Текст книги "Его версия дома (СИ)"
Автор книги: Хантер Грейвс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)
Он слегка коснулся моей щеки тыльной стороной пальцев – быстро, почти невесомо, но от этого прикосновения по коже побежали мурашки.
– Так что не сомневайся в себе. Играй дальше. Для меня.
Свисток оповестил об окончании тайм-аута. Коул отошёл, дав мне пространство, но его слова, тёплые и весомые, остались со мной, создавая вокруг невидимый, оберегающий кокон. И даже ледяной взгляд Джессики где-то там, на краю поля, уже не мог пробить эту новую, хрупкую броню уверенности.
Игра не окончена.
ГЛАВА 23. ДРЕССИРОВКА
Коул
«Ты искупаешь не свои грехи, Керт. Ты искупаешь мои. Ты принимаешь на себя грязь, чтобы я мог оставаться чистым в своих намерениях.»
Коул Мерсер
Экран телефона был моим единственным маяком в этом бушующем море идиотского шума, дешёвого фона для быдла, которому непременно нужно кричать, чтобы почувствовать себя живым. Мои пальцы уже летали по стеклу.
Х-01: Братан, че за муть в бутылке?
Внизу, в тени западной трибуны, я знал, Кертис достанет свой телефон. Экран вспыхнул почти сразу.
Х-02: Скоро узнаешь.
Я усмехнулся про себя, оценивая его скрытность. Всегда с этими тайнами, будто мы не делим одну душу на двоих. Самое главное – она доверяет мне.
Х-01: Не сомневаюсь в тебе, Док. Ты гений у нас.
Я уверен, его обычно каменное лицо, смягчилось на долю секунды. Он любил, когда я признаю его заслуги, как верный пёс, которому чешут за ухом, только мой пёс был с дипломом психиатра и мог разобрать чей-то мозг на составляющие за пять минут.
Х-02: Это не гениальность. Это биохимия. И она – живой человек, Коул.
Начинается. Вечное морализаторство, этот его внутренний судья, который вечно шептал ему что-то о совести. Как будто у нас с ним когда-то была на неё скидка. Я ткнул в экран, чувствуя знакомое раздражение, смешанное с братской снисходительностью. Нужно было вернуть его в реальность. Нашу реальность.
Х-01: Блядь, не еби мне мозги, а. Ты такой злой, потому что тебе некуда член сунуть. Спускайся в раздевалку после матча, познакомлю с парой гимнасток.
Я отправил сообщение и позволил себе широкую, неприличную ухмылку. Через грубость я напоминал ему, кто мы есть. Не философы, не спасители. Охотники. И даже если он временно заигрался в доктора, суть от этого не менялась.
Ответ пришёл не сразу. Я видел, как внизу, в тени, светится экран его телефона. Долго светится. Он что-то печатал, стирал, снова печатал. Наконец, уведомление.
Х-02: Фу.
Да он что, блядь, издевается? Я уставился на этот одинокий слог, чувствуя, как привычное раздражение закипает в груди. Всё, хватит. Он слишком забылся в своей роли скромного интеллигента.
Х-01: Пидор.
Х-02: Я просто избирательный.
«Избирательный». Вот как он это называет. Не «я устал», не «мне противно». Как будто выбирает вино к ужину, а не развлечения после бойни.
Это было так на него похоже. Такой выхолощенный, стерильный способ сказать, что мир ему осточертел, но признать это прямо – ниже его достоинства. Он всегда был таким – заворачивал свои червоточины в красивые обёртки из правильных слов. «Избирательный».
Чёрт побери, я обожаю этого психа.
Я мельком всё же наблюдал за игрой. Пусть моя малышка пока развлекается. Скоро всё это закончится. Идеальная мать должна думать о потомстве, а не о волейболе. Сейчас же… сейчас это была прекрасная возможность разглядеть податливость её тела, ту силу воли, что таилась за этим вечно грустным, испуганным взглядом. Скоро она будет счастлива. По-настоящему.
– Арден! Глаза разуй, блять!
Женский рёв, грубый и злой, заставил мои пальцы замереть над клавиатурой. Я медленно поднял голову, нахмурившись.
На площадке, прямо перед сеткой, стояла та самая рыжая – капитан, Джессика Майер. Она была вся в напряжении, как готовая к удару змея, и тыкала пальцем почти в лицо моей Кейт. Та съёжилась, её плечи поднялись к ушам, взгляд уставился в пол. Зрелище было отвратительным. Не потому что её унижали – с этим я разберусь. А потому что это была грязь. Хаос. Неконтролируемая вспышка в моём идеально выстроенном плане.
Я схватил телефон.
Х-01: Я что-то нихуя не понял. Рыжая всегда такая? Кейт рассказывала мне, что она вроде хорошо к ней относится.
Х-02: За всё время впервые вижу её такой.
Значит, Кейт не врала. Просто мир вокруг неё изменился. Я оторвал взгляд от телефона, переведя его на Кейт, а затем – на Джессику. Рыжая отходила, но её спина была жёсткой, кулаки сжаты. В её уходе не было покаяния. Была сдержанная, кипящая ярость. Что, чёрт возьми, произошло с тобой, сука? – пронеслось у меня в голове.
С одной стороны, это хорошо. Меньше подруг – меньше постороннего влияния. Меньше людей, которые могут увести её мысли в сторону. Но с другой... Тот тон. Тот грязный, унизительный палец, тыкавший в воздух перед лицом моей девочки. Этот образ врезался в мозг, как осколок стекла. Я почувствовал не просто раздражение. Я почувствовал холодную, почти обезличенную злость, которую обычно испытываю, когда кто-то портит моё имущество.
Мои пальцы снова задвигались по стеклу.
Х-01: Замечал за ней странное поведение? Не просто же она злится.
Я отправил и пристальнее всмотрелся в нее. Она уже вернулась в игру, но её движения были резкими, угловатыми. Она не просто играла. Она вымещала что-то на мяче. И её взгляд, вместо того чтобы следить за соперником, снова и снова возвращался к Кейт.
Х-02:Наблюдаю. Аффект не соответствует ситуации. Это больше, чем спортивная злость. Похоже на реакцию на внешний триггер. Возможно, она видит изменения в Арден и не может с ними смириться. Чувствует потерю контроля.
Контроль. Вот оно. Ключевое слово. Моя брат-психопат, как всегда, попал в самую точку. Она теряла контроль над своей подопечной. И это сводило её с ума.
Х-01: Понял. Но с этой сукой я лично разберусь.
Х-02: Нет.
У меня дёрнулся глаз. Чего, блядь? Может, у меня галлюцинации?
Х-01: Повтори.
Я не сводил взгляда с телефона, потом переводил его на Кертиса внизу. Он сидел неподвижно, но его поза, обычно расслабленная, теперь казалась неестественно прямой.
Х-02: Ты всё испортишь, если влезешь. Тяжёлый случай. Я сам разберусь.
Сообщение появилось на экране, но что-то в нём было не так. Мои инстинкты, те самые, что не раз вытаскивали меня из-под пуль, зашевелились, будто учуяли металлический привкус крови в воздухе. Он был прав, формально – он доктор, он должен разбираться. Но в этих словах не было его обычной ледяной, профессиональной уверенности.
Код был нарушен. Мой брат начал играть в какую-то свою игру. И я пока не понимал правил.
Я медленно, с расстановкой, набрал ответ. Не угрозу. Констатацию факта. Самый страшный вид обещания.
Х-01: Запомни, братан. Если она хоть раз ткнёт своим грязным пальцем в моё имущество снова, она пополнит мою коллекцию. Не как пациент. Как экспонат.
Я отправил, выключил экран. Игра внизу подходила к концу, свистки, рёв, но всё это уже не имело значения. Корпус телефона нагрелся от моей руки.
Моего члена хватит, чтобы разъебать этой рыжей шлюхе глотку.
* * *
Когда я встречался взглядом с моей девочкой, мое сердце сжималось в странном, почти болезненном спазме. Такие наивные, добрые глаза. Глаза, которые ещё не видели настоящего мира. Я хотел в них утонуть, захлебнуться этой чистотой. Но нельзя. Нельзя пугать её, нельзя спугнуть. Никто, кроме меня, не позаботится о ней как следует.
Матч набирал обороты, и я едва сдерживал себя, чтобы не сорваться с места, не спуститься на паркет и не увести её прочь отсюда. Но эта игра была важна для нее. Я видел, как она сосредоточена, как вкладывается в каждый пас, как её хрупкое тело становится оружием на площадке. Видеть её такой – разгорячённой, быстрой, живой – было особым наслаждением. Настоящим. Может, я и правда позволю ей немного позаниматься волейболом. Пусть укрепляет тело. Для будущего.
Свисток судьи разорвал воздух – последняя решающая партия. Я следил только за ней. За своей маленькой звёздочкой. Как она, забыв обо всех своих страхах, превращалась в щит своей команды. Каждое её движение было грациозным и решительным одновременно. Настоящая женщина. Та, что умеет защищать, что может быть стержнем.
Это зрелище омрачали лишь взгляды – наглые, влажные, похабные взгляды юных мальчишек с трибун, которые глазели не на игру, а на её кремовую кожу, на изгибы её тела в спортивной форме. Белая, горячая ярость подкатила к горлу. Вырежу им глаза позже, – пообещал я себе с ледяной ясностью. Каждому. Это будет уроком.
– Шанс-бол!
Чёрт возьми, провальная атака. Хотя, если рассуждать цинично, поражение её команды открывало определённые перспективы. Я смог бы утешить её, оказаться рядом в момент уязвимости, когда разочарование и усталость сделают её мягче, податливее…
– Кейт!
Мяч описывал в воздухе явно безнадёжную траекторию, направляясь за пределы поля. Но она видела иную реальность. Абсолютно никто не шелохнулся, застыв в ожидании свистка, кроме неё одной.
Она рванула вперёд, набирая бешеную, отчаянную скорость, в то время как мяч, казалось, уже был физически недостижим. Её ноги мелькали, тело напряглось, как тетива. И затем – прыжок.
Она вытянулась в воздухе в одну идеальную, отчаянную линию и на самом пределе, кончиками растянутых пальцев, вышвырнула мяч назад, в самое сердце игры. Это было невероятно. Безумно. И в этой безумной отваге – прекрасна.
Но физика неумолима. Импульс, сообщённый её телу, продолжил нести её вперёд с той же чудовищной скоростью. На группировку, на безопасное падение не осталось ни миллисекунды.
Она кувыркнулась, нелепо и страшно, и всем телом, с глухим, костным стуком, врезалась в неподвижную бетонную стену, окаймлявшую площадку. Звук удара, тяжёлый и окончательный, прокатился по залу, на мгновение заглушив все остальные шумы. И затем она осела на пол, беззвучно и неестественно, превратившись в маленький, безжизненный свёрток на фоне грубой серой поверхности. Девочки из её команды, казалось, не сразу осознали случившееся, увлечённые агонией последнего розыгрыша. Джессика с той же нечеловеческой яростью вколотила решающий мяч в пол – оглушительная победа. Зал взорвался рёвом, смешавшимся с её собственным победным криком. В этом хаосе ликования тело у стены казалось лишь тёмным пятном, забытой деталью.
Я уже подорвался с места, сердце колотилось где-то в горле, готовый снести всё на своём пути. Но тут…
– Всё в порядке!
Её голос. Не тихий, не дрожащий, а звонкий, чёткий, полный неожиданной силы. Голос, которого я от неё никогда не слышал.
И прежде чем растерянные медики с носилками успели добежать, она сама двинулась. Резко, почти отчаянно оттолкнувшись от пола, она вскочила на ноги, слегка пошатнувшись, но удержав равновесие. Она стояла, опираясь ладонью о холодный бетон, грудь быстро вздымалась под спортивной майкой, а по её лицу стекала тонкая струйка крови из рассечённой брови. Но глаза… её глаза не были стеклянными от шока или полными слёз от боли. Они горели. Каким-то диким, лихорадочным, почти торжествующим огнём. Она сделала это. Она спасла мяч. И она встала.
Её взгляд метнулся по залу, будто искал кого-то, и на миг – всего на миг – остановился на мне. В её взгляде не было страха или мольбы. Было что-то иное. Вызов? Отчёт? Видел?
А потом она повернулась и, слегка прихрамывая, но с невероятно прямой спиной, пошла к своим ликующим подругам, сливаясь с общей волной победы.
Я замер на ступеньке, одна рука всё ещё вцепившись в поручень, и почувствовал, как бешено колотящееся сердце медленно, болезненно опускается обратно в грудь. Ужас отступал, оставляя после себя странную, щемящую пустоту, смешанную с чем-то вроде… восхищения. И новой, более острой и безотлагательной яростью. Она не сломалась. Она встала. Моя хрупкая, трепетная девочка оказалась крепче, чем я думал.
И теперь мне нужно было ее утешать. Мне нужно было переписать все планы. Потому что только что она показала мне не только свою уязвимость, но и свою силу. И эта сила делала её в тысячу раз ценнее. И в тысячу раз опаснее, если её не возглавить, не направить в нужное русло.
Я уже ждал её внизу, у выхода со спортивного ядра, когда она вырвалась из круга подруг. Она бежала ко мне, не обращая внимания на хромоту, с лицом, сияющим от восторга и боли, смешанных воедино.
– Ты видел?! Видел?! – её голос сорвался на визгливый, счастливый смех, а зрачки были расширены не только от адреналина, но и от какого-то дикого, первобытного торжества.
Она обняла меня первой, вцепившись с силой, которой я от неё не ожидал. Её тело, горячее и влажное от пота, дрожало от переизбытка чувств. Я обнял её в ответ, крепко, почти болезненно, проводя носом по её потной шее, вдыхая запах соли, крови и этой её невероятной, живой победы. Первобытный инстинкт ударил в виски тяжёлым молотом – я хотел сжать её так, чтобы наши кости хрустели, хотел затащить в самое тёмное место и заполнить собой всё это ликующее, хрупкое тело, накормить каждую её дырку своей спермой, чтобы она навсегда запомнила, кому принадлежит её триумф.
– Солнышко, – прошептал я ей в волосы, голос мой был хриплым от сдержанной ярости и чего-то ещё, более тёмного. – Я уже собрался разнести весь этот чёртов зал вдребезги, когда ты упала. Но ты… ты встала. Это было нечто.
Я отодвинул её на расстояние вытянутой руки, держа за плечи, и внимательно, почти клинически, осмотрел её лицо. Рассечённая бровь, ссадина на щеке, взгляд, полный звёзд.
– Ты вся в крови, малышка. И все еще невероятно красива. Пойдём, я отвезу тебя. Ты заслужила самый лучший уход.
Кейт закивала, слизывая с губ капельку крови, смешанную с потом, и это простое движение казалось мне откровенно эротичным. Она была такой... заряженной. Наэлектризованной жизнью, которая била из неё ключом, смывая все её привычные страхи и тревоги.
– Да, да, – торопливо согласилась она, её глаза бегали, не в силах сосредоточиться на чём-то одном. – Только я переоденусь! Я быстро!
Я всунул ей в руки бутылку с водой, она взяла её, не глядя, и сделала несколько длинных, жадных глотков, не переставая болтать, слова вылетали из неё пулемётной очередью.
– У меня... у меня внутри будто что-то зажглось! – выдохнула она, и её голос дрожал от переизбытка чувств. – Я будто на каком-то допинге! Я чувствую всё так... так остро! Каждый мускул, каждый удар сердца! И этот шум... и боль... она такая... настоящая! Я ничего подобного никогда не чувствовала!
Она снова посмотрела на меня, и в её расширенных зрачках я увидел не просто возбуждение. Я увидел прорыв. Тот самый, о котором говорил Кертис.
Я был здесь, я видел её триумф. Я был частью этого кайфа.
Идеально. Даже лучше, чем я планировал.
– Я знаю, что ты чувствуешь, – сказал я тихо, проводя большим пальцем по непоражённой щеке, стирая следы пыли и пота. – Это и есть настоящая жизнь, солнышко. Не та, что прячется в таблетках и страхах. А эта. Громкая, болезненная, прекрасная. И она теперь твоя.
Я видел, как мои слова падают на благодатную почву. Она слушала, заворожённая, ловя каждое слово как обещание.
– А теперь иди, переодевайся, – мягко, но неоспоримо подтолкнул я её в сторону раздевалки. – Я буду ждать тебя у машины. Мы отпразднуем эту победу как следует. Только мы двое.
Она кивнула, ещё раз сияюще улыбнулась мне и, прихрамывая, но с невероятной лёгкостью в движениях, рванула в раздевалку, унося с собой это сияние и этот дикий, неукрощённый огонь.
Я проводил её взглядом, и улыбка медленно сползла с моего лица. Эйфория пройдёт. На смену ей придёт опустошение, усталость, боль. И когда она придёт, именно я буду рядом. Чтобы подобрать её на самом дне. Чтобы снова стать её якорем. Единственным, кто понимает эту грань между болью и экстазом.
Я отошёл в тень за колонной, где к стене, скрестив руки, прислонился Кертис. Я оглядел его с ног до головы. Непривычно было видеть его не в камуфляже или строгом костюме, а в этих тёмных штанах и простой футболке. Гражданка сидела на нём как-то чужеродно, подчёркивая его отстранённость от всего этого шумного, мирного мира.
– Тебе идёт, – процедил я, останавливаясь перед ним. – Выглядишь как тот самый профессор из сериалов для девочек-фетишисток. Знаешь, холодный, неприступный, со шрамом и тайной в глазах.
Он даже не шевельнулся. Только его взгляд, тяжёлый и усталый, скользнул по мне.
– Да пошёл ты, – ответил он тихо, беззлобно. Но внутри у меня что-то ёкнуло.
Это было не наше обычное братское бурчание. Это было что-то другое.
Я сделал шаг ближе, сократив дистанцию до угрожающей. Воздух между нами стал густым, как перед грозой.
– Что за хуйня с тобой происходит, Керт? – спросил я уже без тени насмешки, голос низкий, на грани рыка.
Он медленно поднял на меня глаза. В них не было привычной вины или скрытой ярости. Была только та самая, гнетущая, всепоглощающая усталость, и что-то ещё – горькое, окончательное решение.
– Коул, всё, – произнёс он, и каждое слово падало, как камень. – Давай заканчивать. Я устал от этой... грязи. Я бы лучше вновь с автоматом по пустыне бегал, чем продолжал этот цирк. С больными девочками, с их сломанными головами, с твоими... экспериментами.
Он оттолкнулся от стены, выпрямившись во весь свой немалый рост, и теперь смотрел на меня не как подчинённый, а почти как равный. В его позе читался вызов. Не активный, а пассивный. Вызов отчаяния.
– С Арден покончено, ты получил, что хотел. Завтра утром – последний сеанс. Формальность. И всё. Я выхожу из игры, Коул. Можешь искать нового психа для своих грязных дел.
Тишина, повисшая после его слов, была громче любого взрыва. Я смотрел на него, на своего брата, на единственного человека, которого когда-либо считал близким, и чувствовал, как подступает не ярость, а нечто более холодное и страшное. Предательство. Но не его. Моё. Предательство моей веры в то, что мы – одно целое. Что его долг передо мной сильнее всего.
Я сделал шаг вперёд, входя в его личное пространство, и положил ладонь на его плечо – то самое, из которого когда-то, под свист пуль и вонь пороха, выковыривал шальную пулю ложкой, потому что инструментов не было. Я сжал. Несильно, но так, чтобы он почувствовал вес и давление.
– Керт, – сказал я, и мой голос стал тихим, проникновенным, лишённым всякой издёвки. – Совсем немного осталось. Ты же понимаешь, мы создаём будущее. Мы создаём поколение, которое будет жить и процветать. Не в этом дерьме, не в хаосе, а в порядке. В нашем порядке. Они будут чистыми. Сильными. Нашими.
Он сжал зубы, резко выдохнув через нос, но не отстранился. Терпел. Как всегда. Я наклонился ещё ближе, так что наше дыхание смешалось в узком пространстве между нами.
– Керт, Керт, – повторил я, почти шёпотом, заставляя его встретиться со мной взглядом. – Посмотри на меня. Афган. Афган помнишь? Ту дыру, где небо было цвета пепла, а земля воняла смертью и пылью? Помнишь, как ты лежал в той глинобитной халупе, истекая кровью, а я сидел над тобой с этой чёртовой ложкой? Ты смотрел на меня тогда такими же глазами. Глазами, в которых не было надежды. Только пустота. И я сказал тебе тогда. Я сказал: «Не сдавайся, братан. Мы отсюда выберемся. И построим что-то своё. Что-то стоящее».
Я видел, как в его глазах, стальных и уставших, что-то дрогнуло. Не согласие. Боль. Боль от вскрытой старой раны, которая, казалось, никогда не заживёт до конца.
– Мы вырвались, Керт, – продолжал я, не ослабляя хватку на его плече, словно пытаясь через прикосновение передать свою уверенность. – Мы выжили. И теперь мы строим. Это наша миссия. Наше искупление за всё то дерьмо, что мы видели и делали. Ты не можешь сойти с дистанции сейчас. Не тогда, когда мы так близко. Эта девочка… она часть плана. Нашего плана. Ты сам её готовил.
Он медленно, очень медленно, поднял свою руку и накрыл ею мою, лежащую на его плече. Его пальцы были холодными.
– Это не искупление, Коул, – его голос звучал глухо, как эхо из той самой афганской дыры, но в нём появилась трещина, тонкая и опасная. – Это блять война! Война! П-против детей! Против тех, кто даже не понимает…
Я не дал ему договорить.
Мои руки – быстрые, не оставляющие выбора – впились в его лицо. Ладони плотно обхватили его скулы, пальцы врезались в кожу у висков, за уши, фиксируя, заставляя смотреть только на меня. Я притянул его голову к себе, резко, до хруста в собственной шее, и прижался лбом к его лбу. Наши взгляды слились в упор, сантиметр за сантиметром. Я видел, как его зрачки, расширенные от шока, сужаются, как у зверя в капкане. Видел, как под моими пальцами дергается мускул на щеке, поросший щетиной. Видел ту самую, глубоко запрятанную трещину в его броне, из которой сочилась паника.
– Вспомни, – прошипел я, и мой голос стал низким, густым, как смола, липнущей к сознанию. Мое дыхание, горячее и влажное, било ему в лицо. – Вспомни не пустыню. Вспомни звук. Тот грохот, после которого наступила тишина. И потом – крик. Не взрослого мужчины. Тоненький, пронзительный, как стекло. Помнишь?
Я чувствовал, как всё его тело напряглось до предела, как будто по нему пропустили ток. Его глаза замерли, в них поплыли тени.
– Ты тогда сказал мне: «Коул, он же ребёнок». А я тебе ответил: «Здесь нет детей. Здесь есть угроза. И ты, медик, будешь смотреть, как я её устраняю. Чтобы ты навсегда запомнил, что такое настоящая война. Чтобы твоя жалость сгорела дотла».
Я придвинулся ещё ближе, почти стирая границу между нами.
– И ты смотрел. Смотрел, как я делаю это. И ты выжил. Потому что я этого захотел. Потому что я увидел в тебе не слабака, а инструмент. Самый совершенный, какой только может быть – инструмент со своей болью, со своей совестью, которой можно управлять. Ты искупаешь не свои грехи, Керт. Ты искупаешь мои. Ты принимаешь на себя грязь, чтобы я мог оставаться чистым в своих намерениях. Чтобы я мог строить. Это твоя священная миссия. Единственный смысл твоего второго шанса. Ты думаешь, тебе дали жизнь, чтобы ты щемился из-за какой-то девочки в спортивных шортах? Нет. Тебе дали жизнь, чтобы ты обеспечивал будущее. Будущее, где таких случайных детей не будет. Будущее, где будут только желанные. Тщательно отобранные.
Слёзы – не от жалости, а от непереносимого внутреннего давления – выступили у него в уголках глаз, но не скатились. Он не мог даже моргнуть. Он был заперт в клетке моего взгляда, моего прикосновения, моих слов.
– И эта девочка, Кейт… она не жертва. Она – избранная. А ты – её проводник в новый мир. Ты дашь ей то, чего у неё никогда не было: цель, порядок, отца её детей. А потом… потом ты сможешь отдохнуть. Я обещаю. Но не сейчас. Сейчас ты сделаешь для неё последний, самый важный сеанс. И ты сделаешь его безупречно. Потому что ты мой брат. Потому что ты должен. Потому что без этого весь тот ужас, что ты видел, вся та кровь на твоих руках… всё это не имело никакого смысла. И твоя жизнь – тоже.
Я медленно, очень медленно, ослабил хватку, но не отпустил его лицо. Мои большие пальцы провели по его мокрым от слёз вискам с почти нежным, противоестественным жестом.
– Ты со мной, братан? – спросил я тихо, уже без шипения, но с той же неумолимой силой. – Или тебе нужно ещё раз всё вспомнить, с самого начала?
Он не ответил. Он просто стоял, дыша часто и прерывисто, глядя сквозь меня в какую-то свою внутреннюю пустоту. Но его поза, его молчание – это уже была капитуляция. Медленная, мучительная, но капитуляция.
Моя улыбка, широкая и довольная, снова расползлась по лицу. Ничего, ничего страшного. Я выжгу из него эту ересь, эту временную слабость. Я сделаю его таким же твёрдым и послушным, как и прежде. Нужно просто найти правильную точку давления. Правильную… уязвимость. Моя рука уже потянулась, чтобы похлопать его по плечу в знакомом, братском жесте, который теперь означал бы победу и возвращение контроля.
– МИСТЕР РИЧАРДСОН!
Голос. Громкий, звонкий, без тени сомнения или страха. Он прорезал гулкую тишину нашего угла, как нож. Я замер, рука зависла в воздухе, и медленно, очень медленно, повернул голову.
Рыжая проблема.
Она даже не успела сделать и пары шагов в нашу сторону, как Кертис взорвался движением. Это не был его обычный, сдержанный уход. Это был резкий, почти инстинктивный порыв. Он шагнул вперёд, перекрывая мне обзор, и его рука – большая, с чёткими сухожилиями – схватила Джессику за локоть, с такой силой, что даже она, крепкая и спортивная, дёрнулась от неожиданности.
– Идём, – прозвучало из его уст. Одно слово. Голос был низким, сдавленным, но в нём слышалась не привычная холодная команда, а что-то другое. Срочность. Почти паника.
Он не стал ждать её ответа, не стал объяснять. Он просто развернулся и потащил её за собой, уводя прочь от меня, в противоположный конец пустого теперь коридора. Его спина, прямая и напряжённая, была обращена ко мне, как щит.
Джессика на мгновение потеряла дар речи, её лицо выражало чистейшее изумление, смешанное с нарастающим гневом. Она попыталась вырвать руку, но его хватка была железной.
– Эй, что вы… – начала она, но он её не слушал. Он просто вёл её, почти бежал, будто уносил от пожара, от эпицентра взрыва. От меня.
Я остался стоять на месте, наблюдая, как они удаляются. Моя улыбка не исчезла. Она лишь застыла, став холодной и неподвижной, как маска. Рука, которую я протянул, чтобы похлопать брата по плечу, медленно опустилась вдоль тела, пальцы непроизвольно сжались в кулак.
О, мой дорогой брат.
– Коул?
Голос сзади был мягким, чуть вопрошающим. Мгновенно, без малейшего усилия, маска растаяла, сменившись тёплой, обволакивающей улыбкой. Я развернулся.
Кейт стояла в нескольких шагах, переодетая в простые джинсы и свитер, волосы ещё влажные от душа. На её лице сияли следы недавнего триумфа и усталости, а на брови краснела аккуратная полоска пластыря. Она смотрела на меня с таким безграничным, наивным доверием, что внутри что-то сладко и болезненно сжалось.
– Солнышко моё, – мой голос стал низким, бархатным, полным обожания. Я закрыл расстояние между нами в два шага и мягко, но властно положил ладонь ей на поясницу, чувствуя под тонкой тканью тепло её тела и упругость мышц. – Я уже начал скучать. Всё в порядке?
Она кивнула, и её взгляд на мигу скользнул за мою спину, в пустоту коридора, где только что скрылись Кертис и Джессика. Но я лёгким движением руки повернул её к выходу, отсекая ненужные вопросы, направляя её внимание только на себя.
– Тогда поехали. Твой личный праздник ждёт.
Я провёл её к выходу, и моя рука на её спине была не просто жестом. Это была печать. Напоминание. Граница между её новым миром, где есть только я и её боль, смешанная с восторгом, и тем старым, где рыжие капитаны и братья со сломанной волей пытались играть в свои жалкие игры.
Начинается первый акт.
