Текст книги "Его версия дома (СИ)"
Автор книги: Хантер Грейвс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)
Но, как всегда, всему хорошему приходит конец.
Из коридора, как удар топора по тишине, послышался взрывной голос отца:
– Чёрт возьми, долбанные либералы!
Мы с Коулом одновременно перевели взгляды на дверной проём. В этом синхронном движении была почти интимность. Мы оба ощутили, как наша хрупкая связь дрогнула. В наших взглядах, встретившихся на долю секунды, промелькнуло одно и то же чувство. Быстрое, как вспышка, и безмолвное, как вздох.
В проёме показалась мама с каменным лицом. За ней шагал отец, яростно набирая сообщение.
Но всё изменилось в одно мгновение. Как только его взгляд наткнулся на Коула, гневная маска сменилась неестественно радушной улыбкой.
– Сынок! – воскликнул он, шагая вперёд с распростёртыми руками. – Прости старика! Но ты, я вижу, не скучал!
Его взгляд, скользнув по мне, не задержался и на секунду. Всё его внимание было приковано к Коулу. «Сынок». Слово прозвучало фамильярно, грубо – уродливая попытка приближения, которую он никогда не позволял себе с нами.
Коул преобразился мгновенно. Всё человеческое, что было в нём секунду назад, испарилось. На лицо вернулась лёгкая, контролируемая улыбка делового партнёра.
– Джон, – его голос зазвучал бархатно и ровно. – Ничего страшного. Ваша Кейт оказала мне образцовый приём.
Он произнёс это с непринуждённой лёгкостью, вложив в слова нотку почти отеческой похвалы. Отец фыркнул одобрительно и бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд. Удовлетворение – не мной, а тем, что я не подвела.
– А как ты думал? – отец хлопнул себя ладонью по груди. – Моё воспитание!
Коул издал короткий, хриплый смешок – не искренний, а тот, что положен в ответ на браваду. Я видела, как его глаза стали стеклянными. Он играл свою роль. Безупречно.
– Кейт, – отец рявкнул уже в мою сторону, тон снова стал властным. – Давай быстрее, накрывай на стол! Ярость пробуждает аппетит в мужчинах!
Я кивнула, опустив глаза. Механически принялась делать то, что было доведено до автоматизма. Мои движения были точными, выверенными, пустыми.
Отец, хлопнув Коула по плечу, направился к выходу.
– Пойдём, сынок, покурим. Обсудим кое-что на свежем воздухе.
Коул кивнул, бросив на меня последний, быстрый взгляд. В нём не было ничего личного. Только нейтральная вежливость гостя. Затем он развернулся и последовал за отцом.
В кухне осталась мама. Она не помогала. Она инспектировала. Её холодные глаза скользили по каждой вилке, каждому ножу. Воздух вокруг неё был стерильным и тяжёлым.
Затем, не глядя на меня, она произнесла ровным, не терпящим возражений голосом. Голосом главного врача, выносящего вердикт.
– Кейт.
Я замерла с графином в руках.
– Ты разговаривала с Коулом в первый и последний раз.
Её слова повисли в воздухе, не приказом, а приговором.
Но в этот раз что-то внутри дрогнуло – не привычное сжатие, а горькая, тлеющая искра. И слово сорвалось с губ прежде, чем я успела его удержать. Оно прозвучало тихо, но с непривычной твёрдостью.
– Почему?
Мать медленно обернулась, её движение было плавным, как поворот хирургического ланцета. Брови приподнялись ровно настолько, чтобы выразить не раздражение, а холодное недоумение перед внезапным сбоем в работе механизма.
Я продолжила, голос всё ещё дрожал, но в нём уже не было страха. Была выстраданная, почти наглая ясность.
– Мистер Мерсер показался мне… достойным собеседником. Он вёл себя прилично и был искренне интересен. Я не понимаю, что в этом неправильного.
Я сказала это и ощутила странное, головокружительное освобождение. Не потому что надеялась на понимание. А потому что впервые за долгое время слова, которые я произносила, были моими.
Мать не ответила сразу. Её взгляд, холодный и плоский, как лезвие, впился в меня. Она не подняла голос. Она его придавила, превратив в тихое, шипящее лезвие, которое резало воздух точнее любого крика.
– Потому что я так сказала.
В этих пяти словах не было объяснения. Не было логики. Не было ничего, кроме голой, абсолютной власти. Власти, которую не нужно обосновывать. Которая существует, как закон тяготения. И моё «почему» было не вопросом, а дерзкой попыткой оспорить саму гравитацию. Головокружительное освобождение, что секунду назад наполняло грудь, схлопнулось. Не от страха. От более горького чувства – от полного, оглушающего понимания. Я стояла не перед матерью, а перед стержнем, на котором держался весь этот дом, вся моя жизнь. Перед «потому что», у которого не было второй части.
_________________________________________________________________________________
Ужин превратился в странную, выхолощенную пантомиму. Мать сияла ледяной, отрепетированной улыбкой, превратившись из хирурга с ланцетом в изысканную хозяйку салона. Отец был полностью поглощён своими мыслями, его речь была тяжёлой, насыщенной мрачным энтузиазмом, словно он обсуждал не контракты, а священную миссию. Он резал мясо с тем же сосредоточенным видом, с каким, должно быть, изучал карты боевых действий. Я сидела, отведя взгляд в тарелку, но всем существом ощущала напряжённую, почти физическую ауру, исходившую с другого конца стола. Коул. Он откинулся на спинку стула с непринуждённостью хищника в зоопарке – поза была расслабленной, но в каждом мускуле чувствовалась скрытая пружина. Белая рубашка, расстегнутая на одну пуговицу у горла, натягивалась на мощных плечах, когда он брал бокал.
Он почти не ел, медленно вращая вилку в пальцах. Его тяжёлый взгляд скользил между генералом и скатертью, будто он видел не ужин, а расстановку фигур на невидимой карте.
– Коул, – отец продолжал диалог. – Что там в итоге с Мексикой? Операция чистая?
Все замерли. Коул перестал вертеть вилку. Он поднял глаза – в них была абсолютная, ледяная ясность.
– Чистая, Джон. Не о чем беспокоиться.
Отец удовлетворённо промычал, кивнув, будто услышал об удачной поставке бумаги.
– Отлично. Значит, можем двигаться к следующему этапу. Швейцарский счёт ждёт.
– Ждёт, – коротко парировал Коул. Но прежде чем вернуться к отцу, его взгляд задержался на мне. Не ледяное касание, а нечто тёплое, почти одобрительное. Как будто мы делили маленький секрет посреди этого спектакля.
Мать мягко, но властно вернула разговор в безопасное русло, заметив наш безмолвный обмен.
– Кейт, кстати, на этой неделе закрыла сессию без пересдач. Правда, милая?
Я кивнула, но всё моё внимание было приковано к Коулу.
– Да, мам... Мне... закрыли один зачет автоматом, команду освободили в пятницу – у нас соревнования.
Мать поморщилась, отец бросил холодный взгляд. И только глаза Коула блестели.
– Ого, важное событие, Кейт, – его голос прозвучал тепло, перебивая натянутое молчание. – Наверное, вся семья придет поболеть за тебя, да?
Его слова повисли в воздухе, мягкие и колкие одновременно. Мгновенная тишина стала гуще.
Отец медленно поднял глаза, его брови сошлись в тяжёлую складку. По спине побежали мурашки – от жгучего, неловкого стыда. Коул ткнул пальцем в самую болезненную точку. В нашем доме не «болели».
– Ну, Кейт… она же знает, что у нас очень плотный график, – мать натянула стеклянную улыбку. – Мы, конечно, будем мысленно с тобой.
«Мысленно». Кодовое слово для «никогда».
И только Коул не отводил глаз. Его взгляд, тёплый и внимательный, был прикован ко мне. В нём было понимание. Глубокое, обжигающее понимание того, что он только что осветил прожектором пустое место.
– Жаль, – произнёс он тихо, но так, что слова прозвучали громче любого крика. – Я, например, помню, как моя мать, даже с двумя работами, всегда находила час, чтобы посмотреть, как я играю в бейсбол. Даже если я был запасным.
Мать побледнела. Отец перестал жевать.
А я смотрела на него, и в горле стоял ком. Он не просто понял.
Он заступился.
– Мистер Мерсер... – начала мать ледяным тоном, но он мягко поднял руку.
– Прошу прощения, Лидия. Просто услышал о соревнованиях и вспомнил, как это важно – чувствовать поддержку. – Он снова посмотрел на меня, и в его глазах горел живой интерес. – Так ты либеро, да? Защита. Самая ответственная позиция.
Он знал. Он запомнил.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
– Когда соревнования? – спросил он с искренним любопытством.
– В пятницу. В семь, – прошептала я.
Он улыбнулся – широко, по-настоящему.
– Я приду, Кейт.
Он произнес это тихо, но с такой непоколебимой уверенностью, что слова прозвучали как обещание, высеченное в камне.
Затем его взгляд, всё ещё тёплый, медленно скользнул к моим родителям. В нём не было вызова. Была вежливая учтивость, скрывающая стальную волю.
–...Родители ведь не будут против?
Я металась глазами от отца к матери, и боже, я никогда не видела такого выражения лица на их лицах. Он обезоружил.
Мать первой нашла голос. Он прозвучал тонко, как надтреснувший хрусталь.
– Мистер Мерсер, это… совершенно не обязательно. Мы ценим вашу занятость...
– Я не спрашивал, обязательно ли это, Лидия, – мягко, но неумолимо перебил он. – Я спрашивал, не будете ли вы против. Каждое его слово было ударом молотка, вбивающим гвоздь в гроб родительского равноправия. Он ставил их в ловушку.
Отец прокашлялся, его лицо приобрело оттенок вынужденного согласия.
– Ну, Коул, если ты… действительно свободен в пятницу... Мы, конечно, не против.
– Я всегда интересуюсь тем, что имеет потенциал, Джон, – ответил Коул, и его взгляд снова, на секунду дольше, задержался на мне. – А Кейт, как я вижу, полна потенциала. И не только на площадке.
Моя мать чуть не взорвалась от такой наглости, она все пыталась безмолвно достучаться до отца, но ничего не выходило. Это был выигранный раунд.
И я была чертовски восхищена этим.
Он поднялся, его движения были плавными и уверенными.
– Тогда договорились. Пятница, семь. Удачи в подготовке, Кейт.
______________________________________________________________________________
Коул под конец ужина с почтительным, но не лишённым собственного достоинства жестом пожал руку генералу, чей хриплый голос уже гремел в трубке нового звонка, и учтиво склонил голову в сторону матери, погружённой в бесшумное устранение следов трапезы с безупречной скатерти. Следуя неписаному протоколу, я проводила гостя в прихожую, где его куртка висела, как тёмная тень, на вешалке. Мои пальцы, почти не дрожа, сняли её и протянули ему.
Именно тогда, в полумраке холла, под приглушённый гул отцовских разборок и тихий звон фарфора из столовой, он наклонился ко мне. Не нарушая дистанцию, но сокращая её до интимного, почти невидимого зазора, через который просочился его шёпот – низкий, наполненный беззастенчивым, весёлым озорством.
– Можно тебя украсть на пять минут?
Атмосфера вокруг нас словно сгустилась, наполнившись внезапной, запретной возможностью. Это было не предложение, не просьба – это была игривая провокация, щекотка для души, уставшей от церемоний. И эта игривость оказалась удивительно заразительной, пробудив во мне давно забытое, детское чувство тайного сговора. Мельком, краем глаза, я оценила обстановку: отец, увлечённый своим телефонным сражением, был глух ко всему; мать, вытирая бокал, повернулась спиной. Сердце ёкнуло где-то в основании горла, смесь страха и чего-то остро-сладкого, запретного. Прикусив нижнюю губу, я позволила себе крошечную, почти невесомую паузу – и затем кивнула, один раз, быстро, словно боясь, что передумаю.
Ночной воздух за порогом обрушился на нас – не просто холодный, а живой, резкий, обжигающий лёгкие и смывающий с кожи затхлый запах дома, запах притворства и старых правил. Это была не просто шалость, не мимолётный каприз. Это было похищение. Кража нескольких минут из уставленного графиками и ожиданиями мира – для чего? Для тишины? Для слов, которые нельзя было сказать при свете люстры? Каждый вдох, наполненный ароматом мокрой листвы и далёкого дыма, будоражил кровь, вызывая странное, головокружительное брожение где-то глубоко внутри – смесь трепета, неповиновения и той самой, давно утраченной, лёгкости.
– Ну и зануда твой отец.
Слова сорвались с его губ так просто, так небрежно, словно он констатировал погоду. Без намёка на почтительность, без тени дипломатии, которой он только что щеголял за столом. Голая, ничем не прикрытая правда, прозвучавшая с лёгкой, почти дружеской усмешкой в голосе.
Меня это выбило из колеи настолько, что я застыла, уставившись на него широко раскрытыми глазами. А потом… потом это прорвалось. Смех – не тот сдержанный, приличный смешок, который полагается дочери генерала, а настоящий, живой, звонкий смех, который я давно забыла, как издать. Он вырвался наружу, заставив меня судорожно прикрыть рот ладонью, но сдержать его было невозможно. Он лился, покачивая плечами, смешиваясь с парой от дыхания в холодном воздухе.
Я закивала, всё ещё давясь смехом, чувствуя, как слёзы от напряжения и неожиданной разрядки щиплют уголки глаз.
– Боже, – выдохнула я, давясь смехом. – Не ожидала это услышать от владельца ЧВК. Но вы чертовски правы.
Мы стояли перед особняком, и весь тяжёлый мир ужина рассыпался в прах.
Он улыбался, глядя на мою реакцию, и в его глазах было живое удовольствие.
– Владельцы ЧВК тоже люди, Кейт. И у нас бывает аллергия на занудство.
Это было так легко. Слышать такую простую, человеческую иронию.
– Он… не всегда такой, – неуверенно начала я.
– Ага, – протянул он. В этом звуке было больше понимания, чем в тонне моих оправданий.
Он посмотрел на освещённые окна дома, и его лицо стало серьёзным.
– Ты знаешь, Кейт, мир полон людей, которые будут пытаться загнать тебя в рамки своих ожиданий. – Его голос приобрёл оттенок заботы. – Самое сложное – не дать им убедить тебя, что их правила – единственные.
Он сделал паузу, давая словам осесть. Они падали в тишину ночи, как тёплые камни в холодную воду, создавая круги на поверхности моего сознания.
– Интересно... Вы умный, но в отличие от моего отца вы не зануда. Сколько вам лет, если не секрет?
Слова сорвались с губ прежде, чем я успела обдумать их уместность. Мне не хотелось, чтобы этот странный, тёплый пузырь, в котором мы оказались, лопнул. Хотелось продлить этот миг, когда границы между «вами» и «мной», между «гостем» и «хозяйкой» растворились, оставив лишь двух людей, смеющихся в ночи над абсурдом жизни.
Я покачивалась на месте, чувствуя под ногами не твёрдый мрамор порога, а какую-то новую, зыбкую уверенность. Вопрос висел в воздухе, прямой и немножко наивный, как и всё, что происходило в последние полчаса.
Коул не ответил сразу. Он смотрел на меня, и в его глазах, которые секунду назад светились почти отеческим наставлением, промелькнула искра совсем иного, более тёмного и живого интереса.
И тогда раздался его смех. Не тот одобрительный звук, а низкий, хриплый, исходящий из самой глубины груди. Он не просто развеселил – он обнажил. Что-то дикое, не укрощённое светскими манерами, что-то очень старое и очень мужское. Этот звук просквозил тонкую ткань моего свитера, прошёлся по коже, заставив мурашки встать дыбом, будто по команде «смирно». Это была не дрожь страха. Это было что-то другое – электрический разряд, прошедший от макушки до пят, пробуждая каждую клетку.
Он покачал головой, всё ещё улыбаясь той новой, хищной улыбкой, которая преобразила всё его лицо.
– У меня есть татуировки старше тебя, малышка.
О, черт.
Жар хлынул по всему телу. Это было так неправильно, неприлично, опасно. И от этого – в сотни раз интенсивнее.
Я почувствовала себя обнажённой перед его опытом. Пальцы нервно вплелись в прядь у виска.
Из горла вырвался сдавленный, нервный смешок. Я отвела взгляд, но чувствовала его на себе. Тяжёлый, оценивающий, наслаждающийся моей реакцией.
Тогда он, без тени стеснения, сделал шаг вперёд. Его тёплая рука легла мне на плечо. Прикосновение было уверенным, но от него пробежала новая волна жара.
– Детка, я не кусаюсь, не нервничай так, – его голос был полон тёплого юмора. – Вот что…
Он достал из кармана визитку. Тёмная, матовая бумага. Только имя: КОУЛ МЕРСЕР. И один номер.
Он протянул её мне. Бумага была тёплой от его тела.
– В любое время, – сказал он серьёзно. – Вдруг старик будет досаждать. Ну, или просто станет скучно.
Он предлагал не помощь. Он предлагал побег. Линию жизни.
– Не стесняйся, хорошо?
Визитка в моей руке казалась раскалённым угольком. Я закивала быстро, часто, как верная собачонка.
– Ох, да… спасибо большое, мистер Мерсер!
Он покачал головой с терпеливой снисходительностью.
– Коул, – поправил он мягко, но твёрдо. – Просто Коул.
Одно слово стёрло последнюю формальность.
Он сделал паузу, его взгляд скользнул по моему лицу, фиксируя этот миг.
– До пятницы, Кейт. – Он произнёс это как неотвратимый факт. – Я приду.
И добавил, уже поворачиваясь, бросив через плечо:
– Обязательно.
Дверца захлопнулась, и огни фар растворились в ночи.
Я стояла одна на пороге, но внутри всё пылало. Коул. Просто Коул.
Визитка в моей руке стала тёплым талисманом. Я прижала её к груди.
Он придёт. Обязательно.
И пока я шла обратно в дом, навстречу ледяным взглядам, эти два слова грели меня изнутри.
Они были моим щитом.
Моим секретом.
Моим первым, по-настоящему взрослым и по-настоящему опасным выбором.
ГЛАВА 11. ОНА
Коул
«Одержимость – это не болезнь. Это ясность. Только когда весь мир сжимается до одного имени, одной формы, одного желания – ты наконец понимаешь, чего хочешь по-настоящему.»
– Из дневника Коула Мерсера
Я буквально запрыгнул в машину, дверь захлопнулась с глухим, оглушительным ударом, словно я запирал за собой прежний мир, оставшийся за спиной. Ключ в замке зажигания дрожал. Проклятая дрожь шла изнутри, из какого-то глубинного центра. Зазор между металлом, мной и всем остальным вдруг исчез. Я был оголённым нервом.
Кейт.
Её имя выжжено в черепе раскалённой иглой. Не мыслью – физической болью.
Я вдавил газ в пол. «Тахо» рванул с места с визгом шин, сорвавшись с идеальной брусчатки подъездной дороги. Скорость не приносила облегчения. Она лишь сильнее вбивала в меня этот образ. Каждый удар сердца гнал по венам не кровь, а её имя.
Кейт.
Кейт.
Кейт.
Кейт.
Кейт.
Руки на руле были чужими. Правая – та самая, что лежала у неё на плече, – горела. Я сжал руль так, что кожа на костяшках натянулась. Отлично, это боль. Боль – значит я чувствую. Мне казалось, я до сих пор ощущаю под пальцами тонкую ткань её платья, а под ней – хрупкую, но упругую кость. Холодок её кожи, проступивший сквозь материал. Этот контраст – внешняя прохлада и та внутренняя, дикая жизнь, что должна в ней пульсировать.
Она вырезала скальпелем всех из моего сознания. Маргарита, Милена, Блейк, Мария, Стефани, Шарлотта, Эмми, Амелия… Всех этих жалких, треснутых, ненужных кукол. Их лица расплылись, как грязь под дождём. Осталась только она. Чёткая, ясная, как отпечаток на сетчатке после вспышки.
Я ехал по тёмной дороге, но перед глазами стояла не дорога. Её лицо. Не просто красивое – идеальное. Не в том прилизанном, кукольном смысле, как у её сестры. Нет. Идеальное в своей… завершённой недосказанности.
Тёмные волосы. Не просто чёрные. Иссиня-чёрные, как крыло ворона под полярной ночью, такие густые, что, кажется, в них можно утонуть. Они хранили в себе всю тьму мира, всю ту тишину, о которой я мечтал.
И глаза. Боже правый, эти глаза. Глубокие, как колодцы в забытой деревне. В них не было дешёвой наивности. Была искренность, выстраданная, как шрам. И за ней – боль. Не кричащая, не истеричная. Тихая, древняя, въевшаяся в самый фундамент души. Боль, которая не ломает, а закаляет. Которая превращает человека не в жертву, а в… в материал. В самый совершенный материал.
Я почти услышал её голос снова, тихий, ровный, без дрожи: «Мне двадцать лет. Учусь на юрфаке…»
Каждая клетка моего тела отозвалась на эту фразу судорогой желания. Двадцать. Самый расцвет. Тело, отточенное спортом – я видел это в линиях её плеч, в упругости, с которой она держалась. Волейбол. Значит, сильная. Выносливая. Может выдержать.
Мои мысли понеслись вперёд, опережая машину, грязным, лихорадочным потоком.
Её рост. Невысокая. Хрупкая на вид. Но это обман. Я видел бедра, даже скрытые тканью платья. Крепкие, округлые, созданные природой не для бега по полю с мячом, а для одного. Широкий, правильный таз.
Идеальный сосуд.
Она может рожать. И не одного. Много. Целую плеяду сыновей. Моих сыновей. С её выносливостью, с её молчаливой силой, с её тёмными, непроницаемыми глазами – и с моей волей, с моей кровью, с моим наследием.
Я представил это с такой ясностью, что в паху туго и болезненно дернулось. Её живот, округлый, тяжёлый, полный моим семенем. Её грудь, налитая молоком. Она стоила бы на кухне моего дома, у моей плиты, тихая, послушная, её тело отмеченное моими знаками, распухшее от моего плода. И та самая боль в её глазах – она бы нашла наконец свой смысл. Стала бы не просто страданием, а почвой. Плодородной, тёмной почвой, в которую я посеял бы свою династию.
Она была бы не как другие. Она не сломалась бы от первого же перелома. В ней была глубина. Запас прочности. Такая выдержит не просто роды. Выдержит воспитание. Выдержит тот процесс, когда я буду лепить из наших сыновей настоящих мужчин. Она бы молча наблюдала, её нет, не карие, черные глаза впитывали бы каждое моё действие, и в этой тишине было бы понимание. Не рабское – стратегическое. Она бы знала, что является частью чего-то великого. Моей семьи.
Она была бы не просто женой. Не просто матерью. Она была бы монументом. Живым доказательством того, что я, Коул Мерсер, могу найти в этом гнилом мире не просто глину для лепки, а готовый, безупречный шедевр и сделать его краеугольным камнем своей империи.
Я свернул на свою дорогу, ведущую в чащу. Сосны, мои немые стражи, мелькали за окном. Но сегодня они не давали ощущения власти. Они казались просто декорацией. Фоном для той одной, главной картины, что засела в моей голове.
Возбуждение было таким плотным, таким всепоглощающим, что граничило с тошнотой. Это не был просто сексуальный голод. Это была жажда присвоения на молекулярном уровне. Вдохнуть её запах, вписать её ритм дыхания в свой, заставить её клетки делиться под диктовку моих хромосом.
Я представил, как её тёмные волосы растекаются по моим подушкам. Как её бледная кожа контрастирует с серыми шелками моей постели. Как она лежит неподвижно, только грудь поднимается и опускается, а я стою над ней и просто смотрю. Изучаю. Наслаждаюсь фактом её существования. Фактом того, что она теперь здесь. Моя.
А потом… потом процесс. Не насилие – освящение. Превращение её естества в храм для меня. Методично, не спеша, с той же холодной точностью, с какой я собираю и разбираю оружие. Чтобы она не просто приняла меня, а поняла. Чтобы каждая клетка её тела узнала своего хозяина. Чтобы боль в её глазах растворилась, уступив место другому чувству – осознанию своей истинной функции.
Ворота закрылись с тем самым, знакомым щелчком – звуком отрезания. Отрезания меня от мира, мира от меня. Но сегодня этот звук был не финальным аккордом. Он был прелюдией.
Я заглушил двигатель. Тишина, обычно густая и самодовольная, на этот раз не навалилась. Она приникла. Прислушалась. Наполнилась низким, нарастающим гулом – не извне, а из самой глубины моего черепа. Это гудело моё безумие, которое десятилетиями металось в клетке, а теперь, наконец, уткнулось мордой в прутья и увидело её. Идеальную точку приложения. Идеальный выход.
Я не мог пошевелиться. Не мог оторвать спину от кожи сиденья. Руки, ещё секунду назад сжимавшие руль с силой, способной согнуть сталь, вдруг обмякли. Я сидел в темноте салона, в тени своего же бетонного чудовища, и понимал, что первый раз в жизни… я заразился.
Это была не жажда. Не голод. Это было благоговение. Отвратительное, липкое, утробное благоговение.
Я хочу поклоняться ей.
Мысль пронеслась не словом, а всем существом. Меня вывернуло наизнанку. Я, который сам был для себя и богом, и жрецом, и жертвенным алтарём – я хотел пасть ниц. Не перед её личностью. Перед её сущностью. Перед этой совершенной, божественно-больной пустотой, которая ждала, чтобы её заполнили. Мной.
Моя рука – правая, та самая – медленно, как в тягучем кошмаре, соскользнула с руля. Я поднёс её к лицу. Пальцы дрожали. Я видел их в тусклом свете приборной панели: сильные, исчерченные шрамами, пахнущие порохом и чужим потом.
А теперь они пахли ею.
Едва уловимый, холодный, чистый запах. Кожа. Мыло. И что-то под ним… что-то горькое и сладкое одновременно… запах вишни. Запах молодости. Запах не тронутой, но уже готовой плоти.
Я вдохнул. Сначала медленно, пробуя. Потом резко, глубоко, вжимая ладонь и пальцы в нос, в рот, втирая этот запах в кожу лица. Аромат будущего, которое вот-вот станет моим.
– Кейт… – вырвалось из меня хриплым шёпотом. Горло сжалось. – Кейт… что ты со мной сделала…
Фраза была бессмысленной. Она ничего не сделала. Просто стояла. Просто была.
Другая рука, левая, сама, помимо моей воли, поползла вниз. Движения были отрывистыми, нервными, как у вора при свете фонарика. Пальцы нащупали пряжку ремня. Металл был холодным. Я дёрнул. Резко. Ремень со свистом выскользнул из шлевок.
Внизу, в темноте, под тканью дорогих брюк, пульсировала боль. Не просто эрекция. Это была демонстрация силы. Каждая вена налилась кровью, каждая мышца сжалась, требуя выхода, утверждая право собственности ещё до того, как собственность была получена.
Я не мог терпеть. Мысль о том, чтобы войти в дом, подняться в спальню, лечь на ту пустую, стерильную кровать – была невыносима. Это должно было произойти здесь. В этой металлической скорлупе, пропитанной её запахом. Первое жертвоприношение. Первое освящение.
Я расстегнул ширинку. Змейка разошлась с тихим, пошлым звуком. Ткань отпала. И он вывалился наружу – тяжёлый, влажный от предэякулята, тёмный и злой на вид, как дубина. Он жил своей собственной жизнью, подёргиваясь в такт бешеному стуку сердца.
Я не убрал правую руку от лица. Я вжимал её в себя, втирая в поры остатки её прикосновения, её ауры. Левой же, дрожащей, я обхватил себя у основания. Кожа была горячей, почти обжигающей.
И я начал.
Не мастурбацию. Ритуал.
Я водил по головке, болезненно возбужденной медленно, с давлением. Представляя, что это не кожа, а её бедро. Тонкая ткань платья. Потом сама кожа – бледная, гладкая, холодная снаружи и тёплая изнутри. Я слышал в голове её тихий, ровный голос: «Мне двадцать лет». И представлял, как этот голос сорвётся на стон. Не от боли. От осознания. От понимания того, кто теперь является центром её вселенной.
– Моя… – прошипел я в ладонь, пропитанную её запахом. – Моя. Моя. Моя.
Каждое слово было толчком. Рука двигалась быстрее. Грубо, без изысков. Это было не для удовольствия. Это было для метки. Для утверждения. Я покрывал пассажирское сиденье своей липкой, пахнущей медью смазкой, помечая территорию. Её будущее место. Место, где она будет сидеть, пока я буду везти её сюда, домой. Место, которое уже будет знать запах её нового хозяина.
Дыхание стало рваным, хриплым. В глазах поплыли тёмные пятна. Я видел не салон автомобиля. Я видел её.
Её живот, плоский сейчас, но который я сделаю круглым, тяжёлым, полным. Её бёдра, которые будут раздвинуты для меня, всегда, когда я того пожелаю. Храм, построенный из её костей и плоти. И я – единственный прихожанин. Единственный бог.
Спазмы накатили волной, свинцовой и безжалостной. Я вдавил лицо в свою же ладонь, вонзился зубами в мякоть у основания большого пальца, чтобы не закричать. Горло издало дикий, животный звук, заглушённый кожей и плотью.
Это не был оргазм. Это было извержение. Вулкана желания, копившегося всю жизнь и нашедшего, наконец, свой кратер.
Я кончил. Безудержно, обильно, с судорогой, выгибающей спину. Тёплая, липкая жидкость заляпала сиденье, брюки, мою руку. Запах спермы, густой и терпкий, смешался в салоне с её призрачным ароматом, создав новую, чудовищную смесь. Запах обладания. Запах начала.
Я сидел, обмякший, дрожащий мелкой дрожью, как после долгого боя. Воздух был спёртым, сладковато-отвратительным. Свет от луны, пробивающийся через лобовое стекло, падал на белесые брызги на чёрной коже сиденья.
Я медленно отнял руку от лица. На коже остались красные отметины от моих же пальцев и отпечаток зубов. Я посмотрел на свою левую руку, липкую, испачканную. Потом на сиденье.
И тихо, очень тихо рассмеялся. Хриплый, безумный звук, сорвавшийся с губ.
Всё было правильно. Совершенно.
Я не просто захотел её. Я освятил место для неё. Принес первую жертву. Начал строить алтарь.
Я вытер руку о брюки, не глядя. Достал из бардачка упаковку влажных салфеток – на случай, если придётся оттирать кровь. Сегодня они оттирали другую биологическую жидкость. Я методично, с холодной, вернувшейся сосредоточенностью, вытер сиденье. Не дочиста. След должен остаться. Напоминание.
Потом вытер себя.
Я вышел из машины. Ночной воздух ударил в горячее лицо, смывая последние следы лихорадки. Я был спокоен. Решителен.
Теперь мой особняк это не просто дом. Это был ковчег. Ковчег, который скоро примет на борт моё самое ценное приобретение. Мою святыню. Мою Кейт.
Я пошёл к дому, твёрдым шагом. Внутри всё ещё бушевало пламя, но теперь оно было заключено в стальную печь моего намерения.
Всё только начинается. Сначала – наблюдение. Изучение. Потом – планирование. Безупречное, как часовой механизм. И наконец – действие. Тихий, неотвратимый захват.
Она станет моей религией. А я – её пророком, жрецом и единственной реальностью.
И горе тому, кто встанет на нашем пути.
