Текст книги "Его версия дома (СИ)"
Автор книги: Хантер Грейвс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 22 страниц)
Я плюнул в ее безжизненное лицо, оно стало постепенно синеть и натягивать на себя трупные пятна. Смерть. То, что меня преследует. Одна лишь смерть.
_________________________________________________________________________________
Я всегда знал, что я сильный человек. Меня предавали слишком часто, чтобы я не научился держать удар. И вот – очередное предательство, самое горькое. Прямо здесь, на моих руках, в моей мастерской.
Сквозь всхлипы, сквозь бесконечные ручьи моих собственных слёз, в моей дрожащей руке зажат скальпель. Я работаю под идеальную музыку – Бетховен, «Лунная соната». Её тягучие, меланхоличные звуки смешиваются с влажным хлюпаньем, с тупым стуком отделяемой плоти. Это дуэт. Дуэт моей боли и её наказания.
Я отрезаю её пальцы один за другим. Методично. Каждый щелчок кости – это такт в нашем с ней последнем танце. В моей ладони оказывается безымянный палец. Тот самый, на который я надел кольцо. На котором до сих пор блестит платина, уродливо контрастируя с синевой омертвевшей кожи.
– Всего этого могло и не быть, милая… – мой голос срывается, проходя сквозь спазмы в горле. Я подношу палец с кольцом к губам, целую его холодную кожу и аккуратно кладу на металлический стол.
Мой взгляд поднимается и цепляется за стоящую в углу колыбель. Я сделал её своими руками. Из тёмного дуба. Для Коула Мерсера Второго.
Часы бьют одиннадцать. Я заканчиваю. На столе остаётся лишь туловище. Без конечностей, без головы. Безликий, анонимный кусок мяса. Я беру в руки хирургический скальпель – тот самый, что я выкрал у Кертиса. Острый, как моя обида.
Кончик лезвия вонзается в брюшную полость. Я не режу – я снимаю. Слой за слоем. Кожа, жир, мышцы. Всё это лишнее. Всё это обёртка для главного. Кишечник, отвратительный, наполненный её последним обедом, с глухим шлёпком падает на пол, растекаясь зловонной лужей. И вот она.
Матка.
Маленькая, сморщенная, пустая. Бесплодная, как выжженная земля. Она кровоточит. Тихо, жалобно.
Я не могу сдержаться. Я прижимаю это тёплое, липкое мясо к своей щеке. Сметаю со стола её обезображенное туловище. Оно с грохотом падает в лужу кишок. Я достаю из чёрного пакета её голову. Волосы слиплись от крови, глаза закатились, рот приоткрыт в беззвучном крике.
И я падаю на колени посреди этого ада. Прижимаю к груди её голову и матку. Обнимаю их. Рыдаю. Надрывно, безутешно. Мои вопли сливаются с возвышенной музыкой Бетховена, создавая мерзкую, кощунственную какофонию. Симфонию моего одиночества, моей сломанной мечты и её ничтожной, утилизированной жизни.
Не знаю, сколько времени просидел на залитом кровью полу, вцепившись в это дерьмовое, ни на что не годное мясо. Когда внутренний визг наконец стих, в мастерской повисла та самая тишина, что звенит громче любого крика. Воздух был густым, как суп – пахло медью, дерьмом и чем-то острым, психиатрическим. Моим любимым парфюмом.
Я поднял голову. В заляпанном кровью скальпеле угадывалось моё ебаное отражение – рожа, будто через мясорубку прокрученная. Но сквозь всю эту кровавую херню я разглядел главное. Силу. Настоящую, выстраданную, выгрызенную из собственного нутра.
Поднялся. Суставы скрипели, спина гудела матом, но в голове – ясность, блять, кристальная. Как после семичасового десанта в ад. Глянул на месиво на полу. И знаете, что почувствовал? Не отвращение. Любопытство. Настоящего исследователя.
Вернулся к столу. Не убираться. Изучать.
Взял её матку – этот сморщенный, бесплодный пузырь – и сунул в банку с формалином. Поставил на полку. Рядом с засушенным цветком, который она когда-то, глупая, назвала «милым». Рядом с окровавленным платком той, чьё имя я даже не стал запоминать. Моя коллекция. Мои блядские трофеи.
Потом взялся за уборку. Это вам не шваброй трясти. Это был ритуал. Я аккуратно, с почти хирургической точностью, разложил её по пакетам. Как мясник на конвейере. Каждый кусок – в свой zip-lock, с биркой. «М.Р. – некондиция, репродуктивная система». Чётко, ясно, без эмоций.
И не было ни горя, ни злости. Одна сплошная, ледяная ясность. Маргарита не предатель. Она – неудачный эксперимент.
Под утро встал под ледяной душ. Смотрел, как вода смывает с кожи розовую пену. Видел своё тело – шрамы, мускулы, выносливая машина. Орудие. А в глазах... в глазах не осталось ничего человеческого. Одна воля.
Вышел, накинул халат и двинул в бар. Налил виски. Подошёл к панорамному окну. За ним – мой лес. Мои владения.
Поднял бокал.
«За опыт, – прошептал в тишину. – За пиздец, который делает нас сильнее. За новый старт».
Глотнул. Огонь по жилам, но внутри – вечная мерзлота. И это хорошо. Холод не даёт ошибаться.
Новая цель? Пока нет. Сначала – усовершенствовать метод. Переписать правила игры. Вербовка, воспитание, контроль... Всё нужно пересмотреть. Маргарита научила меня главному: нельзя давать им надежду. Нельзя позволять им думать, что они что-то значат.
Нужно создать идеальную систему. Такую, где любое неповиновение будет невозможно в принципе.
А уж когда система будет готова... тогда я найду новую. Идеальную. А пока... пока я буду наслаждаться тишиной. И планировать.
Ох, блять, как я люблю планировать.
ГЛАВА 7. ЧУВСТВО ДОЛГА
Кертис
«Не навреди»
– Гиппократ
– Поздравляю тебя, Ричардсон, ты заслужил это.
Голос моего научного руководителя, доктора Элмс – женщины, чье имя в академических кругах произносят с придыханием, – звучал тепло и по-матерински гордо. Она знала о моих... сложных обстоятельствах и всегда ценила моё упорство. В её руках лежал тот самый картон, свидетельство того, что годы в стенах этого университета прошли не зря.
Я принял диплом, ощутив под пальцами шероховатую фактуру обложки. Физически он был легким, но морально – тяжёлым, как свинец. Раскрыв его, я увидел строки, бьющие прямо в душу: Диплом с отличием. Степень доктора медицины по специальности «Психиатрия».
Моя улыбка вышла скромной, но на редкость искренней. В тот момент я верил в это всем сердцем.
– Спасибо, доктор Элмс. Это только начало.
– Да брось, Кертис, не скромничай! – Профессор Риззли, вечно краснолицый и громогласный, с силой хлопнул меня по плечу, едва не выбив драгоценную корочку из рук. – Ты людей насквозь видишь, парень! Такие, как ты, – на вес золота. Это не случайность, – он ткнул пальцем сначала в диплом, а потом мне в грудь. – Это дар.
Дар. Да. Тогда я верил и в это. Смотрел на эту бумажку, этот заслуженный трофей, выстраданный годами ночных бдений, сотнями часов зубрёжки, практикой в палатах среди сломленных духом, воющих от голосов в собственных головах. Тоннами книг и статей, написанных сухим, бездушным языком. Я видел в этом дипломе ключ. Ключ от всех замков, что люди вешают на свои души.
Я был готов спасать. Вытаскивать с самого дна.
– Сорок два...
Мой голос – хриплый выдох, разбивающий звенящую тишину просторной квартиры. Воздух здесь холодный, стерильный, пахнет остывшим металлом турника и одиночеством. С балкона тянется лёгкий сквозняк, но он не приносит облегчения, лишь заставляет моё потное тело покрываться мурашками.
– Сорок три...
Подтягивание даётся легче, чем гулкая пустота после боя. Легче, чем взгляд в остекленевшие глаза того, кого только что не стало. Мышцы спины тянутся и сжимаются, знакомое жжение – единственное, что кажется настоящим. Я чувствую, как напрягается каждый мускул, будто пытаясь сдержать что-то большее, чем вес собственного тела.
– Сорок четыре...
Когда-то я думал, что спасать – это про слова, про терпение, про то, чтобы слушать тишину между чужими фразами. Теперь я слушаю звенящую пустоту после выстрелов. И моё тело, каждый его жест, каждый рельеф – это уже не инструмент врача, а доспехи солдата. Доспехи, которые стали второй кожей.
– Сорок пять...
В зеркале напротив – отражение, которое я уже давно перестал узнавать. Не то чтобы чужое... просто другое. Плечи, которые могли бы нести больше, чем оружие. Руки, которые могли бы держать что-то хрупкое, не ломая. Но это «могли бы» осталось где-то там, за гранью выбора, который я сделал.
– Сорок шесть...
Движение вверх – плавное, почти невесомое, если не считать дрожи в напряжённых мышцах. Я задерживаюсь на секунду в верхней точке, чувствуя, как лопатки сходятся, будто крылья, которые никогда не расправятся. Воздух холодный, но тело горит.
– Сорок семь...
Ещё одно подтягивание. Ещё одно воспоминание. Тот, кем я был, смотрит на меня со стены – с того самого диплома, аккуратно вставленного в рамку. Он бы не узнал себя во мне. Не узнал бы эти руки, эти плечи, этот взгляд.
– Сорок восемь...
Жар под кожей, ровное дыхание. Всё под контролем. Всё, кроме мыслей. Они, как всегда, разбегаются туда, куда не следует. К тем, кого не спасли. К тем, кого пришлось оставить. К тем, кого больше нет.
– Сорок девять...
Последнее усилие. Руки дрожат от напряжения, но я не сдаюсь. Никогда не сдаюсь. Даже когда хочется. Особенно когда хочется.
– Пятьдесят...
Я спрыгиваю, и пол под ногами кажется невероятно твёрдым. Стою, опершись о колени, слушая, как сердце колотится в такт с тиканьем часов на стене. Вдох. Выдох. Все те же мускулы, та же сила, то же тело, которое должно было служить другой жизни.
Вхожу в ванную, и её размеры до сих пор кажутся мне нелепыми. Зачем одному человеку столько пространства? Наверное, тогда, в начале, я ещё позволял себе верить в призрачное будущее. Верил, что эти стены однажды согреются теплом другого дыхания, что это зеркало будет отражать не только моё одинокое отражение.
Ты жалок, Кертис.
Я помню разговоры с женатыми сослуживцами – их вечные жалобы на то, как жёны требуют больше места. Особенно в ванной. И вот я купил свою – огромную, холодную, с кафелем цвета морской глины. Как будто, заполнив пространство камнем и стеклом, можно обмануть пустоту внутри.
Включаю воду. Первые струи обжигают кожу ледяным холодом, и я невольно вздрагиваю. Тёмные волосы, тяжелея, падают на глаза, и я смахиваю их мокрой ладонью. Вода стекает по лицу, и пальцы нащупывают знакомый рельеф – шрам, что тянется от середины лба, рассекает левую бровь и сползает к скуле, будто чья-то рука провела черту между той жизнью и этой. Мой первый подарок от Specter Corps. Не диплом с отличием, не благодарность за спасённые жизни. Всего лишь шрам, вросший в плоть. Метка, которую я принял вместе с решением войти в мир Коула.
И теперь, глядя в зеркало, я вижу не врача, не того, кто лечит души. Вижу человека, чьё лицо стало картой неправильных выборов. А самая страшная ошибка – та, что не оставила шрамов на коже, но ноет глубже любой раны.
Выключаю воду и, не вытираясь, впиваюсь взглядом в запотевшее зеркало. Тот, кто смотрит на меня оттуда, – это я, но будто бы другой. Глаза, цвета стального лезвия, выдают усталость, которую не скрыть ни мощью плеч, ни упругим рельефом пресса. Они видели слишком много – слишком много того, что нельзя забыть.
Эта просторная квартира, эта огромная ванная... Всё это – попытка заполнить тишину, что с каждым днём становится всё громче. С каждым приказом, с каждым молчаливым кивком в ответ на безумие Коула. Но пустота лишь растёт, а шрам на лице напоминает: я остаюсь не из-за денег и не из-за страха. Я остаюсь из-за долга. Перед тем, кем Коул был когда-то. Перед тем, в кого он превратился – отчасти по моей вине.
Отворачиваюсь от зеркала. Пора одеваться. Снова натянуть на себя маску профессионала – солдата, друга, правой руки. Сделать вид, что всё в порядке. Но шрам, притаившийся на щеке, шепчет: ничего не в порядке. И, возможно, уже никогда не будет.
__________________________________________________________________________________
Мерзкий ветер задувает под воротник моей формы, он несет с собой запах сырости и плесени, смешавшийся с чем-то кислым. Может, горит пластмасса, может чья-то плоть. А может… разбитые надежды. Заброшенный завод в городе, что стал руинами развалившегося Союза, застряли в лимбе между прошлым и будущим. Этот гигант из ржавчины, бетона и стекла поглощал наше внимание. И смотрел будто бы в ответ, своими устрашающими, пустыми глазницами окон.
Задача до боли понятна и проста. Местный олигарх, чьи интересы явно простирались далеко за пределы любых законов, захотел монополизировать рынок. Обычное дело, избавиться от конкурентов. Как они там любят говорить… Если нет муки выбора, то людям легче жить, да?
«Зачистить объект» – так звучал приказ. Естественно, под «объектом» подразумевались люди. Все, кто находился на территории, куда пускал слюни наш заказчик. И плевать, что у этих людей есть семьи, друзья, родственники… Они – «объект».
Я смотрел на завод через бинокль. Где-то там, в этих бетонных лабиринтах, были люди. Может, такие же наемники, как мы. Может, просто охранники, работающие за гроши. Может, те, кого привезли сюда против их воли. Неважно. Приказ был чистым, безэмоциональным убийством. И я, с моим дипломом врача, дававшим клятву «не навреди», должен был обеспечить его выполнение.
Коул двигался бесшумной тенью, его силуэт сливался с сумерками. Он был сосредоточен, как хищник перед прыжком. Таким я знал его – блестящим тактиком, безжалостным воином. Таким он был до того, как его внутренние демоны начали побеждать. Видеть его таким – собранным, эффективным – было пыткой. Потому что это напоминало мне того человека, за которого я был готов умереть. И того монстра, которого я теперь вынужден был охранять.
И, блядь... Опять мои вечные внутренние терзания. Я презирал то, во что он превращался. Презирал себя за свое молчаливое соучастие. Я думаю об этом каждый ебанный день. И ничего не делаю. Останавливаюсь на рефлексии, страдаю, но бездействую.
Ты подлец, Кертис.
Но я также помнил Афганистан. Помнил, как он, рискуя жизнью, вытащил меня из-под шквального огня, когда я, зеленый лейтенант-медик, застыл в параличе от страха. Его хриплое «Шевелись, Док!» стало тем крюком, на который я попался. Долг. Братство. Искривленная благодарность.
«Шевелись, Док!»
Афганистан. Пыль, въевшаяся в лёгкие. Гулкий вой мины. Я видел, как падают другие, слышал их крики, но не мог пошевелиться. Тело стало тяжёлым, чужим комком плоти.
И тогда он появился из дыма и хаоса. Сержант Коул Мерсер. Он не кричал. Его голос был низким, спокойным и режущим, как лезвие.
– Ричардсон. Ты сейчас либо встанешь, либо я лично вынесу тебя отсюда как груду дерьма.
Его рука впилась в разгрузку на моей груди и рванула на себя. Он потащил меня к полуразрушенному зданию, где стонал раненый солдат. Пули щёлкали по стенам рядом, а он шёл, будто это была утренняя пробежка.
– Вот твой пациент, Док. Делай что должен, – бросил он, занимая позицию у окна.
Мои руки дрожали. Я ронял бинты. А Коул, не отрывая взгляда от улицы, говорил со мной. Чётко, безжалостно:
– Жгут выше. Сильнее. Не смотри на кровь, смотри на рану. Дыши, чёрт возьми, ровно. Ты врач, блять, а не салага.
Его голос был якорем. Он не давал мне сорваться. И в тот момент он был не человеком, а силой. Стихией, которая спасла меня. И к которой я, испуганный и благодарный, прилип, как репейник.
Твою мать. Приди в себя, ублюдок.
И сейчас, прижимаясь к холодной бетонной стене и готовясь снова идти за ним в ад, я чувствовал, как эти невидимые цепи сжимаются. Каждая пуля, выпущенная мной для его прикрытия, приближала тот день, когда его безумие вырвется наружу и поглотит очередную невинную душу.
«Керт, приём!» – его голос в наушнике прозвучал резко, возвращая к реальности.
– Прием, 0–1, – мой голос был ровным, как поверхность озера перед бурей. – Статус?
– Да пиздец, скучно, прямо как в твоей стерильной хате! Неси свою задницу на позицию «Бета», будешь моими глазами.
«Будешь моими глазами». Да. Как всегда. Потому что я не могу отказать. Потому что предать его – значит убить последнее, что осталось во мне от того идеалиста с дипломом в руках. И потому что, если не я, то кто встанет между ним и той бездной, в которую он с каждым днем заглядывает все чаще?
Несмотря на внушительный рост и телосложение, я двигаюсь как тень. Бесшумно и быстро. В три шага мне удалось проскользнуть к точке «Бета», что находилась на втором этаже полуразрушенного цеха. Смердело так, что хотелось вырезать себе всю дыхательную систему. Густой, влажный, с примесью чего-то кислого и едкого. Возможно, где-то рядом разлагался труп.
Осмотрев местность, я не увидел то, что могло бы заинтересовать Коула. Только лишь кривые тени от еле светящихся фонарей, мусор, гонимый ветром.
– Прием, Хищник 0–2 на позиции «Бета». Чисто, – доложил я, прижимаясь губами к черному пластику рации.
– Эх, скучно, – голос Коула был искренне разочарованным. – Глухо, будто бы снова на патруле в глухой деревне. Сиди, Док, смотри в оба… А я пока найду себе развлечение.
Он произнес это так… хищно. Самодовольно, с привкусом грядущей охоты.
Я наблюдал за ним. Он идет не как солдат, а как гребанный хозяин этого мира. Всесильный, бессмертный. С прямой спиной, вальяжной походкой, будто гуляет по своему адскому поместью. Для Коула это никогда не было «просто контракт». Это игра, за которую платят огромные деньги. И благодаря ей… он может обеспечить себе самое главное – семью.
Семью в его больном понимании.
Коул заглядывает за каждую дверь, в каждый проем и угол, автомат небрежно болтается на ремне, словно он ему не нужен.
Он замирает. Я буквально чувствую как каждая мышца под его экипировкой напрягается. Это можно сравнивать с дикой кошкой, что замерла и прислушивается, где зашуршало травоядное. Так и он. Медленно оборачивается и не издавая лишних звуков, крадется к углу котельной.
Из-за груды ржавых конструкций показалась фигура. Молодой парень в замасленной спецовке, лицо его было бледным от ужаса. Он пытался спрятаться, прижавшись к стене, но его предательски трясущиеся руки выдавали его с головой.
Коул не спешил. Он приближался к нему мерными, почти ленивыми шагами, наслаждаясь моментом. Охотник, знающий, что добыча уже в ловушке.
– Нет… пожалуйста… – донесся до меня сдавленный, полный отчаяния шёпот.
Коул что-то сказал ему в ответ. Тихим, спокойным голосом, каким говорят с детьми или с животными. Я не разобрал слов, но по тому, как парень затрясся сильнее, понял – это не были слова утешения.
Парень резко дёрнулся, попытался бежать. Это была ошибка.
Коул среагировал мгновенно. Не выстрел. В его руке, словно из ниоткуда, появился нож. Короткий, яростный взмах – и парень рухнул на колени, издав странный, захлёбывающийся звук. Потом безвольно повалился набок.
Я не отводил взгляд. Я был его глазами. И в этот момент я снова почувствовал тошнотворный привкус собственного бессилия. Я наблюдал. Я позволял. Я был соучастником.
– Керт, ты че, уснул? – голос Коула в наушнике вернул меня в настоящее. Мы всё так же были на заброшенном заводе, пахло смертью и ржавчиной.
– Нет. На связи.
– Отлично. Пора уходить, зачистка окончена. Пиздуй на точку сбора, братан.
Я оторвался от колонны, чувствуя, как затекли ноги. Спускаясь по проржавевшей лестнице, я снова увидел того молодого солдата из Афганистана. Его лицо слилось с лицом того парня, которого Коул зарезал здесь, минут двадцать назад. Оба – жертвы. И я в обеих ситуациях был всего лишь пассивным наблюдателем. Сначала из-за страха. Теперь – из-за долга.
Долг. Какое удобное слово. Оно оправдывает всё. Оно позволяет закрывать глаза на то, что твой спаситель медленно, но верно превращается в чудовище. Потому что предать его – значит предать того сержанта, который вытащил тебя из-под огня. Значит признать, что твоё спасение было оплачено чужими жизнями. И их счёт с каждым днём только растёт.
Мы шли к вертолёту. Коул шёл впереди, его поза была расслабленной, почти небрежной. Он что-то насвистывал, какую-то похабную песню. Я шёл сзади, глядя ему в спину. В ней не было и намёка на тяжесть того, что только что произошло. Для него это был просто рабочий день.
«Скольким девушкам... я позволю пройти через ад?»
Мысль пронеслась с новой силой. Маргарита была не первой. Она была просто самой... яркой. Самой долгой. И её судьба легла на мою совесть самым тяжёлым грузом. Я видел, как она менялась. Как гас её взгляд. Как она училась бояться. И я ничего не сделал. Потому что долг. Потому что братство. Потому что та самая, искривлённая, сука, благодарность. Я знал, знал ее судьбу! И в итоге...
Коул обернулся, поймав мой взгляд. Его глаза, голубые и ясные, смотрели на меня с лёгкой усмешкой.
– Что, Док? Опять в себе копаешься? – он хлопнул меня по плечу. Тяжело. По-дружески. – Расслабься. Всё прошло как по маслу. Никаких потерь.
«Никаких потерь». Для него те люди не были потерей. Они были «объектом». Мусором, который убрали.
– Да, – коротко ответил я, отводя взгляд. – Всё прошло отлично.
Я сел в вертолёт, пристегнулся. Коул устроился напротив, достал флягу, отпил и протянул мне. Я взял. Алкоголь обжёг горло, но не смог прогнать вкус пепла.
Я смотрел в иллюминатор на удаляющиеся огни города. Каждый огонёк – чья-то жизнь, чей-то дом. А я летел назад, в ад, который сам же и помогал строить.
Я – не правая рука. Я – сообщник. Каждый мой выстрел, каждое молчаливое согласие – это кирпич в стене его безумия. Самый страшный вопрос даже не в том, скольким я позволю пройти через ад. А в том, когда признаю, что сам давно в аду. И что мой долг – не спасать того, кто когда-то спас меня, а остановить монстра, в которого он превратился.
Но не сегодня.
Сегодня я снова промолчу.
Потому что долг – это проклятие, которое сильнее страха. Сильнее совести.
Сильнее самой смерти.
