Текст книги "Его версия дома (СИ)"
Автор книги: Хантер Грейвс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)
ГЛАВА 14. ЛЕГЕНДА: ДОКТОР РИЧАРДСОН
Кертис
"Я согласился. Не потому что верил в его богиню. А потому что перестал верить в возможность сказать «нет».
– Кертис Ридчардсон
Дорога до базы была моим личным, ежедневным ритуалом очищения. Длинная, прямая лента асфальта, разрезающая рыжие, выжженные техасские пустоши, вела в единственное место, где правила были хоть сколь-либо предсказуемы. Здесь, в рокоте двигателя «Доджа», под монотонный вой ветра в стёклах, можно было попытаться заглушить внутренний гул. Но сегодня даже это не помогало. Усталость въелась в кости глубже дорожной пыли. Ужасно клонило в сон. Я мотал головой, выгоняя дурман, сосредотачиваясь на трещинах в асфальте, на ритме белых линий. Взгляд сам собой скользнул на пустое пассажирское сиденье, и в тишине салона прозвучал не мой собственный, а какой-то другой, насмешливый внутренний голос: «Все еще мечтаешь, Кертис? О тихом кабинете? О чьем-то дыхании на подушке рядом?». Я резко выдохнул, с силой сжав руль, пока костяшки не побелели. Сегодня не было вылетов, никаких «спецопераций». Только рутина. Бумаги, логистика, отчеты. И эта мысль, парадоксально, была единственным лучом слабого, утешительного света.
База «Specter Corps» возникала из пустыни не постепенно, а как мираж – сразу и целиком. Сначала просто высокая, серая стена, сливающаяся с цветом иссушенной земли. Затем – вышки по углам, утыканные камерами, их стеклянные глаза холодно поблескивали на солнце. Подъездная дорога вела к массивным, отлитым из стали воротам, на которых не было ни названия, ни опознавательных знаков – только матовая, непроницаемая поверхность, отражающая небо и приближающуюся машину.
Я подъехал к шлюзу. Над кабиной, невидимо, щелкнула система распознавания. Медленно, беззвучно, с легким шипением гидравлики, ворота раздвинулись, впуская меня внутрь. По периметру стояли ангары из гофрированного металла, их двери наглухо закрыты. Между ними сновали люди в одинаковой камуфляжной форме без опознавательных знаков – движущиеся части одного огромного, бездушного механизма.
Войдя внутрь здания, я погрузился в другую реальность. Воздух был искусственно охлажден до температуры, при которой мозг работает на пределе, но не потеет. На стенах – ни картин, ни плакатов. Только экраны с картами, телеметрией и бегущими строками данных. Здесь царил идеальный, стерильный порядок. И именно эта стерильность была самой отвратительной ложью, потому что каждый байт данных на этих экранах, каждая зеленая точка на карте означали приказ, выстрел, смерть. Это был храм эффективного насилия, и я, в своем усталом безразличии, был одним из его жрецов.
Мой путь лежал в сердце этого храма – кабинет Коула. С каждой секундой, с каждым шагом по бесконечному, отражающему потолок коридору, тяжесть в груди нарастала.
Я единственный, кто мог позволить себе входить сюда без стука. Другому бы за такую наглость уже выкрутили руки в плечевых суставах. И сделал бы это, по приказу Коула, скорее всего, я сам. Дверь отворилась беззвучно.
Он не сидел за своим исполинским стальным столом. Он метался по кабинету, от стены к огромному панорамному окну, за которым лежала подконтрольная ему пустошь. Его движения были резкими, отрывистыми, плечи напряжены под тонкой тканью рубашки. Загнанный лев в клетке из стекла, бетона и собственного величия.
– Коул, – произнёс я, и мой голос, ровный, как поверхность озера перед штормом, заставил его шаг замедлиться.
Он сначала остановился, спиной ко мне, и я увидел, как сжимаются мышцы на его шее. Потом медленный, почти театральный разворот. Его лицо было бледнее обычного, а на щеке подозрительно дёргался шрам. Но не от улыбки. От нервного тика.
– Блядь, братан, ты будто чувствуешь меня! – выдохнул он, и голос его действительно звучал хрипло, надсадно, будто он не спал не сутки, а неделю. В нём была хрупкая, опасная смесь восторга и истощения. – Ты так вовремя...
– Что случилось, Мерсер? – спросил я тихо, намеренно используя его фамилию, а не позывной. Попытка дистанцироваться, напомнить о субординации, о реальности за стенами этой комнаты. – Ты не спал?
Он уставился на меня взглядом, в котором не осталось ничего от знакомого командира или даже от изворотливого друга. Это был взгляд фанатика, одержимого, прозревшего.
Нет, нет.
Внутри всё сжалось. Он должен был продержаться еще полгода. Хотя бы полгода. Так говорили все предыдущие циклы. Но я не выдал своего страха, заставив лицо оставаться каменной маской, отражающей лишь настороженное внимание.
– Кертис… Кертис… – он повторял моё имя, как заклинание, и в его голосе слышалось хриплое, почти детское ликование. – Я… я наконец-то… Я нашёл. Я нашёл, Кертис!
Он впился в мои плечи, словно хотел вытащить из транса. Я нервно сглотнул, чувствуя, как под его пальцами немеют мышцы.
– Кого, Коул? – спросил я, и каждый слог давался с усилием. – Я ничего не понимаю.
Он засмеялся. Это был не смех, а какой-то гортанный, торжествующий звук, сорвавшийся из самой глубины его израненной души. Он отпустил меня, отшатнулся назад и раскинул руки, будто обнимая весь мир, всю эту мрачную, стерильную комнату, всю свою галлюцинацию.
– Кого? – повторил он, и его глаза сверкали мокрым, нездоровым блеском. – Её.
Ответ.
Искупление.
– Живое, дышащее доказательство того, что всё было не зря! Она – это то, ради чего я… мы… всё это терпели. Терпели грязь, кровь, предательства!.
Коул схватил одну из фотографий со своего стола и всучил мне.
Девушка. Лет девятнадцать, от силы двадцать. Бледная, почти фарфоровая кожа, резко контрастирующая с темнотой. Темнотой волос, тяжелой, прямой гривой спадающих на тонкие плечи. Темнотой глаз – огромных, почти черных, как два глубоких колодца, в которые уже смотрелась пустота. В них читалась не просто грусть, а та самая, знакомая мне по сотням историй болезней, оторванность. Взгляд, смотрящий сквозь объектив, сквозь время, в какое-то своё внутреннее никуда.
И тогда, холодной волной, меня накрыло. Не сходство – тождество. Очертания скул, разрез глаз, даже эта привычка чуть приподнимать подбородок, будто ожидая удара. Она была почти точной копией. Моники.
Его жены.
Той, что сбежала от него, прихватив сына, и оставила в нём эту зияющую, кровоточащую рану, которая теперь гноилась вот таким, извращённым образом.
О, нет. Нет, нет, нет.
– Откуда… – мой голос сорвался, предательски дрогнув, выдав внутреннюю трещину. Я заставил себя выдохнуть, впиваясь взглядом в Коула. – Кто это?
Я не притворялся. Я действительно не знал её. Она не была в наших досье, не всплывала в отчётах.
Он поднял на меня взгляд, и его голубые глаза сияли фанатичной убеждённостью. – Это Кейт Арден. Младшая дочь нашего дорогого генерала. Та самая, о которой никто не говорит.
Я отложил фотографию, Коул же схватил папку, вытряхивая из неё кипу бумаг: выписки, распечатки, даже, кажется, страницы из электронной медицинской карты. – Я изучал её, братан. Годы терапии. Тревожное расстройство. Одиночество в собственной семье. Она выработала иммунитет к обычному миру. А значит, она готова для мира нового. Для моего мира.
Тошнота, густая и едкая, подкатила к горлу. В голове с грохотом, как щелчки затвора, сложились куски пазла. Тот ужин. Проклятый ужин, на который я не пошёл. «Почти как семья», – говорил Коул. Я думал, он льстит генералу, втирается в доверие к Хлое или Дэниелу. Я понятия не имел… Блять. Я понятия не имел, что у Ардена есть третья дочь! Спрятанная настолько хорошо, что даже я, прошёл мимо неё.
Я сжал челюсти до хруста, чувствуя, как напряглись мышцы шеи. Внутри всё кричало. Но снаружи – только лед. Один сплошной, непробиваемый холод. Он должен был остаться моим щитом.
– Вижу, ты уже всё изучил без меня, – произнёс я, и мой голос прозвучал ровно, почти безучастно, как будто мы обсуждали новую модель винтовки. Внутри билась лишь одна мысль, примитивная и отчаянная: «Не впутывай меня. Хотя бы в это. Хотя бы сейчас».
Коул хрипло рассмеялся, и этот звук был похож на сухой кашель. Он тяжело опустил ладонь мне на плечо, похлопал – жест, полный фамильярного, братского ужаса.
– Братан, как я мог оставить тебя в стороне?! – воскликнул он с наигранным упрёком, в глазах плясали весёлые, безумные искорки. – Ни в коем случае! Ты… будешь моими глазами. Моими ушами. Ты же наш лучший наблюдатель. Тихий, незаметный, всё схватывающий. – Он придвинулся ближе, и его запах – кофе, порох, безумие – ударил мне в лицо. – Я что, зря тогда в Эфиопии тебе ложкой пулю из ключицы выковыривал, а? Зря кровь свою за тебя проливал? Это ж судьба, Керт! Ты всегда рядом, когда нужно самое важное.
Он произнёс это с такой искренней, искажённой убеждённостью, словно предлагал мне величайшую честь, а не роль сталкера в его больном спектакле. И самый страшный гвоздь вбил последней фразой.
«Свою кровь за тебя».
Это был не просто упрёк. Это была петля на моей шее, туго затянутая годами назад. Он не просил. Он напоминал о долге. И в его изуродованном мире долг за кровь означал участие в самых тёмных ритуалах.
Холод внутри начал трескаться, обнажая дно, полное беспомощной ярости и отвращения. Но я кивнул. Один короткий, резкий кивок солдата, принимающего невозможный приказ.
– Что нужно сделать, – сказал я, и это не был вопрос. Это была констатация неизбежного.
Коул одобрительно улыбнулся, разглядывая фотографию Кейт. Его взгляд был не просто заинтересованным, а погружённым в странное созерцание, будто он видел не лицо девушки, а символ, судьбу, отражённую в потускневшей бумаге. Он водил большим пальцем по контуру её щеки, и в этом жесте была какая-то неуместная, почти болезненная нежность.
– Я снимаю тебя со всех текущих контрактов, – произнёс он задумчиво, не отрывая глаз от снимка. – На неопределённое время. Все дела передашь Гриффину, он справится.
Он наконец поднял на меня взгляд, и в его голубых глазах светилась та самая, знакомая мне по бессонным планеркам, холодная решимость стратега, оценивающего решающий ход.
– Но не ссы, братан, – добавил он, и его улыбка стала чуть шире, почти дружеской, что было страшнее любой угрозы. – Твои бабки при тебе. Даже… приумножу. В два раза. Это того стоит. Для главного проекта.
Он говорил о деньгах так, будто они были единственной понятной валютой, универсальным языком, на котором говорит мир. Мне вдруг стало смешно до горького спазма в горле. На что мне тратить эти «умноженные» бабки? На очередную пустую квартиру? На коллекцию дорогого виски, которую я буду пить в одиночестве, слушая, как эхо разносится по голым стенам? Деньги потеряли для меня вес много лет назад. Они были просто цифрами на экране, подтверждением того, что я всё ещё жив, всё ещё полезен, всё ещё погребён в этой яме по собственному выбору.
Я снова кивнул. Единственный доступный мне жест. Принятие. Капитуляция. Ещё один шаг вглубь трясины.
– Университет… – протянул он, глядя в потолок. – Нужен ключ. Легальный, естественный. Без лишнего шума. Ты же у нас, – он качнул подбородком в мою сторону, – не только стрелять, но и головой работать умеешь. Диплом-то пылится? Психиатрия…
Он сделал паузу, давая мне осознать направление его мыслей. Потом продолжил, уже более уверенно, будто картинка складывалась у него на глазах.
– У меня тут один… знакомый ректор в долгу сидит. За одно дельце в прошлом году. Можно протолкнуть временную позицию. Приглашённый специалист. Для студентов. Стресс, тревожность… всё такое. – Он посмотрел на меня, и в его взгляде читался уже не фанатик, а тактик. – Ты войдёшь, как врач. Ты будешь смотреть, слушать, оценивать. Не как охранник, а как… союзник. Тот, кому можно довериться.
Он встал и снова подошёл к окну, к своему царству пустоты.
– Подумай, Керт, – сказал он тихо, почти про себя. – Как лучше? Направить её к тебе «по рекомендации»? Или… дать ей самой найти тебя? Чтобы она почувствовала, что это её выбор. Её рывок к спасению. Это ведь важно, да? Ощущение контроля.
Он повернулся ко мне, и на его лице застыло выражение хирурга, выбирающего между скальпелем и лазером. Не было спешки, только расчётливое, леденящее душу удовольствие от планирования.
– Пока обдумай. Детали уточним. Главное – ты теперь свободен для этой работы. Полностью. – Он вернулся к столу и накрыл ладонью фотографию Кейт, будто накладывая печать собственности. – Начни с изучения её среды. Университет, расписание, окружение. Всё. Без контакта. Пока. Я дам тебе пару дней.
Его слова повисли в воздухе – не приказ, а прелюдия к нему. Стратегия только вырисовывалась, и я, его главный ресурс, должен был молча ждать, пока архитектор безумия закончит чертёж.
– Ты… говоришь мне проникнуть в университет и слушать… студенческие сопли? – мои собственные слова повисли в воздухе, грубые и нелепые, как тупой сапог в хрустальной лавке. Я даже сам не поверил тому, что сказал. Это звучало как пародия, гротескное снижение всей моей жизни до уровня дешёвой шпионской комедии.
Коул медленно повернулся ко мне. На его лице не было ни тени насмешки. Было нечто худшее – разочарование учеником, который не понял гениальности замысла. Он тихо вздохнул, как терпеливый учитель, и подошёл так близко, что я снова почувствовал его лихорадочное тепло.
– Сопли, Керт? – он произнёс шёпотом, и каждый слог был отточен, как лезвие. – Ты, с дипломом психиатра, называешь это «соплями»? – Он покачал головой. – Это не сопли. Это сыворотка правды. Страхи, мечты, комплексы, связи – всё то, что люди тщательно прячут под масками взрослости, у студентов вываливается наружу с первой же порцией дешёвого пива или стресса перед экзаменом. Это самый чистый, нефильтрованный образ человеческой души. А душа, братан…
Он отступил на шаг и обвёл рукой свой кабинет, это святилище силы и контроля.
– …Душа – это самое уязвимое место. Сильнее любой брони. Умнее любой охраны. Если хочешь контролировать человека – контролируй его страх. Если хочешь сломать – найди его мечту и растопчи. А университет, Керт… – его губы растянулись в холодной, понимающей улыбке, – …это фабрика по производству и того, и другого. И наша девочка сейчас находится прямо на конвейере.
– Ты будешь слушать не «сопли». Ты будешь картографировать ландшафт её изоляции. Кто с ней говорит? Кто отводит глаза? Кто может стать её слабостью, а кто – щитом? Подруги, товарищи по команде, одногруппники…
Коул положил ладонь мне на плечо. Прикосновение было тяжёлым, властным.
– Ты не будешь слушать. Ты будешь диагностировать. Как врач. Как лучший в нашем деле специалист по ранам, которые не видно под кожей. Потому что именно такие раны и убивают в итоге чаще всего. – Он сжал моё плечо. – Или ты забыл, чему тебя учили?
Я выдохнул, поджав губы, заставляя все внутренние протесты сжаться в тугой, молчаливый узел где-то под рёбрами.
– Понял.
Вот так. Одно слово. Капитуляция, оформленная как принятие задачи. Я согласился. Согласился проложить удобную дорожку в ад для девочки с потерянными глазами. Стать проводником монстра к его жертве, прикрываясь дипломом, который должен был обязывать меня к обратному.
Коул тяжело вздохнул – звук облегчения и триумфа, смешанных воедино. Он перекинул руку через мою шею, грубо, по-братски, и повернул меня к огромному окну, за которым лежало его выжженное царство. Его ладонь лежала на моём плече, влажная и горячая, как клеймо.
– Ничего, ничего, понимаю тебя, Керт, – прохрипел он рядом с моим ухом, и в его голосе звучала неподдельная, искренняя жалость. Жалость палача к своему помощнику, который ещё не вкусил радостей казни. – Однажды… ты найдёшь и свою богиню. Будешь также одержим, как и я. Увидишь в ком-то не просто тело, а… миссию. Судьбу. И поймёшь, ради чего стоит пачкать руки. Это освобождает, братан. Очищает.
Он потрепал меня по плечу и отпустил, отступив назад. Я продолжал смотреть в окно, но видел уже не пустошь, а отражение в тёмном стекле: его фигуру за моей спиной, довольную, умиротворённую, и своё собственное лицо – измождённую маску с пустыми глазами, в которых уже не осталось даже тени возмущения.
Он нашёл свою «богиню». А мне предстояло стать её палачом-исповедником. И самое страшное было в том, что в его извращённой логике это действительно звучало как дар. Как путь к спасению. От одиночества, от пустоты, от самого себя.
– Держи меня в курсе, – бросил он уже деловым тоном, возвращаясь к своему столу. – И, Керт… не переживай. Всё будет идеально.
Я кивнул, не оборачиваясь, и вышел из кабинета. Скрип моих берцев по коридору звучал уже не как вызов, а как мерный отсчёт шагов к очередной, самой страшной черте. Его богиня. Моё проклятие. И где-то там, в мире лекций и волейбольных площадок, девушка по имени Кейт даже не подозревала, что её одиночество уже нашло своего покупателя. А я стал его курьером.
ГЛАВА 15. КАПИТАН НА КРЮЧКЕ
Джессика
«Сильные девушки падают реже. Но когда падают – падают навсегда. Нужно просто вовремя оказаться под ними».
– Из дневника Коула Мерсера
Мои уши уже вянут от бесконечных разговоров Мии. Серьёзно, её горячие испанские переливы, в которые то и дело вплетаются похотливые подробности о сталкинге, маньяках и больной романтике – ещё то испытание для моей и без того перегруженной головы. Я прислонилась плечом к прохладной стене в коридоре, делая вид, что слушаю, а сама мысленно прокручиваю план сегодняшней тренировки.
– Ну и зря ты её не прочитала! Ханжа! – с долькой не настоящего, а скорее театрального яда процедила Мия.
Я ей тогда, неделю назад, торжественно вручила её потрёпанный томик обратно, заявив, что мои мозги – не помойка для таких сюжетов, и чтобы она больше ко мне не подходила с этим дерьмом. Гордая, принципиальная, непоколебимая Джессика Майер.
Враньё.
Потому что в тайне, той же ночью, я полезла в онлайн-магазин. А потом, когда мне курьер принёс завёрнутую в тёмную бумагу посылку, я прятала её под кроватью, как украденный труп. Не электронные файлы – бумажные копии. Две толстые книги в мягких обложках, пахнущие свежей типографской краской и чем-то греховным. Их шершавые страницы я листала по ночам, держа в одной руке, а вторая была... Неважно. Бумага шелестела громче, чем любой звук в наушниках. И этот шелест был обвинительным.
– Мия, прекращай, они на тебя плохо влияют… – попыталась я вернуть свою заезженную пластинку, но голос звучал не так уверенно, как раньше. Словно между мной и моими принципами встали те самые прочитанные строчки, низкий, бархатный голос моего воображения, читающий их вслух:
«Какая ты плохая девочка, Джесс. Плохих девочек наказывают.»
Я невольно, резко сжала бёдра, чувствуя, как по внутренней поверхности пробежала предательская дрожь.
– Ой, да ладно тебе! – Мия махнула рукой. – Влияют, не влияют… Зато я теперь знаю, как распознать маньяка по взгляду. Полезный навык!
Я наматывала прядь рыжего локона на палец, продолжая изучать лицо подруги. В её глазах плескалось столько возмущённой радости от собственной «просвящённости», что хотелось ткнуть её в реальность.
– Переключилась бы ты на реальных парней, – фыркнула я.
– Вон, брат Кейт, Дэниел, так по тебе и сохнет. Ходит вокруг да около, как пёс на привязи. Вот тебе и готовый сюжет для романа – солдат и строптивая спортсменка. Без сталкинга и трупов. Мия уже открыла рот, чтобы разразиться тирадой о том, что он не в её вкусе, слишком наглый и вообще придурок, но её слова застряли в горле.
Нас перебила… Кейт.
Она подошла к нам по коридору – не кралась вдоль стены, как обычно, а прямой, лёгкой походкой. И заговорила. Первой. Будто это было самое обычное дело в мире.
– Ага, – сказала она своим тихим, но теперь твёрдым голосом, и в уголках её губ дрогнула едва заметная, живая улыбка. – Дэниел как раз хотел тебе передать, Мия, что он с нетерпением ждёт твоего… э-э-э… седалища у него на лице. – Она сделала крошечную, ироничную паузу, глядя на нашу ошеломлённую физиономию.
– Так, кажется, он выразился. Привет, девчонки.
Она остановилась рядом. В её движениях не было ни скованности, ни желания сжаться в комок. Она просто стояла. С нами. Мия аж закашлялась, давясь собственным возмущением и диким удивлением. Я же не смогла сдержать короткий, хриплый смешок. Она не только заговорила, но и пошутила. Пусть и чужой, похабной шуткой.
– Боже, Мия, ну он же прямо милашка! – фыркнула я, глядя, как подруга с яростью тыкает в телефон, заливаясь испанской тирадой в адрес Дэниела. Но мой взгляд уже уплывал от неё и цеплялся за Кейт.
Она стояла ровно. Плечи, обычно сведённые от напряжения, были расправлены. И эта улыбка – крошечная, едва заметная, но самая настоящая, живая. В её чёрных глазах не было паники. Была… лёгкость. Та самая, которую я видела у неё только на корте, в редкие секунды полного погружения в игру, когда она забывала обо всем на свете.
Моё сердце сделало что-то вроде сальто от неожиданной, тёплой радости. Наконец-то. Словно кто-то открыл окно в душной комнате, где она задыхалась.
– Скоро еще один турнир против экономистов, – переключила я тему, глядя на Мию, но боковым зрением все еще ловя новую, непривычную осанку Кейт. – Их куколки в чате визжат, что размажут нас.
– ¡MIERDA! (Блядь!) – рявкнула Мия, оторвавшись наконец от экрана, и ее гнев мгновенно переключился на абстрактных соперниц. – Я им лично каждую косточку на площадке пересчитаю!
Кейт потерла шею – старый нервный жест, но сделала это как-то легко, почти неосознанно. И главное – она не опустила взгляд.
– С таким капитаном, как ты, Джесс, мы точно не продуем, – сказала она просто. Тихо, но так, что было слышно.
И… ауч.
Этот простой, прямой удар в самое сердце моей ответственности. Не комплимент. Констатация факта. От нее. От Кейт, которая еще вчера боялась собственной тени.
У меня в горле резко встал ком. Глаза предательски заныли. Я отвернулась, сделала вид, что поправляю ремешок сумки, и быстрым движением смахиваю с ресниц какую-то несуществующую пылинку.
«Только не сейчас, Майер. Соберись, дура», – мысленно рявкнула я на себя.
Уголки губ Кейт дрогнули – она-то уж точно заметила мою дурацкую вспышку. Черт. К счастью, спасительный звонок на пары резко врезался в воздух, разрывая неловкость.
– Ладно, до вечера, девочки, – её голос по-прежнему звучал ровно и спокойно, обволакивая, как тёплый пар. – Увидимся на тренировке.
И она ушла так же легко, как и появилась – без суеты, не растворяясь в толпе, а будто просто выйдя за её рамки.
Мы с Мией молча смотрели ей вслед, пока её фигура не исчезла в дальнем конце коридора. Мия тут же тыкнула меня локтем в бок.
– Эй. Это мне померещилось, или с ней правда что-то… случилось? – в её голосе не было тревоги, лишь живое, ошеломлённое любопытство.
Я медленно моргнула, всё ещё ощущая на языке привкус недавнего кома в горле и лёгкую дрожь в кончиках пальцев.
– Не знаю, – честно сказала я наконец, поворачиваясь к подруге. И не смогла сдержать широкую, неподдельную улыбку. – Но мне это определённо нравится.
______________________________________
Перед самым началом я собрала их в круг – сосредоточенных, с глазами, полными вопроса.
– Девочки, – моё лицо расплылось в хищной, почти волчьей улыбке. – Перед тем как начать рвать, нужна правильная мотивация. Прямо из первых рук.
Я выдержала паузу, чувствуя, как нарастает всеобщее любопытство, а потом достала телефон. Яркий свет экрана выхватил из полумрака зала их лица, когда я медленно провела гаджетом перед каждой парой глаз.
– Полюбуйтесь, что наши драгоценные «экономистки» творят в общем чате. Что они нас «размажут по стенке». Что мы – «куколки на шпильках». И что ваш капитан, – я ткнула пальцем себе в грудь, – слишком много о себе возомнила.
Тишина в круге стала густой, электрической. Но это была не тишина обиды. Это была тишина перед ударом грома. Я видела, как в их глазах – у Мии, у других – вспыхивали не оскорблённые искорки, а ровные, холодные языки пламени. Ту самую чистую, спортивную злость, на которой и выигрывают чемпионаты.
– Так что сегодня, – мой голос упал до низкого, почти интимного шепота, который был слышен в самом дальнем углу зала, – мы тренируемся не просто для игры. Мы отрабатываем концерт. Устроим для них экскурсию по самой глубокой яме ада. И билет, – я щёлкнула пальцами, – будет у них только в один конец. Всё поняли?
Ответом был не крик. Это был низкий, сдавленный, единодушный рёв. Рёв прайда, которому показали добычу.
И тренировка… Тренировка пошла на этой волне. Это был не просто огонь – это было пламя, ровное, жаркое и всепожирающее. Каждая связка, каждый пас, каждый удар – отточенные, яростные, безупречные. Воздух дрожал не от нервотрёпки, а от чистой, концентрированной силы.
А Кейт… Чёрт возьми, Кейт. Она была не просто на уровне. Она была на высоте. Не та робкая тень, а живое, собранное оружие. Её движения – не осторожные тычки, а резкие, уверенные выпады. И когда после идеального приёма сложнейшей подачи она обернулась, поймала мой взгляд и её лицо озарила быстрая, как вспышка, настоящая улыбка… Сердце ёкнуло. Не просто от радости за неё. От гордости. От того, что я здесь не просто так. Что её улыбка, эта редкая, драгоценная монета, – и моя заслуга тоже. Льстит ли это мне? Ещё бы. Потому что это и есть моя самая главная победа – не в таблице, а вот здесь, на этом паркете.
Крик Мии эхом бился о стены зала – не просто радостный, а ликующий, дикий, как выстрел. Она только что в прыжке врезала по мячу в пол, и этот удар отдался во мне победной дрожью.
– ¡Les vamos a dar una paliza de la hostia! (Им пиздец!) – прорычала она, и по её лицу было видно – она уже мысленно размазывает этих «экономисток» по стенке.
Следующая же связка – это уже поэзия. Кейт, быстрая и неуловимая, как тень, принимает подачу, едва не падая, но мяч летит точно, по дуге, в зону связующей. Софи, наша тихая и хитрая Софи, даже не смотрит на сетку. Её пальцы лишь слегка касаются кожи мяча, но это прикосновение – чистая магия. Он не летит, а исчезает у неё за спиной и появляется уже передо мной, в идеальной точке для удара.
Время замедляется. Я чувствую каждую мышцу в толчке, каждый сантиметр полёта. Мяч плывёт ко мне, и весь мир сужается до этого оранжевого шара и квадрата пола по ту сторону сетки. Я бью не просто рукой. Я вкладываю в удар всю злость из чата, всю гордость за Кейт, всю свою ярость и концентрацию. Удар получается не просто мощным – он свирепым. Мяч врезается в пол с таким глухим хлопком, будто лопается воздух.
– ГООООЛ! – это уже кричит не я, а вся команда хором. Адреналин бьёт в виски сладкой, пьянящей волной.
Мы играем не на пределе – мы играем за пределом. Это тот редкий день, когда каждый пас – это мысль, каждое движение – продолжение мысли другого. Мы дышим в одном ритме, как единый, многоголовый зверь. Даже наши ошибки сегодня какие-то полезные – не сбои, а данные для мгновенной корректировки.
Я ловлю взгляд тренера у боковой линии. Она не улыбается – он смотрит с таким сосредоточенным уважением, с каким смотрят на стихию. И я понимаю: сегодня мы не просто готовимся. Сегодня мы заявляем. Себе, друг другу, всем, кто сомневался. Что мы – не куколки. Мы – гроза. И завтра эта гроза обрушится на головы тех, кто посмел нас недооценить.
Мы не останавливались. Девчонки отказались от перерыва. Даже я, увлекшись, потеряла контроль над временем, над усталостью, над всем, кроме этого сладкого, жгучего кайфа от идеальной игры.
– Софи! Давай ещё, на тройку! – выкрикнула я хрипло, и моя связующая лишь молча, деловито кивнула, уже закладывая мяч для паса.
Разбег. Мощное отталкивание. Всё тело, как туго сжатая пружина, взмыло вверх. Я чётко видела траекторию – прямую, как луч лазера. Уже чувствовала знакомую шершавость кожи мяча под ладонью. Это был бы гол в учебнике.
Но графика – это одно. А реальность – та ещё сука. Даже у самых хороших игроков бывают осечки. Глупые, идиотские, блять, осечки.
Мой расчет оказался на волосок длиннее. Мяч, вместо того чтобы вписаться в ладонь, лишь шлепком задел кончики пальцев и беспомощно пролетел мимо. А мое тело, лишенное точки приложения силы и уже шедшее на снижение, понеслось вниз в нелепом, неконтролируемом вращении. Не туда, где лежали мягкие маты, а прямо на голый, злой линолеум.
Мозг за долю секунды прочертил диагноз: «Вывих. Растяжение. Турнир под вопросом. Идиотка».
Я зажмурилась, втянув голову в плечи, готовясь к удару.
Но удара не было.
Вместо жесткого пола – резкая, но плотная остановка. Опора. Тепло, пробивающееся сквозь тонкую ткань майки. И руки. Огромные, твердые, как стальные захваты, которые схватили меня в полете, обхватив под плечи и коленями, приняв на себя всю силу падения. От неожиданности у меня вырвался короткий, задыхающийся выдох.
Меня не поймали.
Меня перехватили.
