Текст книги "Его версия дома (СИ)"
Автор книги: Хантер Грейвс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц)
Хантер Грейвс
Его версия дома
ВНИМАНИЕ: ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О КОНТЕНТЕ
Дорогой читатель, эта книга – не для всех. Она для тех, кто способен выдержать взгляд в бездну.
Я обращаюсь к тебе не как автор к аудитории, а как человек к человеку. Возможно, ты встречал на своём пути разные тяжёлые и жестокие произведения, но я искренне прошу: отнесись серьёзно к этому предупреждению.
Твоё душевное равновесие важнее любого чтения. Если в тебе есть хотя бы тень сомнения – возможно, эта книга не для тебя в данный момент. Не испытывай себя. Береги свой внутренний мир.
ЧТО ВЫ НАЙДЁТЕ НА СТРАНИЦАХ:
▻ Детализированные сцены физического и психологического насилия;
▻ Глубокое исследование природы зла через призму больного сознания;
▻ Натуралистичные описания жестокости как инструмент драматургии;
▻ Механику контроля и уничтожения личности;
▻ Тяжёлые, но важные темы: домашнее насилие как система, манипуляция, одержимость;
ЧЕГО ЗДЕСЬ НЕТ:
× Натурализма, порнографии ради возбуждения или сенсации;
× Оправдания или романтизации жестокости;
× Насилия «для галочки» – каждая сцена мотивирована сюжетом;
× Простых ответов на сложные вопросы о природе зла;
ЕСЛИ ВЫ:
– Не достигли 18 лет;
– Имеете травматический опыт, связанный с насилием;
– Находитесь в уязвимом эмоциональном состоянии;
– Ищете лёгкое развлекательное чтение;
ЗАКРОЙТЕ ЭТУ КНИГУ СЕЙЧАС ЖЕ
ДЛЯ ТЕХ, КТО ОСТАЁТСЯ:
Эта книга – не развлечение. Это хирургическое вскрытие человеческой тьмы. Это погружение в ад, созданный человеческим сознанием, где тьма рождается внутри.
Вы станете свидетелем:
– Анатомии зла – как рождается монстр из человеческой боли;
– Цены молчания – как становятся соучастником преступления;
– Пределов человечности – где заканчивается человек и начинается нечто иное;
Продолжая чтение, вы соглашаетесь:
– Принять ответственность за своё психологическое состояние;
– Понимать разницу между изображением и одобрением насилия;
– Осознавать, что эта книга оставляет шрамы.
Но некоторые шрамы помогают понять – где заканчиваются чужие границы и начинаются ваши собственные.
Коул Мерсер – не объект для романтизации.
Это – диагностированное расстройство личности в форме плоти и крови. Его больной мозг придумал образ "семьи", постоянно путает определения "дочери" и "жены". Он больной на голову ублюдок.
Его харизма – не обаяние, а инструмент манипуляции.
Его уверенность – не сила, а симптом патологической нарциссического расстройства.
Его жестокость – не "тёмная сторона", а ядро личности.
Это не "раненый зверь", которого можно исцелить любовью.
Это – психопат с военной подготовкой, видящий в людях расходный материал.
Запомните: перед вами не антигерой.
Перед вами – клинический случай, опасный для окружающих.
Эта книга затрагивает тему домашнего насилия, коррупции и последствия от бездействия окружающих.
Вы предупреждены. Выбор за вами.
Последний шанс сбежать
Дом Коула Мерсера – это не дом. Это клетка.
И каждая стена в нём помнит, как звучало слово «милосердие». Когда он встречает Кейт Арден – двадцатилетнюю дочь генерала, – он видит спасение в её невинности. Она видит в нём первого человека, который по-настоящему обратил на неё внимание. Но у спасителей не всегда есть крылья. Иногда они носят форму, от них пахнет порохом, и они смотрят на тебя так, что хочется убежать. Он хочет назвать её своей женой.
Она просто хочет выбраться отсюда живой.
Предупреждение: в этой истории затрагиваются темы насилия, сексуального контента без согласия или с сомнительным согласием, разницы в возрасте, экстренной контрацепции, абортов, военные действия, графического описания анатомии человека, манипуляций, генерализованного тревожного расстройства, принудительного оплодотворения, беременности, жестокого обращения, употребления наркотиков, токсичных отношений и ограничения свободы. Используются слова детально описывающее не приятные сцены и также нецензурная лексика.
Настоятельно рекомендуется соблюдать осторожность при чтении.
Это произведение – художественный вымысел, не имеющий ничего общего с реальностью. Каждый персонаж, каждая локация придуманы автором, как и ЧВК "Specter Corps". Все герои совершеннолетние.
Автор не романтизирует насилие над женщинами, через взгляд Кертиса Ричардсона, Джессики Майер, вы увидите, насколько Коул Мерсер омерзителен.
Обещаю, этот ублюдок получит по заслугам.
ПРОЛОГ
Коул
“Пока ты не осознаешь свою тьму,
она будет управлять твоей жизнью, и ты
назовёшь это судьбой.”
– Карл Юнг
В раскаленной пустыне Мексики солнце палило так яростно, будто мстило мне лично за что-то. Я смотрел на его ослепительный диск сквозь солнцезащитные очки, чувствуя, как сухой воздух, пропитанный запахами жженой травы, пороха и крови, проникает в легкие. Это был аромат войны.
Мой запах.
Долбанный запах плоти, пороха, еще свежего песка, залитый кровью и внутренностями гражданских, пронизывал мои легкие. Я пинаю чье-то тело, без понятия, кому оно принадлежит. Для меня они не люди, у которых, может, есть дети, семьи. Они – души. За которые я получаю огромные бабки. Минус один свидетель и пятьдесят тысяч долларов как с куста. Идеально, блядь. Сняв очки, я прищуриваюсь, мои морщины от четвертого десятка лет сразу же дают о себе знать. Мои парни разносят все живое, выбивают двери домов.
– Уф, как хорошо, – выдохнул я, и слова растворились в знойном воздухе. Сигарета на губе горько дымила. – Хищник 2–3, соседний дом. Не оставляй грязи.
Он кивнул.
Идеальные солдаты.
Мои солдаты.
Я наблюдал, как догорает хижина на окраине. Пламя лизало глиняные стены с какой-то почти похотливой жадностью. Так и должно быть. Всё, что отказывается подчиняться, должно быть уничтожено. Я не просто исполнитель контракта. Я – судья. Я – последняя инстанция. Я – Бог для этих никому не нужных душ.
Из-за угла горящего сарая вышел Кертис. Вытирал клинок о штаны. На его лице – привычная каменная маска, только в глазах, цвета оружейной стали, плавала тень. Не одобрения. Просто усталого знания.
– Чисто, – сказал он, даже не стараясь сделать радостный голос.
– Вижу, – я ухмыльнулся. Шрам на щеке дернулся. – Чертовски красиво горит...
Кертис молча протянул флягу. Я отхлебнул из холодного металла алкоголь, что так приятно грел горло.
– Это было лишнее, Коул, – наконец произнёс Керт, глядя не на меня, а на дымящиеся руины.
– Лишнее? – я рассмеялся, и звук получился резким, словно кто-то точил нож. – Здесь всё лишнее, братан. Весь этот божий мир. Мы просто приводим его в порядок. Убираем мусор.
Он не ответил. Умный малый. Знает, когда я не в настроении слушать мораль. Особенно его мораль. Особенно сейчас.
Докурил сигарету, швырнул окурок. Он упал в песок рядом с телом уродливого старика. Кричал перед смертью на испанском что-то про больную дочь...
Уголки губ дернулись. Дочь... семья...
Семья это... Это хорошо...
И вдруг пустыня исчезла.
Вместо вони гари – запах её духов. Вместо хруста песка – смех, звонкий и беззаботный. Маленькие тёплые ладони на моей щеке, на шраме: «Пап, а ты возьмёшь меня?»
Её губы, шепчущие моё имя сквозь поцелуй: «Коул, отпусти, ужин подгорит…»
А потом… потом вой.
«УЙДИ! ТЫ – МОНСТР!»
«ТЫ БОЛЬШЕ МНЕ НЕ ОТЕЦ!»
Сильный толчок в плечо вернул меня в ад. В Мексику. К огню. Передо мной стоял Кертис, его тяжёлый взгляд буравил меня насквозь.
– Опять? – спросил он без эмоций. Опять. Словно снова упал в болото. В трясину моей собственной головы.
– Херня, – буркнул я, отряхивая несуществующую пыль с рукава. – Возвращаемся. Пусть добивают.
Кертис не отводил взгляда.
– Когда-нибудь это всё настигнет тебя, Коул.
– Пусть попробует, – прошипел я. – Посмотрим, кто кого сожрёт.
Развернулся и пошёл к вертолёту, чей рёв уже заглушал треск пожара. Песок забивался в сапоги.
Огонь трещит за спиной.
Пора возвращаться.
Куда?
К моей семье.
ГЛАВА 1. «СОСЕД» ПО КОМНАТЕ
Кейт
«Иногда чудовища живут не под кроватью, а в голове. И чем громче ты просишь их замолчать – тем сильнее они шепчут».
– Аноним.
Детям часто задают вопрос: «О чём ты мечтаешь, малыш?»
Обычно ответы звучат как сказка. Кто-то хочет полететь в космос. Кто-то – встретить Санту Клауса. Кто-то – получить огромный набор «Лего» и построить из него свой идеальный мир.
А я...
Я просто хотела тишины.
«Я хочу закрыть свою голову, – шептала я, задыхаясь от слёз. – На маленький замочек. Чтобы эти противные голоса больше не могли туда попасть».
Мне было шесть.
И я уже знала, что внутри меня что-то живёт. Что-то, что дышит в темноте и шепчет, когда я остаюсь одна.
Первый психотерапевт был мужчиной. Он улыбался слишком часто – как будто боялся, что его улыбка сорвётся и покажет что-то другое, хищное. Он сказал маме, что я «эмоционально восприимчива» и «склонна к навязчивым образам».
Я просто молчала. Потому что если бы я сказала правду, меня бы не отпустили домой.
Так началось моё лечение.
Четырнадцать лет – белые стены, запах антисептика, мягкие кресла и холодные руки, которые проверяют пульс, будто боятся, что я перестану дышать.
Я выросла в стенах клиники, принадлежащей моему отцу – генералу Ардену.
Не дом. Не убежище.
Лаборатория.
Мне давали таблетки – круглые, овальные, розовые, белые. У каждой был свой вкус: мятный, металлический, горький, сладкий. Они обещали покой.
Но покой не приходил.
Сны всё ещё были – липкие, как кровь на ладонях. В них кто-то шептал моё имя. Иногда я видела своё отражение, которое смотрело на меня с другой стороны зеркала и улыбалось, когда я плакала.
За все эти годы я поняла одно: никакие таблетки не могут вылечить голос, если он – часть тебя.
Они пытались заглушить его – я чувствовала, как мой разум вязнет, как будто кто-то закатывает мне вату в уши. Но внутри становилось только тише... и страшнее.
Потому что тишина – не спасение. Это ожидание.
Перед тем, как он заговорит снова.
Каждое утро начинается одинаково – с глухого гула в голове, как будто кто-то там наверху ходит по потолку и шепчет. Не громко, но достаточно настойчиво, чтобы я не могла притвориться, что не слышу.
Психотерапевт говорит, что это – тревога.
Что у каждого из нас есть внутренний "сосед", который иногда шумит, когда ему страшно.
Только мой сосед не просто шумит. Он живёт со мной.
Сидит на стуле, когда я завтракаю, смотрит в зеркало, когда я крашу ресницы, и шепчет, что всё это – ненадолго.
Что спокойствие всегда временное.
Я киваю.
Потому что спорить с ним – бессмысленно.
______________________________________________________________________________
Белый цвет.
Символ жизни, чистоты, нового начала. Так говорят.
Он должен олицетворять невинность – ту самую, что наряжают в кружево и фату, чтобы отвести под венец.
Девушки выходят замуж в белом, будто этот цвет способен стереть всё, что было до: чужие руки, слёзы, ошибки, мысли, которых не должно быть. Белое платье – как попытка выкупить себя у прошлого.
Смешно.
Потому что, если верить этим символам, невинность – не чувство и не выбор, а просто удачно подобранный оттенок ткани.
Белый – значит чистая.
Белый – значит святая.
Белый – значит, что тебя касался только ветер.
А на деле?
Некоторых ветер ласкал слишком часто, и не только он.
Но платье, как и ложь, всё стерпит.
Этот цвет с детства раздражает меня. Он поглощает воздух, мысли и звуки. Он лицемерит. За белым всегда стоит черное, темное и липкое. Потому что он – обман. Белые стены, белый потолок. Стол даже с идеально ровными краями. И эта… чертова ослепительная улыбка доктора, натянутая как стерильная маска. Будто боится, что я увижу его настоящего.
Я – темное пятно на фоне этой мнимой чистоты.
Антисептик, борная вода, сильно пахнущая из другого кабинета клиники, вызывает тошноту и гребанный ком в горле. Будто иду не к психотерапевту, а на ебучую лоботомию. Хотя я и не против. Говорят, десяток лет назад так лечили головную боль. Где можно записаться?
В углу тихо гудит кондиционер, холод накрывает кабинет, заставляя мою бледную кожу стать гусиной. Психотерапевт говорит – «в холоде мозг работает лучше». Такое чувство, что он просто сдох изнутри и пытается поддерживать температуру, чтобы не сгнить в этом кабинете.
На стене висят куча дипломов, сертификаты, благодарности. Врачи, юристы так делают, вроде для того, чтобы клиент или пациент чувствовали себя в безопасности. Но, эй, ты сидишь в кабинете психотерапевта, как можно расслабиться, если в твоем мозгу роются, как в грязной бельевой корзине?
Эти рамки для кого-то – успокоение. Для меня же это факт – они имеют власть надо мной. Чтобы я была послушной.
На полке, среди книжных корешков с названиями вроде “Психика и контроль тревоги” или “Реабилитация личности”, стояла единственная фотография – доктор Хейден с женой и ребёнком.
Все трое улыбаются.
Я часто ловила себя на мысли: улыбается ли он так же, когда возвращается домой после того, как слушает чужие признания о боли и страхе?
Или снимает лицо, как халат, перед сном?
Я сидела в кресле напротив него, поджав ноги и теребя край рукава своего свитера. Я не прячу дерьмо под типу порезов, нет, я до такого еще не докатилась. Многие это делают для того, чтобы избавиться от боли и чувствовать хоть что-то. Мне это не надо. По возможности я бы выбрала эвтаназию.
На подлокотнике – маленькие царапины. Я сама их оставила пару месяцев назад. Тогда, как и всегда я нервничала.
Рука автоматически нашла ту самую отметину, пальцы прошлись по ней – будто напоминание: ты всё ещё здесь.
Хейден вцепился в мои темные, как смоль, глаза своими маленькими и карими, намного светлее, чем у меня. Он заполнял очередную мою амбулаторную карту.
Щёлканье ручки было единственным звуком, кроме мерного тиканья часов.
Тик-так.
Тик-так.
Каждая секунда будто капала мне на нервы, прожигая их. Я попыталась дышать глубже, но воздух был тяжёлым. Слишком чистым. Слишком искусственным.
Иногда мне казалось, что этот кабинет дышит. Что под слоем краски – кожа, а за стенами – кто-то слушает. И каждый раз, когда я начинаю говорить, стены будто наклоняются ближе. Слушают, впитывают, ждут.
Доктор Хейден поднял взгляд.
– Ну что, Кейт, как ты сегодня себя чувствуешь?
И от этих слов – привычных, ритуальных – у меня внутри всё сжалось.
Как будто он спросил не про самочувствие, а насколько глубоко я сегодня готова копать в себе.
– Нормально… – это единственный ответ, который он получит от меня.
Хейден тяжело вздыхает, всем своим видом говоря – «ты самый проблемный пациент». Хоть в чем-то он прав. Я не стараюсь себе помочь, я просто… я просто устала.
Я пыталась представить, что он видит, глядя на меня: двадцатилетнюю девушку с потухшими глазами, сидящую на краю кресла, будто в любой момент готовую сорваться и убежать.
Хотя бежать мне было некуда.
– Кейт, – его голос был ровным, тёплым, натренированным, как у диктора. – Ты снова не спала, да?
Я молчала.
Ответ был слишком очевиден. Под глазами – тени, на губах – привкус ночного страха.
Сон больше не приходил ко мне. Он просто обходил стороной, как будто и он не хотел иметь со мной дела.
– Ты ведь помнишь, что мы обсуждали? Нужно позволить себе чувствовать. Дышать.
Он говорил это так, будто дыхание – это просто. Будто я не считала вдохи, когда накатывало паническое оцепенение, будто не чувствовала, как тело отказывается подчиняться. Будто не слышал того, чего, по его мнению, не существовало.
Я отвела взгляд к окну. За стеклом медленно капал дождь – чистый, идеальный.
И мне вдруг захотелось спросить его:
– А вы верите, что белый может быть грязным? Что под ним всегда что-то гниёт?
Но я не сказала этого.
Доктор Хейден Лейн не любил риторические вопросы. Он любил порядок. Любил отчёты, диаграммы и галочки в графе “стабильное состояние”. Любил отца, потому что тот платил ему слишком много, чтобы он мог позволить себе не замечать очевидное: я не лечусь.
Я просто существую.
Я чувствовала, как по спине медленно скользит холод.
Словно кто-то стоит за мной.
Смотрит.
Ждёт.
И в тот момент я впервые подумала, что, может быть, мой новый сосед по комнате – вовсе не плод воображения.
А моя новая реальность.
ГЛАВА 2. ТАМ, ГДЕ СТЕНЫ ПОМНЯТ
Кейт
«Я живу в замке, но двери всегда заперты изнутри».
– Франц Кафка.
Место, где можно спрятаться от мира, сбросить с себя тяжесть дня, позволить себе просто дышать. Дом – это безопасность. Тепло. Стабильность. Но не для меня.
Особняк Арденов – огромный, величественный, безупречно правильный.
Настолько идеальный, что кажется мёртвым. Он стоит на холме, словно выточенный из холода и гордости, с белыми колоннами, ровными линиями фасада и окнами, в которых отражается не небо – а власть. Здесь всё выверено до миллиметра: ни одной неровной линии, ни одного случайного предмета. Даже свет ложится строго под углом.
Во дворе – аккуратно подстриженные кусты, каменные львы у входа, фонтан, бьющий ровной струёй, будто по команде. Даже природа здесь подчинена уставу. Даже ветер – строевой.
За массивной дубовой дверью начинается музей.
Так я всегда называла наш дом.
Он холоден, без запаха жизни, будто вымыт изнутри антисептиком, как операционная моей матери. На стенах – картины. Большие, вычурные, в позолочёных рамах. Не просто искусство – семейные портреты.
На одной – генерал Джон Арден, мой отец. Прямая спина, тяжёлый взгляд, руки за спиной – будто позирует для военного плаката. Он всегда казался мне не человеком, а памятником самому себе. Стальным, неподвижным, вечным. Герой США, миллион наград за выслугу лет и до сих пор действующий военный.
Рядом – мать. Лидия Арден, знаменитый нейрохирург, лично спасала моего отца, вытаскивала его из лап смерти на своем операционном столе. Врач в личной клинике – отец говорит, так безопаснее. Все анализы, данные о бойцах и о семье генерала под надёжной защитой. Там же и его «больная на голову» дочь. Он не доверяет сторонним докторам, а зря. Кстати, доктор Хейден просто отвратительный врач.
А вот в отличие от него моя мама – профессионал своего дела, идеальная, строгая и холодная.
Каждая прядь волос на месте, улыбка стерильна, как операционная лампа. Рядом с ней – старшая сестра, Хлоя. Та, кто всегда знала, куда идёт.
Учится в интернатуре, идёт по стопам матери, уже в белом халате – гордость семьи. Она чертовски любит меня поучать, думая, что мою голову можно вылечить. Можно. Но оно мне надо?
Я смирилась.
На другой картине – брат.
Дэниел. Средний ребёнок, сын, на которого отец смотрит с уважением. Он служит в армии, подаёт пример, тот, кто оправдал фамилию Арден. В его взгляде – тот же холод, что и у отца. Тот же приказ под кожей: быть сильным, быть идеальным, быть как все. Но никто так и не скажет, что он любитель травки и шлюх по выходным. Самая худшая его часть. Я ненавижу это дерьмо также, как и свои таблетки от психиатра. Дэниел как и Хлоя – идеальный ребенок.
И только я – белая ворона на фоне этой галереи достижений. Кейт Арден, студентка юридического факультета.
Не хирург, не офицер.
Просто юрист.
Просто там, куда позволило пойти здоровье.
Отец называл это компромиссом. Я – поражением.
Иногда я задерживала взгляд на семейных портретах, пытаясь понять: где в этой витрине – я?
В моём детстве не было места случайностям. Я родилась в семье, где любовь измеряли степенями успеха, а привязанность – количеством наград. Где каждый шаг должен быть выверен, каждая улыбка – уместна, каждый взгляд – под контролем.
В холле висел огромный семейный портрет, написанный, когда мне было девять. Мы все стоим рядом: отец – в форме, мать – в белом, дети – послушные, идеальные. И только я – единственная, кто смотрит не в камеру, а в сторону. Художник тогда сказал, что это придаёт композиции «живости».
А отец потом велел переписать картину.
Картина осталась.
Живость – нет.
Я провожу пальцами по позолоченной раме и думаю: странно, как можно быть частью семьи, но чувствовать себя гостем в собственном доме. Может, потому что этот дом никогда не был домом. Он – монумент. Холодный, правильный, идеальный. А я – единственная трещина на его поверхности.
Из моих мыслей меня вырывает знакомый до боли голос моей матери.
– Кейт, ты уже вернулась? Ужин подан, пошли, – ее сухой голос жутко режет мой слух. Но ослушаться нельзя. Тут так не принято. Не принято также быть настоящим.
По коже прошлись мерзкие мурашки. Ведь ужин в доме Арденов – это отчетность, чем мы можем порадовать родителей.
Я вхожу в столовую, и мне хочется разнести все к чертям. Все как по уставу. Белая скатерть, гребаный хрусталь, свечи, блеск серебра. Даже курицу так идеально запекли, будто бы прошла сначала строевую подготовку.
Поднимаю свои темные глаза. Отец всегда говорил, что это… странная генетическая шутка. И Лидия, и Джон – светловолосые, просто в разных оттенках. У моей матери прекрасные шалфейного цвета глаза, а у отца – янтарные, словно мед на свету. Хлоя и Дэниэл унаследовали все самое лучшее. Мне же достались темные волосы, почти иссиня-черные, и такие же глаза. Когда Дэниэл накурился и я его застукала за этим, он сказал, что завидует мне. Если бы я употребляла что-то по типу кокаина, не было бы видно моих расширенных зрачков, они бы просто слились с радужкой. Шутки шутками, а я просто унаследовала свою внешность от бабушки по маминой линии. Вот так решила генетика отлично пошутить надо мной.
Сука.
Отец сидит во главе, ну конечно же. Неподвижно, сосредоточено. Взгляд режет пространство как нож. Рядом мать, также идеально собранная, будто если она улыбнется – это станет главной ошибкой в ее жизни. Хлоя и Дэниел – в своих ролях: идеальные дети, наследники славы.
Я – статист, случайно попавший в кадр.
– Садись, – произносит отец.
Не просьба... Нет. Команда.
Я послушно опускаюсь на место. Вилка. Нож. Салфетка. Всё строго, без лишнего движения. Тишина натянута как струна. Никто не спрашивает, где я была, как себя чувствую, что говорят врачи. Они делают вид, что ничего нет. Что нет и этого – болезни, срывов, бессонницы, разговоров с доктором Хейденом.
Будто если об этом не говорить, оно исчезнет.
Будто я исчезну.
Мама выдыхает, решив первая нарушить тишину. Слава богу, иначе сосед в моей голове взорвал бы мне мозг. Мамин взгляд, зеленый, как утренняя роса, мягко скользит по старшей сестре. Это взгляд, которого я никогда не добьюсь, ни от матери, ни от отца.
– Хлоя, дорогая, как продвигается интернатура? Слышала, доктор Вернанде очень хвалит тебя, милая, – в голосе мамы слышится неподдельная мягкость. Даже отец… смотрел не так холодно.
Сестра мгновенно расправляет плечи, а ее белокурые волосы стянуты в тугой пучок. Мне иногда кажется, что она специально так делает, чтобы выглядеть как мать.
– Все отлично. Доктор Вернанде допустил меня ассистировать на операции по удалению опухоли. Сказал, что у меня хороший разрез и уверенные руки.
Ага. Особенно когда этот Вернанде трахает тебя в рот в сестринской.
«Спасибо» накуренному Дэни, показавшему мне это видео.
Мамин голос льется так звонко, аж уши в трубочку сворачиваются. Она гордо кивает.
– Я и не сомневалась в тебе, Хлоя. Главное, держи себя в тонусе, у хирурга нет права на ошибку, – нотки холода все же проскальзывают в ее голосе.
Отец одобрительно слушает и кивает, поворачиваясь к Дэниелу. Тот, как с картинки, «красавчик по-техасски». Довольно высокий, с неплохим телосложением. Он хоть и любит баловаться всякой дрянью, но держит себя в форме, ибо если ему дадут пизды в армии, то ему лучше молить о смерти.
– Дэниел. Отчёт, – громогласный голос папы раздался по столовой. Дэниэл даже не дёрнулся, он отлично знает свою роль. Если отец позволял себе с Хлоей быть чуточку мягче, то генерал старой закалки был уверен в одном – нельзя нянчиться с мальчиками.
– Всё отлично, сэр. Меня назначают командиром отделения. В следующем месяце, возможно, ротация, – брат отвечает чётко и по делу, за что получает одобрительный кивок от отца. Это наивысшая похвала, что могут получить дети Ардена.
Тишина, мёртвая, тягучая и липкая, сгущается над столом. Все ждут, что разговор продолжится. Но мать просто поправляет салфетку на столе с отпечатком помады кровавого оттенка, а отец отпивает дорогой виски из бокала.
А это значит, что моя очередь отчитываться.
Хлоя смотрит на меня с ноткой раздражения и безразличия, а Дэни старается сдержать смешок. Но под столом он два раза хлопает меня по коленке в знак поддержки. Хоть какой-то маленький якорь в моей жизни.
Мать поднимает глаза, уставшие, словно из нее вытягивают заинтересованность к младшей дочери. Дефектной дочери.
– Кейт, как твой университет? Ты закрыла долги по гражданскому праву?
Я машинально сжимаю вилку в руке. Ну конечно, она уже все узнала через ректора.
– Да, мам, – отвечаю я, стараясь не выдать дрожь в голосе.
Она даже не утруждает улыбкой, да что уж там, даже не смотрит на меня. Переглядывается с отцом, мол, «прости господи».
– Надеюсь, в этот раз без помощи твоего куратора, – каждое слово пропитано ядом, казалось, я вот-вот пущу его себе по венам.
– Всё сама, мам.
Один кивок. Только и всего.
На лице матери ни удивления, ни гордости – будто она отметила факт: дочь дышит, ест, сдаёт экзамены. Механизм работает исправно, ремонт выполнен, неисправностей нет.
Я опускаю взгляд в тарелку, и на мгновение мне хочется сказать хоть что-то, что заставит их меня услышать.
Не как диагноз.
Как человека. Что я тоже их дочь, что я также нуждаюсь в гребаной поддержке.
– Меня вчера взяли в основной состав команды, – выдыхаю я, едва слышно, но всё же достаточно громко, чтобы она могла услышать. – Волейбол. Университетская лига.
Вилка в её руке замирает на полпути. На долю секунды мне кажется, что она поднимет глаза, скажет хоть что-то вроде: «Молодец, Кейт».
Но вместо этого – короткое «мм» и снова звон фарфора.
– Ты ведь не забываешь про лекарства? – холодно уточняет она, не поднимая взгляда.
Вот и всё.
Вся моя «победа» сведена к таблеткам.
К её любимой теме – «контроль».
– Нет, не забываю, – отвечаю я, стараясь не выдать, как сжимается горло.
– Угу. Ты и так… неважно себя чувствуешь, Кейт. Не стоит… губить себя еще больше ради развлечений. Лучше бы тебе подтянуть «Уголовное право», а не с мячиком по полю носиться.
Развлечение. С мячиком по полю носиться.
Так она называет единственное, что заставляет меня чувствовать себя живой. Как адреналин бурлит в венах. Вкус победы, соперничества.
– Это не просто спорт, мам, – я поднимаю глаза, голос предательски дрожит. – Меня поставили в основной состав. Я либеро. Это… важно для меня.
Слово «либеро» звучит в этой столовой как ругательство.
Отец даже не поднимает головы.
Хлоя усмехается, словно услышала что-то забавное.
– Либеро? Это вроде как тот, кто подаёт? – уточняет она, не скрывая скуки и своей сучьей улыбки.
– Тот, кто прикрывает спину команды, Хлоя, – тихо поправляю я.
Но… как и полагалось. Уже никто не слушает. Мама уже переключается на Хлою, спрашивает про стажировку в клинике, отец интересуется службой Дэниела. Их разговор течёт ровно, как метроном, чётко и размеренно.
Ни один удар не сбивается.
А я – как всегда – лишняя нота.
Фальшивая.
Я опускаю голову, прокручивая в памяти вчерашний день: звонкий звук мяча, кожа, покрытая потом, адреналин, азарт, этот мгновенный, острый вкус свободы.
Когда я стою на площадке, я не «больная», не «дочь генерала», не «сестра Хлои и Дэниела».
Я просто Кейт. Просто девчонка в спортивной форме, проживающая свою лучшую часть жизни.
Мой взгляд тупит в тарелку, где мясо уже остыло и стало просто отвратительным на вкус. Нет, оно приготовлено идеально. Моя мать отлично готовит. Просто у меня начинается паника.
По венам, словно по трассе "Формула-1" полился холод и противный трепет. Голос моего соседа шепчет в моей голове.
Малышка, пора уходить.
Я резко встаю с места, стул издает скрипучий звук, а я уже почти задыхаюсь.
– Я пойду, мне нужно готовится к завтрашнему экзамену, – но никто даже не обратил внимание. Разве что Дэни на секунду отвел глаза от отца и мельком кивнул.
Дверь моей спальни громко хлопает на втором этаже, когда я захожу в нее. В пустоту, в мой вакуум. И мой сосед по комнате шепчет.
Опять сорвалась, малышка.
С яростью открываю шкафчик, достаю черную спортивную сумку.
Пора на тренировку.
