внутренним кровотечением в качестве неприятного побочного эффекта. Она потеряла сознание ещё до того, как они поняли, что происходит.

За этим разговором они не услышали, как подошли водитель Хоуп и её горничная, обеспокоенные тем, что она так долго задерживается. Потребовалось всего несколько секунд подслушивания – и скрип половицы – чтобы все их планы пошли прахом. Теперь, когда у них осталось три тела, на двух из которых были обнаружены следы ударов тупым предметом, попечителям пришлось сменить тактику. Они оставят трупы в особняке Ренфрю, и вина ляжет на гостей. На вечеринке присутствовало множество людей, по крайней мере половина из которых, без сомнения, была замешана в мутных сделках. Козлом отпущения мог стать кто-то другой. У попечителей были дети, о которых нужно заботиться.

Единственный способ перевезти останки так, чтобы их не обнаружили – это расчленить их и проникнуть в дом Ренфрю через боковой вход. Но даже тогда им помешали два человека – вампир и деймон – которые в поисках выхода свернули не туда. Ещё больше жертв.

Они оставили части тела в редко используемой ванной, аккуратно разложив их посреди пола. Каждый из членов попечительского совета был липким от крови. Им нужно было убраться как можно дальше от места происшествия. Когда они направлялись в другое крыло, откуда доносились звуки The End of the World в исполнении Скитер Дэвис, их поймали с поличным. Буквально.

По словам Дойчера, хотя большинство людей считало, что Ренфрю всё ещё вовлечён в незаконную деятельность, он действительно начал всё с чистого листа. Он дал обет изменить свой образ жизни навсегда, и именно на этот обет теперь должны были рассчитывать попечители.

Уиггинс выпалил правду: он рассказал Ренфрю, что они сделали. Они убили. Они убили Хоуп, а вместе с ней и ребёнка Ренфрю. Тобиас Ренфрю, который видел больше смертей, чем большинство людей, и, благодаря своим сделкам с оружием, был ответственен за большее количество смертей, чем кто-либо другой в Соединенном Королевстве, впал в шок. Видимо, когда речь идёт о твоей собственной семье, всё внезапно меняется. Он не заплакал, не упал в обморок, не набросился на попечителей. Но он впал в полу-кататоническое состояние.

Дойчер схватил его и ударил по лицу, пытаясь привести в чувство. Это не помогло; всё, чего они добились – это измазали его кровавыми отпечатками своих ладоней.

Если раньше попечители считали, что дела обстоят плохо, то это показалось ерундой по сравнению с нынешним моментом. Единственным выходом, который у них оставался, было возложить вину за смерти на самого Ренфрю. Он был работодателем с равными возможностями; среди погибших были вампиры, ведьмы, люди и деймоны. Одна из этих группировок отомстит и убьёт его. Попечители всё равно получат свои деньги. Ренфрю сам во всем виноват, рассуждали они. В прошлом он совершил множество поступков, которые заклеймили его как злодея. Он заслужил это.

Они одели его в смокинг, который нашли висящим в его собственном шкафу, собрали его окровавленную одежду и бросили в камин, чтобы она сгорела. Затем они отвели его на вечеринку, всю дорогу подталкивая в спину. Если кто-то из посетителей вечеринки и видел, в каком состоянии он был, то, вероятно, списал это на то, что он выпил слишком много вина. Пока Де Милль стояла у него за спиной и шептала ему на ухо свои реплики, они заставили его произнести речь. Он был так потрясён, что повторил их слова дословно. Он сочинил красивую историю для толпы; Де Милль была художницей. Его аудитория была в восторге.

Последним действием Де Милль было заставить Ренфрю признаться в убийствах прямо на сцене, перед сотнями людей. Такое публичное признание запомнилось бы. Однако сразу после того, как она сказала ему, что нужно сказать, Ренфрю замолчал. Он, казалось, встряхнулся. Она повторила свои слова. Он повернулся и бросил на неё долгий взгляд. Затем произошла мощная вспышка, и он исчез. Больше его никто никогда не видел.

***

– Я бы хотел верить, что это было минутное помешательство, как и говорил Уиггинс, – говорит мне Дойчер, закончив свой рассказ. – Но мы были слишком жадными. Мы заботились только о себе и забыли о своих высоких стремлениях помочь детям-сиротам. Мы были виноваты. Мы и сейчас виноваты.

Я пристально смотрю на него. Я пытаюсь пошевелить челюстью, но не могу вымолвить ни слова. Дойчер протягивает мне свой стакан с виски, предлагая выпить. Когда его пальцы касаются моих, я вздрагиваю. Он выглядит грустным, но понимающе кивает.

– Я не понимаю, – запинаюсь я. Я качаю головой, словно помогая себе осмыслить это. Я нахожусь в комнате с хладнокровным убийцей, и он во всём признался. – Зачем вы мне всё это рассказываете? Никто не знал. Никто даже не подозревал.

– Потому что, – говорит он со странным блеском в глазах, – как, я подозреваю, Тобиас уже знал, в конце концов мы все должны искупить свои грехи, – он издаёт короткий, резкий смешок. – По правде говоря, я не думал, что нам это сойдёт с рук. Я думал, что нас раскроют почти сразу. Я хотел, чтобы нас раскрыли. Знание того, что мы сделали, было слишком тяжёлым. Как только жажда крови прошла, и на нас снизошёл холодный дневной свет… – его голос затихает. Он облизывает губы и расправляет плечи. – Для меня такое облегчение рассказать вам об этом сейчас.

– Значит, вы понятия не имеете, что сделал Ренфрю? Как он исчез и куда направился?

Дойчер качает головой.

– Понятия не имею. Но я знал, что рано или поздно он вернётся, чтобы отомстить. Я не думал, что это займёт у него так много времени. Было бы проще, если бы он сделал это раньше. Я никогда этого не забуду. Я всегда ждал, что однажды он появится на моём пороге.

– Вы думаете, именно поэтому он убил Мэдлин? Вы знаете, что есть ухо. Мы можем проверить ДНК и выяснить, принадлежит ли оно – принадлежало ли – ей.

– Это было её ухо, – просто говорит он. – Я знаю это, – он подходит к подносу с напитками и смотрит на него, словно погружённый в свои мысли. Когда он поворачивается, в руках у него бутылка виски. – За грехи отца, – говорит он мне, прежде чем отпить несколько глотков.

Я наблюдаю за ним, испытывая легкую тошноту.

– Что случилось с благотворительным фондом?

Он пожимает плечами.

– Конечно, он обанкротился. После всего, что случилось, ни у кого из нас не было желания этим заниматься.

– И вы не ожидали получить деньги в ближайшее время, – перебиваю я.

На его лице появляется тень улыбки.

– Нет. Мы не ожидали.

– Дети?..

– О них позаботились. Мы нашли для них хорошие дома.

– У вас есть список их имён? – спрашиваю я. Не исключено, что кто-то из них решил возродить «Чекерс» и использовать его, чтобы отомстить за то, что случилось с Ренфрю.

– Они ничего не знали о том, что произошло, – пренебрежительно говорит он.

– Они знали мальчика, которого вы убили. Ребёнка.

Дойчер морщится.

– Да. Но мы сказали им, что нашли его дальних родственников в Канаде, и они согласились взять его к себе. Что бы ни происходило сейчас, это не имеет никакого отношения к детям.

Я так не думаю, но оставляю это. Я могу найти список в другом месте.

– С тех пор вы разговаривали с другими попечителями?

– Я не думаю, что кто-то из нас смог бы посмотреть правде в лицо. Смотреть друг другу в глаза и точно знать, что мы сделали… – он дрожит. – Я знаю, что Де Милль и Бойс мертвы. Уиггинс уехал в Австралию. Как будто солнце и кенгуру могут стереть наши поступки, – фыркает он. – Вчера в новостях показывали Эндрю Макинтоша. Его сын пропал.

Я думаю о широко раскрытых от страха глазах жертвы Крида и Уайатта.

– Он был деймоном?

– Да, мисс Блэкмен, он был деймоном.

– Значит, остаётся Браунслоу, – я достаю телефон и ещё раз перечитываю адреса. Он первый, живёт в Ист-Энде.

Дойчер поднимает голову.

– Если бы я знал, что Ренфрю заберёт Мэдлин, я бы давно положил этому конец. Если у Браунслоу есть дети, не допустите, чтобы они пострадали. Они не виноваты в том, что мы сделали, – он отставляет стакан с виски. – Мне нужно в туалет.

Я смотрю, как он уходит, а затем опускаюсь обратно в кресло. У меня всё ещё кружится голова от всего, что он мне рассказал. Мне всё-таки нужно выпить, чёрт возьми. Я хватаю бутылку. Под ней находится выдвижной ящик, который приоткрыт на несколько дюймов. Я хмурюсь. Раньше он определённо был закрыт. Я заглядываю внутрь. Когда я вижу поднос с блестящими патронами, в котором не хватает одного, я громко ругаюсь и оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы услышать выстрел.

Глава 17. Время никого не ждёт

– Убийства и хаос, похоже, преследуют вас повсюду, не так ли, мисс Блэкмен?

Я раздражённо смотрю на сержанта.

– Как и вы, Николлс. Кроме того, Алан Дойчер не был убит. Он покончил с собой.

– Ммм, – она складывает руки на груди. – Странно, что такая знаменитая героиня, как вы, позволила случиться чему-то подобному.

– Это не моя вина, – я сжимаю кулаки. Но я должна была догадаться. Я должна была остановить его.

– Даже если бы это было так, это не имело бы значения, – усмехается она. – Вы вампир.

Интересно, сколько раз она собирается об этом упомянуть. Мне следует вести подсчёты.

– Где Фоксворти? – спрашиваю я.

– Зачем он вам? Чтобы вы могли ещё больше обвести его вокруг пальца?

Я холодно смотрю на неё.

– Я думаю, он сильнее этого, – я встаю, чтобы уйти.

– Вы не можете просто так уйти отсюда.

Я устало потираю лоб.

– Могу. Потому что, как вы уже заметили, я вампир. Вы не можете меня задерживать.

Она шипит. Я не обращаю на неё внимания.

Какое облегчение снова оказаться на улице. Я вдыхаю свежий воздух и надолго задерживаю его в лёгких. У меня мурашки бегут по шее, и я, не оборачиваясь, понимаю, кто стоит у меня за спиной.

– А не опасно ли для тебя появляться здесь, когда вокруг столько полиции?

Икс смеётся, и этот звук разливается по мне, как жидкость.

– Я не показываю свой истинный облик кому попало.

Вероятно, это должно было послужить мне сигналом повернуться к нему лицом, но я этого не делаю. Я уже знаю, как он выглядит. А от его извивающихся татуировок у меня начинается морская болезнь.

– Чего ты хочешь, Икс?

– Твоё маленькое расследование продвигается успешно.

– Человек умер, – говорю я категорично.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Тайна десятилетней давности, и малышка Бо Блэкмен собирается её раскрыть.

– Я не ближе к поимке Тобиаса Ренфрю, чем полиция.

– О, перестань, перестань, – тянет он. – Ты же знаешь, что это неправда, – он придвигается ко мне так близко, что я почти ощущаю тепло его тела. Он наклоняется к моему уху и шепчет: – Они не виноваты в своей некомпетентности. Они должны соблюдать закон. А ты нет.

– Если это ещё одно предложение о работе, мне это неинтересно.

– Неограниченные средства. Неограниченные ресурсы. Подумай, что ты могла бы сделать.

– Найди другую марионетку.

Он снова смеётся.

– Вот почему ты мне нравишься. Никто никогда не осмеливался так со мной разговаривать. Можешь продолжать строить из себя недотрогу, просто знай, что я всегда получаю то, что хочу. Рано или поздно.

– Что ж, тогда сегодня твой счастливый день. Ты можешь открыться новому опыту и узнать, каково это, когда тебе отказывают, – мои слова падают пустым звуком на улицу; Икс уже ушёл. Я вздыхаю и засовываю руки в карманы. Я крепко сжимаю свой маленький камешек и не забываю снова дышать. Затем достаю телефон и звоню Мэтту.

– Привет, детка!

Я приподнимаю брови.

– Детка?

– Конечно! Ты моя детка. Я твой парень.

– Я думаю, Мэтт, ты переосмысливаешь наши отношения и переносишь их в страну фантазий, – говорю я ему.

Он усмехается.

– Нет ничего плохого в хорошей фантазии. Ты избегаешь работы в офисе?

Я думаю об Арзо и Далии.

– Нет. Я занята. И мне нужна помощь. Позвони Коннору и О'Ши.

– Они уже здесь, – он мелодраматично понижает голос. – Я думаю, они нравятся друг другу.

На моём лице мелькает улыбка.

– Я думаю, да.

– Что тебе нужно?

– Браунслоу, – говорю я. – Попечитель «Чекерс». Вам троим нужно немедленно отправиться к нему домой. Найдите его семью и обеспечьте им безопасность. Не выпускайте их из виду.

Мэтт серьёзнеет.

– У них неприятности?

Я массирую шею, безуспешно пытаясь снять напряжение.

– Да. Я думаю, что им может грозить опасность.

– Ты тоже там будешь?

Мой взгляд падает на багажник под сиденьем моего мотоцикла.

– Нет. Сначала мне нужно ещё кое-что проверить.

***

Я почти ожидаю, что особняк Ренфрю будет огорожен лентой на месте преступления или, по крайней мере, что охрана будет усилена, но здесь, кажется, ещё более тихо, чем было, когда я приезжала сюда с О'Ши. Я оставляю мотоцикл, беру с собой коробку Rogu3 и иду в сувенирный магазин. Стекло уже заменено. Я присаживаюсь на корточки и осматриваю землю перед дверью. Здесь нет никаких следов того, что кто-то умер. Полагаю, коммерция никого не ждёт.

Я встаю и заглядываю внутрь. Фоксворти не сказал мне, нашли ли они какие-нибудь фрагменты пули или проклятое ухо, которое эти ублюдки отпилили, не говоря уже о теле. Полагаю, мне следовало бы огорчиться, что Эндрю Макинтош вот так потерял своего сына; я, конечно, сочувствую его сыну. Но Макинтош был на стороне Дойчера. Они убили много людей ради денег и хорошей репутации.

Я оглядываюсь по сторонам. Полагаю, мне следует сделать свой визит незаметным, но в свете откровений этого вечера я не могу заставить себя. Я смотрю налево, на дорожку, ведущую к задней части дома, затем пожимаю плечами. С входной дверью будет намного быстрее. Я подхожу к ней, осматриваю замок и, не переводя дыхания, вышибаю его. Раздаётся громкий треск ломающегося дерева. Охранник не появляется; я полагаю, что, поскольку все деньги Ренфрю недоступны, они не могли позволить себе нанять кого-то, кто не спал бы на работе.

Я толкаю дверь и вхожу. Через пять минут я снова в уборной. Я вижу царапины от Кимчи на эмали ванны; заметил ли их кто-нибудь ещё, неясно. Я вспоминаю, что Дойчер рассказал мне о той ужасной ночи, и меня бросает в дрожь.

После того, как Уиггинс рассказал Ренфрю о том, что они сделали, миллиардер замолчал либо от шока, либо от переполнявшего его горя, либо от сочетания того и другого. Однако, когда он выходил на сцену, произнося свою речь, он пришёл в себя достаточно, чтобы перестать повторять слова Элизабет Де Милль. Он что-то сделал, чтобы исчезнуть. Я мало что знаю о природе деймонов-миллиардеров, но я знаю людей и знаю себя. Если бы я собиралась исчезнуть из этого мира, я бы хотела в последний раз взглянуть на человека, который важен для меня. Лицо Майкла всплывает у меня в голове. Усилием воли я отгоняю его.

Держу пари, что Ренфрю пришёл сюда. У него было не так много времени, возможно, всего минута или две, прежде чем люди начали его искать. Если я всё сделаю правильно, то смогу настроить временной пузырь так, чтобы он появился через несколько секунд после того, как он исчез. Если меня выкинет, то только потому, что Ренфрю не успел уйти далеко. Он действительно пришёл сюда, чтобы в последний раз взглянуть на расчленённое тело бедняжки Хоуп. Однако, если сфера с временным пузырём сработает и меня не вышвырнет почти сразу, то, я думаю, что бы ни произошло, это было не под контролем Ренфрю.

Я делаю глубокий вдох, открываю коробку Rogu3 и осторожно достаю шар. Он тяжелее, чем я ожидала, и синие завитки создают жутковатый свет в тёмном коридоре. Возможно, это всего лишь моё воображение, но я уверена, что они реагируют на моё прикосновение и вращаются быстрее.

Я смотрю на него и говорю:

– Было бы очень удобно, если бы к тебе прилагалась инструкция, – неудивительно, что ничего не происходит. Я кручу его в руках, чтобы посмотреть, нет ли там подсказки о том, как его настроить. Его стеклянная поверхность гладкая, но от него исходит слабое жужжание, от которого у меня покалывает пальцы. Я беру его в руки и хмурюсь.

Из ниоткуда появляется голограмма, проецирующаяся вверх. Это что-то вроде сенсорного экрана, и он запрашивает у меня дату и время. У меня учащается сердцебиение. Когда я дотрагиваюсь до него, загорается индикатор даты. Я перебираю цифры, пока не получаю нужную: семнадцатое января 1963 года. Затем я перехожу ко времени, устанавливая его на две минуты после того, как было сообщено об исчезновении Ренфрю. На дисплее появляется одно слово: «Подтвердить?» С замиранием сердца я прикасаюсь к нему в знак согласия.

Моё тело дёргается. Это странное ощущение, как будто поезд или автобус останавливается. Я теряю равновесие и спотыкаюсь о собственные ноги. Когда я снова встаю и оглядываюсь, я понимаю, что всё изменилось. Я как будто смотрю на мир в приглушённых тонах.

Я несколько раз моргаю. Барьер, который удерживает туристов, исчез. К сожалению, на смену ему пришло поистине тошнотворное зрелище. Желчь подступает ко рту, и я вынуждена отвести взгляд. Может, я и вампир, но никогда не видела столько крови. Дойчер подтвердил, что это место не было местом совершения ни одного из убийств, так что обилие брызг свидетельствует о жестокости каждого из попечителей. Возможно, это даже к лучшему, что Ренфрю, похоже, сюда не вернулся.

Я выхожу из ванной. Это скорее инстинктивная реакция, чем осознанная; я хочу оказаться как можно дальше от кровавой бойни. Я сжимаю переносицу и дышу ртом. Здесь нет того манящего запаха, который я обычно ощущаю от свежей крови; это просто смерть.

Мой взгляд падает на картину у меня за спиной. Это тот же самый красивый пейзаж, который я видела неделю назад. Я пытаюсь успокоиться с его помощью. Дерево и золотистые поля, простирающиеся за фермерским домом на переднем плане, создают совершенно иную картину, чем та, что запечатлелась в моём мозгу. И тут у меня отвисает челюсть. О Боже.

Я снова смотрю на картину. Мой взгляд скользит по краскам, и я качаю головой, но отрицать это невозможно. В последний раз, когда я видела эту картину, внизу она была подписана самим Ренфрю, и под деревом сидела крошечная фигурка. Сейчас ни подписи, ни рисунка там нет.

Я срываю картину со стены и переворачиваю её. На обороте нет ничего, кроме крючка. Я слышу, как кровь стучит у меня в ушах. Чёрт возьми.

Всё ещё сжимая картину, я двигаюсь. Адреналин пульсирует в моём теле, и я почти бегу. Теперь мне нужно выбраться из пузыря и сравнить современную версию картины с этой. Возможно, они являются частью серии. Это не обязательно одно и то же полотно.

Что-то мелькает впереди. Размытый силуэт приближается ко мне, и движется он быстро. Мой мозг пытается понять, что происходит, но потом я понимаю, что это с другой стороны пузыря. Это первый человек, прибывший на место происшествия в поисках Тобиаса Ренфрю. Но они его не найдут, и меня вот-вот вышвырнет из пузыря.

Я чувствую, как моё тело снова дёргается, и возникает ощущение падения. Пытаясь сохранить равновесие, я вижу открытую дверь, внутри которой множество мягких игрушек. Когда мои колени подгибаются, я хватаюсь за край детской кроватки. Приглушённые тона сменяются резкостью, от которой у меня болят глаза. Дверь передо мной теперь уже закрыта, и я вернулась в реальное время.

Я вытягиваюсь и поворачиваю дверную ручку. Очевидно, эту дверь открывают нечасто, потому что ржавые петли громко скрипят. Внутри не видно ни единого предмета мебели. Я хмурюсь на мгновение, затем поворачиваюсь, чтобы вернуться к картине. И тут я понимаю, что оригинала у меня больше нет. Я мысленно хлопаю себя по лбу. Время изменить невозможно: оно абсолютно, неумолимо неизменно. Это означает, что я не только не могу изменить прошлое, но и один и тот же объект не может существовать дважды. Я разворачиваюсь и бегу, резко останавливаясь перед версией картины 2015 года.

Я слегка касаюсь мазков кончиками пальцев; они выглядят так же. Поля, безусловно, выглядят так же, и фермерский дом покрыт той же соломой и отбрасывает те же тени. Я снимаю рисунок – на этот раз более осторожно – и переворачиваю его. Оборотная сторона тоже выглядит так же. Единственные отличия между этой картиной и той, что была у меня в руках несколько мгновений назад – это подпись и маленькая фигурка. Трудно сказать, потому что она такая маленькая и нечёткая, но на ней изображён мужчина, и он определённо одет в чёрное. Я осознаю, что дрожу. Я точно знаю, где находится Тобиас Ренфрю.