Текст книги "Его версия дома (СИ)"
Автор книги: Хантер Грейвс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)
Она выпалила это. Не как обвинение, а как последний, отчаянный аргумент в ссоре. Как дети кричат «а ты вообще не мой папа!». Видно было – она не обдумывала. Не взвешивала последствия. Это вырвалось из самого нутра, из того клубка обиды, ревности и, судя по всему... тупое рвение "пробить" информацию обо мне.
Как она узнала? Вопрос пронзил мозг, острый и жгучий. Позже. Разберусь позже.
– Закончила? – спросил я голосом, в котором не было ни капли того напряжения, что сжимало мне горло. Он звучал плоско, почти скучно. – «Specter Corps» – это частная логистическая и консалтинговая компания. Они спонсировали несколько моих исследований по посттравматическому синдрому. В открытом доступе. Если твои «знания» исчерпываются этим, то тебе, Майер, пора не только протрезветь, но и научиться пользоваться академическими источниками, а не форумами для параноиков.
Я сделал паузу, давая этим словам, таким спокойным и разумными, осесть в её пьяном сознании. А затем добавил, уже с лёгкой, ледяной насмешкой:
– И пристегнись. Прежде чем обвинять кого-то в связях с «убийцами», позаботься о собственной безопасности. Или это тоже теперь моя «ответственность»?
Джессика не унималась, но, видимо, осознав, что её громкое обвинение разбилось о ледяную стену моей реакции, поутихла. Однако из неё продолжало литься, как из пробитого трубопровода, уже тише, но с той же пьяной, утробной обидой.
– Не буду! Раз вам плевать на меня! – она шмыгнула носом, и голос её дрогнул. – И вообще… вы знаете, что вашу драгоценную Кейт увез какой-то Коул! Она вам нравится, да?! Вот поэтому вы на меня и злитесь!
В её словах не было уже того леденящего ужаса перед раскрытой тайной. Была простая, болезненная ревность. Она строила в своей голове какую-то дурацкую мелодраму, где я – холодный профессор, влюблённый в хрупкую студентку, а она – назойливая соперница, которую отталкивают.
И это… это было даже удобнее. Гораздо удобнее, чем правда.
Я не ответил сразу. Дав ей проскандировать эту глупость.
– Майер, – сказал я, и в голосе впервые за этот вечер прозвучало что-то, отдалённо напоминающее человеческую усталость, а не оперативную холодность. – Коул Мерсер – друг семьи Арденов. Её отец – генерал Джон Арден – попросил его поздравить дочь с победой и, возможно, обсудить некоторые семейные вопросы. Это не моё дело. И не твоё. И твои фантазии о том, кто кому нравится… – я сделал небольшую, выразительную паузу, – оставь для своих подруг. Мне они неинтересны.
– Твоя проблема, Джессика, не в том, что тебя никто не замечает. А в том, что ты слишком много внимания уделяешь тому, что тебя не касается. И слишком мало – тому, что разрушает тебя изнутри. Алкоголь, наркотики, навязчивые идеи о людях, которых ты едва знаешь… – я нарочно сделал голос мягче, вернувшись в роль психолога. Сумеречная зона между правдой и прикрытием. – Это крик о помощи. Просто адресованный не туда.
Я посмотрел на неё краем глаза. Она сидела, сгорбившись, уставившись в свои колени. Слова, кажется, наконец дошли. Не те, что о Specter Corps, а эти – обидные, снисходительные, ставящие её на место.
Именно так и нужно было. Увести её мысль от настоящей опасности. Заставить усомниться в своих «знаниях». И посеять в ней ту самую жгучую, унизительную мысль: «Он видит во мне просто проблемную студентку. Больше ничего».
Миссия почти выполнена. Осталось высадить её и убедиться, что эта ночь закончится для неё тихим, одиноким похмельем, а не новыми опасными открытиями.
– Где твой дом? – спросил я, сбавив скорость. Мы ехали по темным, пустынным улицам спального района.
Но маленькая лиса отвернулась к окну, поджав ноги к груди, уткнувшись в них лбом. Движение было резким, и пятно от её грязной подошвы осталось на моём сиденье. От неё по-прежнему пахло дымом и горем. А её юбка, теперь бесстыдно задралась, обнажая бледную кожу бедра и край тёмного кружева. Я резко перевёл взгляд на дорогу, но картинка уже впечаталась в сетчатку.
На секунду, чисто рефлекторно, мелькнула мысль: кто-то другой мог видеть это сейчас. На вечеринке. Какой-нибудь Дэниел или его приятели. И эта мысль вызвала необъяснимый, острый укол чего-то, что было похоже на ярость, но тоньше, глубже.
Нет. Не те мысли.
Это были мысли не оперативника, даже не врача.
– Джессика, – повторил я её имя, и оно прозвучало уже без прежней стальной остроты. Словно усталость наконец пробила все слои защиты. – Мне нужен адрес. Ты не можешь остаться в машине до утра, а я не намерен гадать.
Она не ответила. Только её плечи слегка вздрогнули – от холода или от подавленных рыданий. Силуэт в полумраке салона: сгорбленная спина, растрёпанные рыжие волосы, спадающие на колени, эта поза полного отчаяния… Это вызывало дежавю. Не конкретное воспоминание, а ощущение.
Это было опасно. Это касалось той самой струны, которую я годами держал в онемении. Ту, что вибрировала от чужих слёз. Я выдохнул, с силой протёр лицо ладонью, словно стирая и этот образ, и навязчивое чувство узнавания. Не сейчас. Не с ней. Машина медленно катила по пустой улице. Остановиться было нельзя – просто так, посреди ночи. Нужно было решение.
– Хорошо, – сказал я, и голос мой снова стал практичным, лишенным эмоций. – Поскольку ты отказываешься сотрудничать, у нас два варианта. Первый – я везу тебя домой. Второй – на промывание желудка. Выбирай. Быстро.
Она резко подняла голову, и её глаза, и так расширенные от травки, наполнились чистой, животной паникой.
– Ни туда ни туда! Мистер Ричардсон, умоляю! – её голос сорвался на визгливый шёпот. Она вытянулась на сиденье, схватившись пальцами за его край, будто я уже поворачивал руль в сторону больницы. – Только не к маме и не в больницу! Она… она всё поймёт! Она выгонит меня! Или… или там полиция, протокол…
Я не ответил, просто смотрел на неё, давая панике улечься, превратиться в леденящую дрожь. Она съёжилась обратно, обхватив себя руками.
– Тогда скажи, куда, – произнёс я тихо, почти беззвучно. – У тебя есть тридцать секунд, чтобы назвать безопасное место, где тебя не найдут, не будут задавать вопросов и где ты сможешь протрезветь без последствий. Если через тридцать секунд я не услышу вменяемого ответа, мы едем в приёмный покой.
Она задышала часто-часто, её мозг лихорадочно работал сквозь алкогольный и наркотический туман.
– У… у Мии… но там все спят… – пробормотала она.
– Нет. Ты только что оттуда сбежала. Следующее.
– Можно… можно просто погулять? Я протрезвею на воздухе…
– Ты в короткой юбке, пьяная и накуренная, в четыре утра. Следующее. Двадцать секунд.
Она закусила губу, и в её глазах мелькнула настоящая беспомощность. И тогда она выдохнула то, чего, я уверен, сама не ожидала сказать:
– У вас… – прошептала она, не глядя на меня. – Можно… к вам?
Если ты есть бог. Помоги мне.
– Нет, – вырвалось у меня, резко и окончательно.
Одно слово, отрубающее любые намёки, любые возможности. Вести её к себе? После сегодняшней ночи? После Specter Corps, выпаленного в лицо? Это было бы не просто нарушением протокола. Это было бы самоубийством.
И за это слово я был немедленно наказан. Не криком. Девичьими слезами. Тихими, беззвучными, которые текли по её грязным щекам и капали на моё сиденье. Она даже не рыдала. Она просто плакала, сгорбившись, как будто это единственное, что ей оставалось. Мои навыки эмпата, выточенные годами в кабинетах и полевых госпиталях, явно сдохли. Засохли и отвалились где-то между Коулом и её пьяным признанием. Я пытался вести диалог с накуренной, истеричной девчонкой.
– Вы не понимаете меня! Только осуждаете! – её голос был полон той хриплой, беспомощной обиды, против которой любая логика бессильна. – А на мне ведь такая ответственность! Я староста в своей группе, отличница, капитан… У меня тоже бывают тяжёлые дни! Мать снюхалась с каким-то ещё одним военным, теперь строит меня, мотается к нему в часть! А если… если в универе узнают, что я…
Она не договорила, задохнувшись от новых слёз. Шмыгала носом, вытирая лицо рукавом куртки, оставляя на ткани тёмные разводы от туши. В её монологе не было больше ни наше ЧВК, ни намёков на расследование.
Была голая, подростковая драма: давление ожиданий, предательство дома, страх падения с того пьедестала, на который её возвели. И самое ужасное – я понял, что это правда. Не вся, конечно. Но та часть, что заставила её напиться и искать спасения у первого попавшегося взрослого, который показался ей… сильным. Или опасным. Или и тем, и другим.
Внутри боролись два человека. Оперативник видел в её слезах слабость, уязвимость, которую можно использовать, чтобы окончательно загнать её обратно в её клетку и заставить забыть всё лишнее.
Тот, кем я был раньше – врач, психолог – видел пациента. Травмированного, запутавшегося, нуждающегося в помощи. И где-то в самой глубине, под всеми этими слоями, копошилось что-то ещё. Что-то, что отозвалось на её фразу «ещё одним военным». На этот горький, знакомый вкус семейного предательства, прикрытого формой и погонами.
– Два часа спишь, – сказал я, и голос мой снова стал плоским, дистанцированным, как будто я отдавал приказ новобранцу. – Потом я вызываю тебе такси и отправляю домой. Без сцен. Если спросят – скажешь, что ночевала у подруги. Поняла?
Она не ответила, только кивнула, уткнувшись лицом в колени. Согласие было безропотным, обессиленным. Хорошо. Именно этого я и хотел – сломить сопротивление, превратить её из опасной, непредсказуемой угрозы в пассивный объект, который нужно лишь доставить в точку Б.
Я тронулся с места, уже зная куда ехать. Не к себе. Ни в коем случае. Но у меня было на примете пару «безопасных домов» – квартир, которые Specter Corps использовала для временного размещения персонала или контактов. Одна из них должна была быть свободна. Безликая, чистая, с минимальной мебелью и хорошими замками. Идеальное место, чтобы запереть проблему на несколько часов.
Её плачь стих, сменившись тяжёлым, неглубоким дыханием. Она, кажется, начала проваливаться в сон или в наркотический ступор. Я периодически бросал на неё взгляд, следя, чтобы она не начала задыхаться или её не стошнило.
Я припарковался в тёмном дворе и потянулся к бардачку, где среди прочего хлама лежала связка ключей от «безопасных домов». Металл звякнул о металл с тихим, чистым звуком.
– У вас… столько квартир? – её голос прозвучал прямо у меня за спиной. Не сонный, не заплетающийся. Настороженный. Слишком трезвый для того состояния, в котором она была полчаса назад.
Я замер на полпути, ключи в руке. Свет от уличного фонаря падал на них, освещая десяток почти одинаковых ключей и несколько электронных брелоков. Да, это выглядело подозрительно. Как у консьержа или… у того, кому нужно много мест, где можно быстро исчезнуть.
Я медленно повернул голову и встретился с её взглядом. Слёз уже не было. Была усталость, опустошение, но и та самая острая, аналитическая искорка, которая заставила её копать информацию о Specter Corps. Она наблюдала. Делала выводы.
– Не твоё дело, Майер, – сказал я ровно, отсекая тему. – Это служебное жильё. Иногда нужно разместить приезжих специалистов или студентов по обмену. – Ложь была гладкой, привычной, как вторая кожа. Я выбрал один ключ, остальные швырнул обратно в бардачок и захлопнул его. – Ты поспишь здесь пару часов.
Я вышел из машины, обошел её и открыл её дверь. Она не двигалась, смотря на темный подъезд.
– Я не хочу туда, – прошептала она. – Это выглядит… жутко.
«Жутко» было мягко сказано. Дом был старым, подъезд темным, а наша «квартира» – каменным мешком без души. Но это и было нужно.
– Выбор, как я уже сказал, ограничен, – напомнил я, не проявляя ни капли сочувствия. – Или здесь, или в приёмном покое с объяснениями для матери.
Она сжала губы, но, в конце концов, неуклюже выбралась из машины, пошатываясь. Я взял её под локоть – жест скорее функциональный, чем поддерживающий, – и повёл к подъезду. Её тело было напряжённым, но она не сопротивлялась.
Я толкнул дверь, впуская её в темноту холодного подъезда. Каждый наш шаг сейчас был не просто утилизацией проблемы. Это было построение новой, ещё более хрупкой и опасной легенды. И я чувствовал, как под её пристальным взглядом эта легенда уже даёт трещины.
Внутри – обычная двухкомнатная квартира. Всё для жилья, но без изысков: бежевые стены, стандартная мебель из дешёвого ДСП, пластиковые окна с жалюзи. Ни фотографий, ни безделушек. Как выставочный образец «жилья». Пустота давила сильнее, чем бардак.
Я защёлкнул дверь, повернув ключ два раза.
Джессика стояла, пошатываясь, посреди гостиной. Она обвела взглядом стены, окна, пустой коридор, ведущий в спальню. Её лицо, ещё мокрое от слёз, исказилось новой гримасой – не страха, а какого-то пьяного, тоскливого разочарования.
– К-кошмар, – прошептала она, и её голос снова стал детским, обиженным. – Здесь… здесь никто не живёт.
– Так и задумано, – отрезал я, не вдаваясь в объяснения. – Иди в ту комнату.
Я показал на дверь слева. Она не двинулась с места, а снова уставилась на меня. Но теперь её взгляд был не острым, а мутным, плавающим. Травка и алкоголь снова брали своё, откатывая её из состояния паники в состояние тяжёлой, замедленной отрешённости.
– Вы же не… не оставите меня одну здесь? – её голос дрогнул, в нём снова заплелась та же детская, липкая паника, что и в машине. Она обхватила себя руками, будто в этой пустой, безликой коробке было холодно.
Оставлю. Потому что сорвусь. – мысль проскочила быстрой, откровенной искрой. Если я останусь здесь, в этой давящей тишине, с её запахом страха, алкоголя и чего-то ещё – молодости, наглости, беспомощности – я не отвечаю за себя.
Потому что я был слишком долго под влиянием Коула. Слишком долго дышал воздухом, где сила – это право, а слабость – добыча. Где всё делится на своё и чужое, и своё можно брать. Где желание обладать женщиной не прячется за цветами и ужинами, а ходит голым и зубастым, как зверь.
И прямо сейчас передо мной – оплот греха в короткой юбке. Растрёпанная, пьяная, жалкая. И от этого – невыносимо живая. Та, из-за которой во мне проснулось это давно забытое, закопанное под тоннами долга и вины. Желание. Не защитить. Не спасти. Обладать. Взять. Заткнуть ею ту черноту, что копилась внутри годами. Схватить эти взъерошенные рыжие волосы, пригнуть к земле, заставить замолчать этот вызывающий рот чем-то другим. Утвердиться в своей силе над её слабостью.
Это был не просто импульс. Это был рёв зверя, которого я годами держал на цепи. И цепь трещала по швам.
Я резко отвернулся, чтобы не видеть её. Уперся взглядом в белую стену, в крошечную трещину в штукатурке. Сконцентрировался на ней. На физическом ощущении пола под ногами. На звуке своего собственного дыхания, которое я заставил стать ровным и глубоким, как перед выстрелом.
– Я буду за дверью, – сказал я голосом, в котором не дрогнуло ни единой нотки. Он прозвучал плоским, металлическим, как будто его издавал автомат. – Спи. Это приказ.
Я не стал ждать ответа, не обернулся. Просто вышел из гостиной в узкий коридор, оставив дверь в её комнату открытой. Не в кабинет. На кухню. К раковине. Резко повернул кран и сунул руки под ледяную воду. Потом плеснул её себе в лицо. Холод обжёг кожу, но не смог погасить внутренний пожар.
Я стоял, опираясь ладонями о холодный металл раковины, и смотрел в тёмное отверстие стока. Внутри всё дрожало от напряжения. От ярости. На неё. На себя. На Коула, который превратил меня в это – в существо, которое видит в испуганной девчонке объект для утоления своей гнили.
«Хищник 0–2», – ехидно прошипел внутренний голос. – «Поздравляю. Ты стал его точной копией».
Нет. Нет, я не стал.
Потому что я вышел. Я стою здесь, а не в той комнате. Не вдалбливаю её в кровать, не оставляю метки зубами на её бледной коже, не выбиваю из неё стоны – не те, что от боли, а те, что от вымученной, изнасилованной страсти, которой в её пьяных глазах нет и быть не может. Я не стал тем, кем меня учил быть Коул: брать то, что хочешь, потому что можешь.
Я держусь. На краю. Но держусь.
Цепь зверя внутри натянута до звона, но не порвана.
Из комнаты донеслись звуки – не плач, а невнятное бормотание, шорох ткани о ткань. Потом – тишина. Глубокая, тяжёлая. Она, кажется, наконец провалилась в сон. Без сновидений, надеюсь. Без кошмаров, где фигурирую я.
И тут я услышал это. Еле слышимый стон за дверью.
Не бормотание. Не вздох. Именно стон. Низкий, сдавленный, вырвавшийся, казалось, помимо воли. За ним последовал шорох – будто тело перевернулось на кровати, заскрипели пружины.
Всё во мне натянулось, как струна. Это провокация. Осознанная или нет – неважно. Её пьяный, химически отравленный мозг мог выдать что угодно. Сон. Кошмар. Или… или её демоны, те самые, о которых она кричала в машине, вылезли наружу. Или это был призыв. Испытание.
Не ходи. Не поддавайся.
Я замер, прислушиваясь. Снова шорох простыней, чуть более громкий. Не просто движение во сне – будто она ворочается, пытаясь сбросить с себя что-то невидимое. Потом приглушённый, захлёбывающийся звук – полустон, полувсхлип. В нём слышалась не эротика, а чистая, нефильтрованная мука.
Мои ноги сами понесли меня к двери, прежде чем разум успел наложить вето. Я остановился в дверном проёме.
Она лежала на боку, отвернувшись ко стене, но одеяло было сброшено на пол. Вся она была скрючена, как эмбрион, одна рука зажата между колен, другая – вцепилась в собственную рыжую гриву. Её плечи мелко, часто вздрагивали. Стоны были не для привлечения внимания. Они вырывались наружу с каждым судорожным вздохом, глухие и горловые. Ей снился кошмар. Жуткий, всепоглощающий.
Это была агония.
Она что-то пробормотала сквозь стиснутые зубы. Неразборчиво. Но я уловил обрывок: «…не трогай…»
Внутри что-то ёкнуло. Знакомо. Слишком знакомо.
Я осторожно, почти бесшумно, перешагнул порог. Её лицо, прижатое к подушке, было искажено гримасой страдания. На виске и на шее выступила испарина. Дыхание – поверхностное, рваное.
«Джессика, – сказал я твёрдо, но не громко, используя тот самый голос, которым выводят людей из панических атак. – Это сон. Ты в безопасности. Дыши.»
Она дёрнулась всем телом, как от удара током, но глаза не открылись. Её тело била дрожь, сотрясающая, судорожная. Стоны перетекали в истеричный всхлип, превращаясь в сдавленные, вырывающиеся сквозь спазм слова:
– …н-нет… Марк, нет… прости… не надо…
Потом – оглушительный, леденящий душу крик. Не крик ужаса. Крик боли. Унижения. Настоящей, физической боли. И он не прекращался, переходя в захлёбывающееся, беззвучное рыдание, пока у неё хватало воздуха. А глаза были плотно зажмурены. Она не просыпалась. Она была там, в кошмаре, и её там насиловали.
Профессиональная пустота треснула. Что-то внутри, что-то старое и гнилое, рванулось наверх.
– Блядь!
Мой голос прозвучал не как команда, а как всплеск той самой, животной ярости, что клокотала во мне всю ночь. Но направлена она была не на неё. На того, кто в её сне. На этого «Марка».
Её всё ещё трясло, мелкой, неконтролируемой дрожью, будто в лихорадке. Слова, логика, приказы – всё это было бесполезно. Её тело помнило то, что разум пытался забыть. И оно кричало.
Я не думал. Не взвешивал риски. Просто сел на край кровати и притянул её к себе. Не грубо, но твёрдо. Мои руки обхватили её сгорбленные плечи, прижали её спину к моей груди. В моих действиях не было привычного холода. Это был инстинкт, древний и простой: заткнуть собой ту дыру, из которой дует ужас. Желание мужчины защитить свою женщину от монстра. Свою. Особенно от этого имени.
Она сначала обмякла от неожиданности, потом попыталась вырваться – слабо, беспомощно.
– Нет… отстань…
– Тише, – прошептал я ей в волосы. – Всё, лисичка. Всё кончилось. Я здесь.
Она замерла. Её дыхание, прерывистое и частое, уткнулось в мою футболку. Дрожь не прекращалась, но стала глубже, отчаяннее. Она не плакала. Она просто тряслась, и каждый её вздох был похож на стон.
– Пока я здесь, тебя никто не тронет, – сказал я, и слова вышли хриплыми, какими-то непривычно грубыми и в то же время… мягкими. Я гладил её по спине большими, неумелыми кругами, как когда-то, может быть, гладил испуганную собаку. – Слышишь? Никто. Ни этот ублюдок, ни кто-либо другой.
Она не ответила. Пальцы вцепились в ткань моей футболки, цепко, будто боясь, что я исчезну. Её лицо уткнулось мне в шею. Дыхание было горячим и влажным.
И в этот момент я понял, что совершил еще одну ошибку. Хуже, чем все предыдущие. Потому что это не было нейтральным утешением. Это была претензия. Заявка на территорию. «Моя женщина». «Пока я здесь».
Я прижал к себе не студентку, не пациентку, не угрозу. Я прижал к себе ту, кого уже начал считать своей. Зверь внутри не рычал. Он мурлыкал от удовлетворения, облизывая клыки. Он получил то, что хотел – доступ, близость, контроль под маской защиты.
И хуже всего было то, что это сработало. Дрожь потихоньку стихала. Дыхание выравнивалось. Она таяла в моих руках, превращаясь из клубка ужаса в нечто безвольное, податливое, искавшее тепла и безопасности. В моих руках.
Я сидел, обнимая её, и чувствовал, как граница, которую я пытался держать всю ночь, не просто рухнула. Она растворилась без следа. И я не знал, как её восстановить. Не знал, хочу ли я этого теперь.
Пока маленькая лиса засыпала в моих объятиях, её дыхание становясь глубоким и ровным, а тело наконец-то обмякшим и тяжёлым, меня засосал водоворот мыслей.
Она не вспомнит этого. Утро сотрёт эти минуты, оставив лишь смутное чувство стыда и, возможно, обрывки сна о сильных руках. Это хорошо. Это единственное, что сейчас было хорошо.
Мне нужно увести её. Подальше от всего этого дерьма. Вырвать из поля зрения Коула, который уже заметил её настойчивость, и для которого любое проявление моего интереса – слабость, которую можно использовать. Отгородить от себя железной стеной, которую не пробьют ни её слёзы, ни её кошмары. Стать для неё снова безликим мистером Ричардсоном.
И для начала – выяснить, откуда она нарыла информацию. «Specter Corps». Техник скоро даст ответ по цифровому следу. Но этого мало. Нужно понять глубину. Была ли это просто случайная находка на форуме? Или что-то более личное, что заставило это слово врезаться в память?
И тут мысль, холодная и отчётливая, пронзила весь этот сумбур: А что, если это не первая наша встреча?
Мне надо перебрать… свои архивы.
