Текст книги "Его версия дома (СИ)"
Автор книги: Хантер Грейвс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)
ГЛАВА 5. «ДОЧКА»-ЖЕНА
Коул
«Настоящая семья начинается не с любви. Она начинается с права собственности. Все остальное – вопросы дрессировки».
– Коул Мерсер.
Ритмичное кантри в исполнении Джорджа Джонса наполняло салон моего бронированного «Шевроле Тахо» густым, как сироп, баритоном. Мелодия идеально сливалась с глубоким гулом восьмицилиндрового сердца, выжимающего всю мощь на пустынном шоссе. Это сладкое, знакомое ощущение – стальной конь подо мной, бескрайнее техасское небо над головой и полный контроль над всем этим. Настроение, и так парившее на высоте после подписанного контракта с Арденом, взлетело до стратосферы.
Эти ребята из Детройта знают толк в машинах. Никакие тесные немецкие коробки или вычурные итальянские кабриолеты. Только американское железо. Надежное. Предсказуемое. Как удар кулаком по лицу – без изысков, зато эффективно.
Дорога шумела под колесами, я приоткрыл окно и вдыхал запах Далласа. Как всегда, родной и умиротворяющий.
Старик Джон Арден предложил щедрый контракт даже для него. Да, опять грязная работа – стирать в порошок каких-то повстанцев в забытой богом дыре, но кто я такой, чтобы отказывать герою США? Ну конечно же, я с великодушием возьмусь и не подведу доверие генерала. Особенно, когда за это на мой счет упадет сумма с шестью нулями. Я уже чувствовал этот запах – свежей краски для нового «Апачи» и пороха с оттенком долларов.
Я поглядывал в зеркало заднего вида, ухмыляясь своему отражению. Шрам на щеке дернулся, складываясь в знакомую ухмылку.
Ну что, Коул Мерсер, неплохо для парня из захолустного техасского городишки. Из грязи – в князи, блять. И все благодаря моему единственному таланту – превращать проблемы в прах и денежные поступления.
Внедорожник плавно несся по пустынной дороге, ведущей к моей крепости. Я уже представлял, как захлопну за собой эту дубовую дверь, отрежу себя от всего этого дерьмового мира и буду наслаждаться тишиной.
Своей тишиной.
Именно в этот момент телефон, прикрепленный к приборной панели, начал назойливо жужжать, словесно насилуя приятный голос Джонни.
– Что за нахуй… Я занят, блять, – выругался я вслух, но когда увидел имя «Керт», снова повеселел. Этот черт знает, когда я еду домой, и никогда не звонит просто так. Либо пиздец глобальный, либо новость обалденная. А раз пиздеца не случилось – значит, второе.
Я ткнул по экрану, не сбавляя скорости.
– Говори, Керт. Если ты не звонишь, чтобы сообщить, что мы случайно разбомбили посольство Швейцарии, я тебя расцелую, – я уверен, он прочувствовал мою «акулью» ухмылку.
– Посольство Швейцарии на месте, – голос Керта был ровным, но я уловил в нем редкую нотку удовлетворения. – А вот счёт в швейцарском банке – нет. Только что пришло уведомление. Аванс по контракту Ардена зачислен. Полная сумма, досрочно.
Моя ухмылка в зеркале стала ещё шире. Надо же... Старина Джон иногда умел делать приятные сюрпризы.
– Неужели у нашего дорогого генерала появилась совесть? Или он просто боится, что мы передумаем? – проворчал я в трубку, но внутри всё пело. Эти деньги пахли не просто новым оружием – они пахли возможностями. Возможностью нанять ещё десяток головорезов, купить пару бронированных внедорожников и, может быть, даже позволить себе ту яхту, на которую я заглядывался. И, конечно же… семья.
Я делаю все для своей семьи, чтобы мои дети и любимая жена были в достатке. Я заботливый отец и муж. Я строю для них…
– ПАПА, НЕТ! ОТСТАНЬ! Я БОЮСЬ!
Детский визг, пронзительный и настоящий, будто раздался прямо в салоне. Он ударил по барабанным перепонкам, физически больно.
– Коул, прекрати! Ты пугаешь его! Это уже не нормально! Ты же видишь – он тебя боится! – голос жены, холодный, как сталь, и острый, как бритва.
Мир за стеклом поплыл. Вместо дороги – стена гостиной. Вместо руля – маленькие, трясущиеся плечи сына. Я чувствовал под пальцами ткань его футболки, его содрогание от каждого моего прикосновения. И чем больше я тянусь к своему сыну, тем дальше он… Нет, нет, НЕТ!
– Твою мать! – Моё тело среагировало раньше сознания. Руки дёрнулись, с силой выкручивая руль. «Тахо» рванул влево, с воем сорвался на обочину. Гравий забарабанил по днищу, как пулемётная очередь. Машину развернуло, её занесло, и на мгновение я увидел в боковом окне не пейзаж, а своё собственное искажённое отражение – дикое, обезумевшее.
– Коул! Что случилось!? Ты в порядке?! – Голос Керта в трубке был резким, как команда на поле боя. В нём не было паники, только мгновенная готовность к худшему.
Я судорожно рванул руль обратно, выравнивая внедорожник. Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь вырваться наружу. Я дышал так тяжело, что в ушах звенело. В салоне пахло страхом.
Моим страхом.
Я давно отключил это чувство. Вырезал его, как гнилую плоть, и выбросил на помойку вместе с другими ненужными атрибутами слабости – совестью, сомнениями, жалостью. Но ПТСР тебя об этом не спрашивает. Ему плевать на твои решения. Он вгрызается в подкорку, вскрывает давно зарубцевавшиеся швы и выворачивает наружу то, что ты так тщательно хоронил.
– Да, блять… – прошипел я, и мой голос прозвучал не моим – хриплым, надтреснутым, голосом того солдата, который остался там, в пыли и пепле. – Всё... Всё в порядке. Просто... чёртовы... флешбэки. Каждое слово было кляпом, который я выплёвывал с кровью. Унизительные, слабые, непозволительные слова. Слова, за которые в моём мире срывают погоны. А я – не просто солдат. Я – глава ЧВК. Я – кормилец. Тот, кто создаёт семьи, а не разрушает их.
Иронично, Коул.
Тишина в трубке была густой, вязкой, как смола. Она заполняла салон, давила на барабанные перепонки. Кертис молчал, и в этой тишине звучало всё: его диагноз, его пронзительное, хирургическое понимание. Он всё понял. Конечно, блять, понял. Гребанный вояка с дипломом психиатра, который смотрит на тебя не как на командира, а как на клинический случай. Как на экспонат в музее собственных кошмаров.
– Коул, – его голос был тихим, но твёрдым. – Никто не заслуживает проходить через это в одиночку.
– Я не один! – отрезал я, и в голосе снова зазвучала сталь. – У меня есть семья. Обязанности. Я – глава. И я не позволю призракам диктовать мне правила.
Я бросил телефон на сиденье. Дрожь в руках наконец утихла, подавленная силой воли. Да, были моменты слабости. Вспышки. Но разве тот, кто заботится, кормит, защищает – разве он монстр? Нет. Монстр – это тот, кто бросает. Кто уходит. Кто отказывается бороться.
Все они уходили. Слабые. Гнилые. А я оставался. Я – скала, о которую разбиваются их хрупкие миры. Я – огонь в очаге, который никогда не гаснет, даже когда весь дом выгорает дотла. Мужчина? Нет. Я – столп. Тот, кто держит небо, чтобы у них над головой была крыша. Тот, кто пачкает руки в грязи и крови, чтобы их собственные ручки оставались чистыми. Я не просто люблю. Я принадлежу им. Всецело. Без остатка. Это они не понимают. Это они не ценят.
Я таскал этот ад в себе, как раскаленное железо в груди. И за что? Чтобы в конце конца оказаться в пустом доме? С тишиной, которая звенит, как набат сумасшедшего?
НЕТ.
Мой долг – быть счастливым. Моя святая обязанность – иметь семью, которая будет дышать мной, жить мной, будет мной. И если для этого нужно сломать несколько кукол, пока не найдется та, что не треснет… Так тому и быть. Я – алхимик, сплавляющий боль в любовь. Страх – в преданность. Я создам свой Эдем из праха и костей, если понадобится...
Мои руки сжимают руль до боли.
Суставы белеют. Металл скрипит под пальцами. Боль – острая, ясная, честная. Она впивается в нервные окончания и кричит: «ТЫ ЖИВ!» А если ты жив, ты можешь чувствовать. А если ты можешь чувствовать… ты можешь любить.
И я буду любить. Так сильно, что сломаю все кости той, что достанется мне. Так неистово, что выжгу все ее страхи каленым железом своей воли. Так вечно, что даже смерть не разомкнет эти объятия.
Особняк впереди. Не дом. Храм. Храм моей будущей семьи. Моей вечной, насильственной, прекрасной любви.
И я его верховный жрец. И палач. И Бог.
_________________________________________________________________________________
Хорошая дорога кончается, когда я сворачиваю направо и дорожка ведет меня чуть ли не в чащу соснового леса. Деревья здесь до жути высоки, их кроны мешают лунному свету попадать на землю. Одновременно пугающе и волшебно, особенно зимой. Хорошо, что она не за горами. Мои дети обожают это волшебное время года.
Сосны, словно молчаливые стражи, пытаются скрыть то, что находится в их сердце. Но я позволяю им здесь расти. Все, что существует на этой гребанной земле благодаря мне. Потому что я разрешил и позволил.
Тишина здесь – часть меня.
Особняк Мерсер вырастает из чащи внезапно – чертовски огромное и длинное здание из темного стекла, пуленепробиваемого, кстати. Все ради безопасности. Я не позволю старым ошибкам вновь всплыть и сломать меня.
Необработанный бетон цвета мокрого пепла тянется и кажется бесконечным. Архитектор сказал, что «дом должен вырастать из земли, как скала». Я посмеялся над ним, ведь природа творит уродства, а моя крепость это творение моей воли. Вмурованная в плоть леса.
По периметру дома маленькие красные точки, заметны только тогда, когда ты знаешь о них. Камеры.
Я паркуюсь около гаража и с улыбкой выскакиваю из своего автомобиля. Прошло уже два месяца и моя любимая должна меня обрадовать.
– Родная, твой муж дома! – мой звук эхом пронесся, когда я открыл дверь и запер ее изнутри. Знакомый щелчок, наш маленький рай, защищающий нас от хаоса внешнего мира. Слабо горящий свет меня встретил и еле уловимый запах ужина, доносящийся из кухни. Мое сердце так сильно сжалось, казалось, вот оно, мое человеческое счастье, ради которого я построил империю.
Маргарита.
Я радостно сбрасываю куртку, и не торопливым шагом мужчины, что вернулся в свой теплый очаг, иду к ней.
Хрупкая фигурка стояла у плиты и медленно, почти методично помешивала что-то на сковородке. Обвожу ее взглядом и облегченно вздыхаю. Синяки почти прошли на ее коже, чему я безумно рад. Остались лишь желто-зеленые пятна, но она уже умеет их скрывать. «Слава богу» – подумал я про себя. Моя нежная девочка учится. Она хочет подарить мне дом.
Мой мощный корпус прижимается к ее спине и я утыкаюсь носом в ее каштановые волосы. Чуть светлее, чем нужно, но я не хочу портить их. Я запускаю пятерню пальцев, медленно сжимая корни ее шикарной гривы.
– Ты так… очаровательно пахнешь, милая… Но… – я мягко отвел её голову назад, чтобы встретиться с её нежным, янтарным взглядом, мокрыми от слез. Такая чертовски прелестная... Значит, она все таки плакала по мне, когда я был на работе. Как прилежная жена военного.
«Вот ведь ранимая», – с умилением подумал я.
– Мы ведь с тобой учили… что ты должна говорить, когда папочка возвращается домой?
Она молчала, просто глядя на меня. В её взгляде читалась такая глубина чувств, что у меня перехватило дыхание. Она всегда так волнуется, моя девочка. Боится сделать что-то не так, ослушаться.
Это так мило.
– Ну же, жена, я жду, – прошептал я, и улыбка застыла на моих губах, как маска. Молчание всегда бесило меня, и она прекрасно это знала. Мои пальцы скользнули вниз, к подолу её халата – того самого, что я лично выбирал, чтобы он идеально сочетался с оттенком её кожи. Я проверил наличие нижнего белья. Ощутив тонкую ткань трусиков, я нахмурился. Непорядок. Но поговорим об этом позже. Всему своё время.
Она сглотнула, и слёзы потекли ещё обильнее. Моя бедная доченька… О, она самая ранимая из всех.
– Добро... пожаловать... домой... папочка... – выдохнула она, и её голос дрогнул.
Сердце моё наполнилось безграничной нежностью. Я прикоснулся губами к её мокрой щеке, пробуя на вкус её преданность. Затем провёл языком от слезной точки вниз, по едва заметным шрамам на её лице – тем самым, что остались после нашего последнего... недопонимания. Я чувствовал, как она замирает, как её дыхание прерывается, когда я опускаюсь ниже, следуя по пути её слёз. Я не останавливался, пока не достиг её ключицы, оставляя влажный, холодный след на её коже.
Мои руки скользнули под халат, обхватив её бёдра.
– Ты так прекрасна, когда плачешь, – прошептал я, глядя на неё снизу вверх. – Так... чиста. Так... моя.
Мои пальцы впились в её кожу, оставляя красные отметины. Она вздрогнула, но не посмела отодвинуться.
– Папочка очень по тебе скучал, – продолжил я, и мои пальцы сжали её бёдра ещё сильнее. – И сейчас я покажу тебе, как сильно.
– П-пожалуйста… Коул… О-отпусти… – её голосок такой тоненький, как у испуганной птички. Как мило, когда она пытается просить, обожаю ее за это. Я нежно прикусываю её нижнюю губу, чувствуя, как она замирает. Черт, опять переборщил, снова пошла кровь… но я выпью все ее естество.
– Тс-с-с, радость моя, не надо таких слов… Как же ты без папочки, милая? Мир… он опасен для вас… – мои пальцы мягко перебирают ее светлые пряди. Нет, надо будет все же покрасить их.
Я целую её снова, глубоко, по-мужски, чтобы она помнила, кто её муж.
Мои пальцы скользят по её животу, и я чувствую, как она вся сжимается от страха. Это так трогательно…
– Моя хорошая девочка, – шепчу я, целуя её влажные от слёз ресницы. – Не бойся папочку. Ты же знаешь, как я тебя люблю, моя дорогая Маргарита.
Я опускаюсь перед ней на колени, как благоговейный слуга, и прижимаюсь щекой к её животу. Я уже слышу, как мое семя сливается с ее яйцеклеткой и образует новую жизнь. Ее чрево освящено моей спермой… как и все ее тело. Господи, как же ей повезло…
– Папочка здесь, доченька, – говорю я ласково, гладя её по бёдрам. – Здесь… ты подаришь мне малыша. Нашего общего сыночка. Представляешь? Прямо здесь, в этом доме родится еще один Мерсер…
Мне нравится эта мысль – что я одновременно и отец, и муж. Это так... естественно. Так правильно.
– Ты моя лучшая жена, – бормочу я, целуя её живот. – Лучшая дочь. Самая послушная..
– Малышка, ты же… Ты же помнишь как мы играли в папу и дочку, да? Ты же помнишь? – спрашиваю я, проводя языком по шраму. – Ты тогда так мило плакала...
Она беззвучно рыдает, и каждая её слеза – как музыка. Я поднимаюсь и снова целую её, по-отечески нежно, но с намёком на супружескую страсть.
– Не плачь, доченька, – шепчу я.
Муж… сейчас позаботится о тебе. Папочка сделает всё как лучше, папочка знает, как лучше для тебя, свет очей моих.
Мои руки блуждают по её телу – то с отеческой нежностью, то с супружеской ревностью. О, боже…. Мой член в штанах просто разрывается, особенно от осознания, что внутри нее мой ребенок… Я уже представляю, как она будет рожать на моем диване, держать меня за руку и молить, чтобы я трахнул ее во время родов. Как она будет прекрасно выглядеть, пока из одной груди будет кормить моего сына, а к другой прижмусь я и она будет тихо стонать, всхлипывая от счастья.
Она вся моя, в разных ипостасях.
– Скоро у нас будет настоящая семья, – обещаю я, прижимая её к себе. – Мы будем любить друг друга... по-разному. Как папа и дочка. Как муж и жена.
Она падает без сил, и я ловлю её на руки. Такая хрупкая. Такая прелестная в своём страхе.
– Всё будет идеально, – шепчу я, неся её в спальню. – Ведь мы же семья.
– Папочка не сделает тебе больно… – это последнее, что слышала гостиная, когда я закрыл дверь спальни за нами.
Пока что.
ГЛАВА 6. АНАТОМИЯ ПРЕДАТЕЛЬСТВА
Коул
«Настоящая женщина – это та, чья матка дышит в такт твоему пульсу. Остальные – биологический мусор.»
– Из дневника Коула Мерсера
Моя прекрасная, невероятная Маргарита дрожит в моих руках. Ее голова прижата к моей груди и я слышу прекрасный звук, исходящий из нее. Всхлипывания от радости. Этот комочек подарит мне семью, ту, о которой я мечтаю. Идеальная, та, что будет дышать мной. А я буду делать все ради них. Если надо, я сломаю любого, убью столько, сколько нужно будет, чтобы моя семья ни в чем не нуждалась.
– Моя любовь, ты так трепещешь в моих руках… Я понимаю, черт возьми, мне тоже не терпится… Эти три дня без тебя были мукой, – мои губы нежно коснулись ее лба, покрытый испариной.
Я занес ее через порог нашей спальни, все как положено, все на своих местах. Новобрачная. Моя восемнадцатилетняя муза достойна самого лучшего. Комната встречает нас с распростертыми объятиями, той самой тишиной, в которую я вложил уйму денег, заработанные на убийствах гражданских.
Это не просто спальня. Это ядро моего сердца.
Стены окрашены в матовый серый цвет, цвет пороха и пепла. Ничего лишнего, разве что фотографии. Мы с Маргаритой на свадьбе, наше первое свидание… И одна пустая. Для нашего будущего ребенка.
И сто пятьдесят три фотографии УЗИ.
В центре, как прекрасный алтарь, стояла наша кровать. Огромная, королевского размера, с простынями из дорогого шелка, идеально белоснежного цвета. На нем… так красиво смотрятся капли крови, что проливают девственницы при первом контакте с мужчиной. Только такую кровь я приемлю здесь.
Я наклонился с дрожащим комочком на моих руках и ее тело коснулось простыней, от чего ее дрожь только усилилась. Честно? Я чуть не заплакал. Он настолько хотела остаться на моих руках, быть рядом с папочкой, чувствовать мое тепло, что ее пробил озноб.
Напротив кровати во всю стену стояло панорамное, тонированное окно. Сейчас оно было зеркалом, в котором отражалась наша с ней немая сцена – я, стоящий над ее лежащей фигурой. Снаружи, за стеклом, спал лес. Мои владения. Немой страж моей силы.
Справа, за матовой стеклянной дверью, была ванная. Я видел очертания мраморной раковины и душевой кабины без поддона – вода должна была стекать в почти невидимый слив в полу. Все для чистоты. Все для нее.
Я выдохнул. Здесь, в этой комнате, все было под контролем. Каждый предмет, каждый луч света, каждый кубический сантиметр воздуха. Здесь не было места для ошибок. Для слабости. Для грязи.
Я выпрямился и был чертовски очарован тем, что вижу – Маргарита лежит на спине, сложив руки на своем животике, прямо так как я ее учил. Мои губы расплываются в самой теплой улыбке на свете, когда я вспоминаю наши уроки. Малышка сначала… сопротивлялась, но после ошейника с током и употребление моей спермы вместо еды на два дня она быстро научилась. Блядь, я так ей горжусь.
– Милая, ты такая… боже, ты так прекрасна… – все мои шесть ке роста осели на край кровати, на уровне с ее головой.
Наклоняюсь к ней, проводя носом по ее холодной щеке и после нежно целую, насколько я могу это сделать. Мои губы оказываются на ее щеках, лбу и носу. Обожаю ее целовать.
– К-коул… – проронила неожиданно Маргарита. Мои брови взметнулись вверх и я довольно хмыкнул.
– Что, любовь моя? У меня отличное настроение, так что, я опущу тот момент, что ты снова называешь меня неправильно.
Моя жена метнулась своими очаровательными, мокрыми от слез счастья глазками и буквально впилась в меня ими. Черт, ей лучше не делать так, я уже возбужден.
– П-прости… п-папочка… – её голос был тихим, срывающимся, словно наполненный битым стеклом. – Я… плохо… себя чувствую…
Её маленькие пальчики впились в край моей рубашки, словно утопленник за соломинку. С меня не сходит улыбка, и я нежно беру её руку, касаюсь губами её костяшек, продолжая смотреть на её личико. Кожа её была липкой, холодной от пота, почти ледяной. Мне… это не особо нравилось, но я понимаю. Это должно быть токсикоз. Кертис мне проводил лекции по моей просьбе, поэтому я всё знаю о беременности и о том, как принимать роды. Всё для неё. Всё для нашего малыша.
– Конечно, плохо, радость моя, – мой голос прозвучал бархатно, я прижал её ладонь к своей щеке, давая ей почувствовать моё тепло, мою силу. – Ты же работаешь на нашего малыша. Это тяжёлый труд. Твой организм перестраивается. Но папочка здесь. Папочка всё знает.
Моя рука скользила по всему ее телу. Медленно отодвинул края халатика, ласкал ее шею, где виднелись уже зашившие следы от пальцев и ремня, дальше к груди, которая вот-вот наполнится молоком. Я слегка помял их, провел большим пальцем по соскам и скользил дальше. Ее все еще плоский животик приветствовал меня сокращениями. Но они… были какими-то не правильными.
– Нет… – неожиданно для меня она раскрыла рот, и в этом слове… было отчаяние, страх, что у меня на мгновение свело скулы. – Не… не надо…
Мои брови нахмурились и я наклонился к ее лицу, прошептав с небольшой агрессией в голосе.
– Не надо? Не надо заботится о моем сыне? О наследнике моей империи?
Моя ладонь плашмя прижалась к ее животу. Еще спазм. Сокращение. Неправильное, резкое, чужое. Не обещанный толчок жизни, а судорожный вздох болезни. И эта ткань… Ткань трусов, которую я почувствовал, когда касался ее.
Мой взгляд, тяжелый и медленный, как расплавленный свинец, пополз вниз по ее телу. По дрожащим бедрам, скрывавшим эту грязную, маленькую тайну. И в этот миг что-то во мне щелкнуло. Не гнев. Не ярость. Нечто более древнее и холодное. Чистая, стерильная необходимость удалить зараженную ткань. Вырезать брак.
Я не закричал. Дыхание даже не участилось. Моя рука – та самая, что только что нежно касалась ее щеки, – взметнулась и впилась в ее волосы. Не в захват. В кулак. Я почувствовал, как тонкие кости ее черепа хрустнули под пальцами. Чертова сука.
И тогда я двинулся. Одним резким, мощным движением, отработанным до автоматизма на бесчисленных тренировках по штурму, я сорвал ее с кровати.
Я не бросил ее. Я швырнул.
Всей силой моего тела, вся ярость от этого предательства вложились в один бросок. Ее фигура, скрюченная и беспомощная, пронеслась по воздуху и с глухим, костяным ударом врезалась в стену.
Тот самый щит из бесчисленных УЗИ-снимков, хроника моих надежд и ее лжи, встретил ее. Хруст лопнувшего стекла рамок слился с приглушенным, захлебнувшимся стоном, вырвавшимся из ее горла. Бумажные снимки, эти призраки наших нерожденных детей, зашуршали, осыпаясь на пол. Она осела по стене на пол, беззвучно дергаясь в конвульсиях шока и боли, залитая осколками наших сломанных будущего.
Я стоял, тяжело дыша, глядя на результат своей работы. На испорченный сосуд, прислонившийся к стене, испещренной свидетельствами его несостоятельности.
Идиллия была мертва. Начиналась хирургия.
Я медленно, с болью в ногах зашагал к ней, пока она как жалкая добыча ползла в угол. Медленно сел на корточки перед ней. Пусть чувствует. То, что она ощутила, когда я бросил ее… эта боль не сравнится и с десятой долей того, что ощущаю я. Предательство. Снова, блять, как и десяток других до нее. Опять.
– Ты… Маргарита… как ты… Как ты смела? – слезы щипали мои голубые глаза, наполненные адскими муками, пока я смотрел как она дрожит в углу.
– К-коул… я… прости… – это единственное, что она смогла выдавить из своего поганого рта. Мои руки вцепились в ее щеки, притягивая к себе, пока я чуть ли не задыхался.
– Я прощал… Маргарита. Прощал. Прощал все, что ты творила… И где твоя благодарность?! ГДЕ ОНА?! МАРГАРИТА, ГДЕ МОЙ СЫН?!
Я тряс её, вкладывая в каждый толчок всю ярость, всю боль. Её голова с глухим, деревянным стуком билась о стену. Стук черепа не успокаивал. Он был как барабанная дробь, отбивающая такт её ничтожества. Он раздражал. Бесил.
Я бросил её на пол. Она рухнула, как тряпичная кукла, издав хриплый, захлёбывающийся звук. Мои пальцы впились в халат – мой халат, на моей жене – и с рыком сорвали его. Тонкая ткань порвалась с треском. Потом очередь дошла до последней преграды. Я запустил пальцы под резинку и, не сводя с неё взгляда, рванул на себя.
И увидел. Испачканную прокладку. Алое пятно на белом фоне. Кровь. Не та, священная кровь невинности, пролитая на брачном ложе. Другая. Грязная. Циклическая. Свидетельство бесплодия. Неправильная кровь.
Я замер, держа в руке этот греховный грааль. Белое нижнее бельё с прокладкой, испещрённой бурыми и алыми разводами. Я поднёс его к своему лицу, вдохнул. Запах железа и чего-то тёплого, органического, отталкивающего.
Маргарита с поросячьим визгом бросилась к моим ногам. Её глаза – те самые, что ещё пару часов назад смотрели на меня с обожанием, любовью, – теперь были наполнены до краёв другим. Страхом. Глубоким, животным, пронизывающим страхом существа, которое поняло: его право на жизнь – призрак, мираж, который вот-вот растает.
– Нет… умоляю, К-оул… – она поперхнулась, ловя ртом воздух, – то есть, папочка! Я не буду так больше! Я-я же твоя жена! Твоя дочка!
Её голос начал сверлить мне мозг. Каждым своим стоном, каждой фальшивой нотой. Как она смеет? Как она смеет произносить эти слова – «жена», «дочка» – теперь, когда её собственная плоть выставила её лгуньей на всеобщее обозрение?
– Я сделаю всё… всё, что ты захочешь! – я наблюдал, как её грязное, обесчещенное тело прижимается к ткани, что стоила, наверное, больше, чем вся её никчёмная, дрянная жизнь.
– Всё… что я хочу? – мои слова прозвучали тихо, почти задумчиво.
Я разжал кулак. Тот самый «греховный грааль» – окровавленное бельё с прилипшей к нему прокладкой – с тихим шлепком упал на кафель между нами. Она уставилась на него широко раскрытыми глазами, будто на чеку выдернутой гранаты, а потом медленно, с невыносимым усилием, подняла на меня свой взгляд. Омерзительный, полный самой гнусной, самой отвратительной лжи.
– Маргарита, – начал я, и каждый слог был обточен, как лезвие. – Я хотел сына. У тебя был год. Целый. Ебаный. Год, мерзкая, никчёмная шлюха. А ты… – я сделал паузу, давая ей прочувствовать вес каждого слова, – …ты даже не смогла дать мне этого.
– Я вымолю его у Бога, папочка! – её голос сорвался на визг, она потянулась ко мне, её тело извивалось на полу в жалкой пародии на мольбу. – Пожалуйста, дай мне ещё один шанс!
У Бога.
Словно удар хлыстом. Единственный Бог в этих стенах – это я. Тот, кто вдыхает жизнь в глину и обращает в прах недостойных. А сейчас мой взгляд скользил по самому жалкому из моих творений – по ней, обнажённой, испачканной в пыли и той самой, блядской, нечистой крови, что без стыда сочилась меж её бёдер, наполняя священное пространство спальни тяжёлым, сладковато-гнилостным смрадом. Запахом тления. Запахом лживой плоти.
Моё тело плавно опустилось в присед. Густой, отравленный воздух, что я вдыхал, сжимал виски стальными обручами, рождая за очами знакомую, пульсирующую боль. Лишь один резкий хлопок ладони – и её бледная щека залилась алым. Мои глаза, обычно цвета ясного неба, теперь пылали ледяным огнём, будто отражение адского пламени.
Каблук моего ботинка из отборной кожи с глухим стуком врезался в её живот, пытаясь разорвать эту оболочку, что оказалась пустой. Она взвыла, скрючившись на кафеле, пачкая мои идеальные полы своими нечистотами. Глупая, никчёмная тварь.
– Ты забываешь своё место, – мой голос прозвучал тихо, но с той силой, что заставляет трепетать землю. – Бог – это я. Ты не имеешь права раскрывать свой лживый рот. Твой Бог, Маргарита… разочарован до глубины души.
Она даже не смотрела на меня, лишь безвольно выла и рыдала, и от этого бессилия я закипал ещё сильнее. Мои пальцы впились в её каштановые волосы – слишком светлые, слишком… чужие. Она снова завизжала, как под ножом, когда я поволок её по полу, прочь из святилища, что она осквернила. Она барахталась, цеплялась, и я дёргал жёстче, вырывая клочья.
– КОУЛ! ОТПУСТИ! – её крик резал слух, её ногти впивались в мою руку.
– Замолчи! – рычал я, и стены, казалось, содрогнулись от моей ярости. – ЗАТКНИСЬ! ТЫ – ПРЕДАТЕЛЬСТВО В ПЛОТИ!
И тогда свежий, холодный воздух ночного леса хлынул навстречу, обжигая лёгкие. Обычно он усмирял мой пыл, остужал ярость, возвращал ясность. Но не сегодня. Сегодня он был лишь фоном, подчёркивающим огненную бурю внутри.
Ещё один год. Ещё один год моей жизни, моих надежд, моих вложений – выброшен в помойное ведро.
Её голое, жалкое тело, уже пахнувшее не просто страхом, а той самой внутренней гнилью, с которой я боролся, шлёпнулось о идеальную брусчатку моего двора. И в этот момент в висках забилось, застучало, взорвалось:
– ПАПА! ОСТАНОВИСЬ!
Гребанный набат в моей голове. Пронзительный, детский визг, который я слышал только в кошмарах. Сам не понимая как, я рухнул на колени. Острый камень впился в плоть, но эта боль была ничто по сравнению с тем, как мой мозг плавился, выкипал из черепа. Нет. Нет. НЕТ!
– Заткнись! – я зарычал сам себе и с размаху ударился головой о камень. Один раз. Другой. Третий. Тупая, сокрушительная боль принесла почти облегчение. Тёплая, густая кровь приятно растеклась по лицу, согревая кожу, остывшую от ночного воздуха. Я провёл по ней пальцами, размазал, прижал ладонь к щеке. Тепло. Больно. Значит, я жив.
Рядом Маргарита, лежа на камнях, судорожно кашляла. Всё её тело била мелкая беспомощная дрожь. Я тут же набросился на неё, впился пальцами в её плечи, начал трясти.
– П-папочка… я… я всё исправлю… – её голос был похож на предсмертный хрип утопающей кошки. – Я буду молиться… буду есть только твою сперму… р-ртом буду вылизывать пол…
Я наблюдал, как её губы, разбитые в кровавую кашу, пытаются сложиться в подобие улыбки. Как пальцы с обломанными ногтями цепляются за швы между плитками моего идеального двора. До смешного жалкая попытка удержаться в мире, который уже перестал для неё существовать.
– Всё исправишь? – я наклонился так близко, что наши лбы почти соприкоснулись. Моё дыхание смешалось с её хрипами. – Ты не можешь исправить даже собственную вонь. Твоё тело – фабрика по производству дерьма и лжи. Оно не способно даже на правильную кровь.
Я медленно провёл большим пальцем по её окровавленному подбородку, а затем всунул палец ей в рот, разрывая слизистую.
– Молиться? – я вытер палец о её язык. – Твой бог сейчас смотрит на тебя и хочет блевать. Ты – живое оскорбление самому понятию жизни.
Её глаза закатились, но я схватил её за волосы, вынуждая смотреть на меня. В её взгляде плавала та самая, тварь, надежда. Глупая, никчёмная, как и всё в ней.
– Д-дай… шанс… – она выдавила пузырь крови.
– О, я дам, – мой голос стал сладким, как разлагающаяся плоть. – Я дам тебе самый ценный шанс… Стать удобрением.
На мою руку хлынула кровь, смешавшаяся с менструальной грязью. Такая, блять, не правильная, унизительная для женщины. Я толкнул руку дальше, пока клинок не уперся в слепое, тупое сопротивление тканей внутри. И тогда, с силой, я повернул его, разрезая изнутри всё, что встречалось на пути, яростно представляя, как кромсаю ту самую, предавшую меня утробу, что оказалась пустой.
– Смотри, – я дернул свободной рукой за волосы. – Видишь? Ничего. Ни ребёнка, ни будущего. Только гниющее мясо.
Когда её тело обмякло, я встал, вытирая окровавленные руки о её волосы.
– Запомни этот урок, – сказал я уже безразличным тоном, глядя на её неподвижную фигуру. – Следующая будет умнее. Она поймёт, что её лоно принадлежит мне. А твоё... – я лёгким пинком перевернул её тело, – твоё было просто ошибкой природы, которую я исправил.
