Текст книги "Его версия дома (СИ)"
Автор книги: Хантер Грейвс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)
ГЛАВА 28. ПОСЛЕДНИЙ АКТ
Кейт
"– Она стала соучастницей. Не только его лжи, но и её системы. И проиграла единственную битву, которую стоило выигрывать – битву за саму себя."
– Кертис Ричардсон
Я улыбаюсь. Сама по себе, по-дурацки, растягивая губы в счастливой гримасе, глядя в окно. Даже это свинцово-серое раннее утро не бесит. Солнце только-только пытается пробиться сквозь осеннюю дымку, а я уже стою на кухне, наслаждаясь непривычной, тёплой атмосферой в своём собственном доме. Не доме-музее, не доме-клинике. В своём. Пусть даже уголке, где сейчас пахнет не полынью и антисептиком, а мокрым асфальтом за окном и чем-то… мирным.
Чайник на плите медленно закипает, его ровное, нарастающее шипение – единственный звук. Я аккуратно сыплю в заварочный чайник щепотку зелёного чая, подаренного Коулом. «Для ясности ума и спокойствия сердца», – сказал он тогда, вручая его. Не «для лечения», не «чтобы не нервничала». Для ясности. Для спокойствия. Каждое его движение, каждое слово той ночи… всё было пропитано не той грубой силой, которую я боялась, а какой-то ошеломляющей, щемящей нежностью.
Я проснулась в его объятиях первой.
Не от кошмара, не от привычного леденящего ужаса. От непривычного покоя внутри. Я лежала, прижавшись щекой к его груди, слушая ровный, мощный стук его сердца сквозь ткань рубашки. Он спал. Его лицо, обычно собранное в жёсткую, контролируемую маску, было расслабленным. Морщины у глаз разгладились. Он казался… молодым. И беззащитным. Таким, каким, наверное, не был с детства. Меня переполнила волна нежности, острая и внезапная. Я осторожно, боясь разбудить, приподнялась и легонько, губами, коснулась его щеки, чуть выше бледной линии шрама. Кожа была тёплой, немного шершавой.
Он вздрогнул во сне, и в следующее мгновение его тело напряглось. Голубые глаза распахнулись, в них не было сонной мути – только мгновенная, животная готовность к атаке. Он отшатнулся от меня так резко, что чуть не свалился с кровати.
– Чёрт! – его голос был хриплым от сна, но в нём звенела паника, которая испугала меня больше, чем любая его ярость. Он смотрел на меня, будто видел в первый раз, а потом провёл ладонью по лицу, смахивая остатки сна и то самое, нежное выражение. – Кейт… Боже, прости. Я старый козёл, влез в постель к девчонке… Ты в порядке? Я не… ничего такого не делал?
Он выглядел не просто смущённым. Он выглядел напуганным. Испуганным своей слабостью, этой близостью. И вид этого могущественного, опасного мужчины, вдруг ставшего растерянным, вызвал во мне не страх, а странное, горькое умиление. Я просто… похихикала. Сначала тихо, а потом громче, не в силах сдержать этот смешок, который вырвался из самой глубины, где спало что-то давно забытое.
– Всё в порядке, Коул, – выдохнула я, улыбаясь. – Я выспалась. Впервые за… кажется, сто лет.
Это была правда. Это был первый раз за четырнадцать лет, когда я проснулась не с ощущением, что меня всю ночь преследовали по тёмным коридорам, а отдохнувшей. Тело было лёгким, в голове – не привычный туман тревоги, а ясная, почти звонкая пустота. Конечно, сны были. Обрывки. Тёмная фигура мужчины, ведущего меня куда-то… в белое, ярко освещённое помещение? Напоминало кабинет врача. Но это было так смутно. Когда я, ещё лёжа рядом с ним, пробормотала об этом, он только крепче обнял меня, его губы коснулись моих волос.
– Просто дурной сон, малышка, – прошептал он, и его голос снова стал тем бархатным утешением, которое растворяло все страхи. – Отголоски старого стресса. Ничего страшного. Я здесь.
И он был здесь. И его объятия были сильнее любого кошмара.
Тогда я призналась самой себе. Я… влюбилась.
Не просто почувствовала влечение за долгое время. Это было не то. Влечение было простым, почти примитивным ответом на его силу. Это было что-то вроде головокружения на краю пропасти. Но то, что случилось сейчас, когда он спал беззащитный, когда он испугался своей собственной нежности… Это перевернуло всё.
Я влюбилась.
Безумно, безрассудно, с тем самым подростковым неистовством, которую я в себе давно подавила. В мужчину старше себя на двадцать лет. В солдата. Владельца частной армии. В того, на чьих руках, я не сомневалась, была не просто кровь – целые реки её, омывавшие континенты, о которых я даже не слышала.
Я знала это. Чувствовала это каждой клеткой – ту холодную, металлическую тяжесть, что лежала в основе его тепла. Это не была слепая влюблённость. Это было осознанное падение. Я смотрела на его шрам, на его грубые, иссечённые мелкими шрамами руки, на тень в его глазах, когда он думал, что я не вижу, – и я любила всё это. Любила ту тьму, что он носил в себе, потому что она была частью его. И потому что, глядя в эту тьму, я больше не боялась своей собственной.
Он создал для меня мир, где моя тревога была не болезнью, а особенностью. Где моё одиночество было не слабостью, а силой. Он видел не диагноз, а человека. И в ответ я видела в нём не монстра, а… Коула. Запутавшегося, уставшего, безумно одинокого мужчину, который нашёл в моих глазах то, чего, наверное, искал всю жизнь: не страх, не расчёт, а простое, безоговорочное принятие.
Это была любовь-болезнь. Любовь-пропасть. Но черт возьми, она была моей. Первой по-настоящему взрослой и по-настоящему безрассудной вещью в моей жизни. И от этого осознания всё внутри зазвенело, как натянутая струна, готовая сорваться в дикую, неконтролируемую мелодию.
Я налила заваренный чай в чашку. Аромат поднялся лёгким, травянистым облаком. «Для ясности ума».
Я сделала глоток. Тёплая, чуть горьковатая жидкость разлилась по телу, завершая картину этого нового, странного, бесконечно ценного утра. Но теперь этот покой был другим. Он был наэлектризованным. В нём пульсировало это новое знание, эта новая, страшная и прекрасная правда о себе самой.
Дверь на кухню скрипнула.
В дверном проёме стояла мать. Она была уже одета – строгий костюм, волосы убраны в безупречную шишку. Но под глазами лежали густые, синеватые тени, а в пальцах, сжимавших косяк, читалось такое нечеловеческое напряжение, что моя улыбка замерла и медленно сползла с лица. Свет внутри меня не погас – он сжался в маленькую, горячую точку где-то за грудиной.
Она не вошла. Она замерла на пороге, как страж. Её взгляд – холодный, сканирующий, лишённый всякой человеческой теплоты – прошёлся по мне, по чашке в моих руках, по моему лицу, задерживаясь на моих губах, на моих глазах, ища… что? Следы болезни? Безумия? Греха?
– Кейт, – произнесла она. Я встретила её взгляд. Не опустила глаза. Впервые, наверное, в жизни.
– Мама, – ответила я. И мой голос прозвучал не так, как всегда. Не виновато, не робко. Он прозвучал… ровно.
Она шагнула вперёд, и звук её каблуков по кафельному полу отдался резкими, отрывистыми ударами. Я не отступила. Я была спокойна. Не та искусственная, натянутая собранность, которую я изображала раньше. А настоящее, глубинное спокойствие, идущее из той самой горячей точки внутри. Из знания, что я любима.
– Как соревнования? – её вопрос прозвучал в пространство между нами, плоский и лишённый интонации.
– Отлично, – ответила я, и голос мой сохранил ту же ровную, почти лёгкую ноту. – Мы выиграли. Я спасла последний…
– Что с тобой произошло? – её голос врезался в середину моего предложения, не как крик, а как резкий, хирургический надрез. Он оборвал слова, оставив в воздухе ощущение внезапной, зловещей тишины.
Мать стояла, выпрямившись до предела. Она была не просто холодной. Она была натянутой, как струна перед разрывом. Побледневшая кожа, тонкая белая линия сжатых губ, расширенные зрачки – в ней читалась не злость, а что-то гораздо более пугающее: живой, неподдельный ужас, тщательно спрятанный под маской контроля.
Я медленно поставила чашку на стол. Звон фарфора прозвучал необычайно громко.
– Что ты имеешь в виду? – Я смотрела прямо на неё, и в моём взгляде не было ни вызова, ни страха. Было лишь спокойное, почти отстранённое любопытство. Как будто она говорила на языке, который я перестала понимать. – Всё было прекрасно.
– Не прикидывайся, нахалка! – её голос сорвался не на крик, а на сдавленный, хриплый визг, который разорвал утреннюю тишину, как ткань.
Что-то во мне, что-то долго спавшее, сломалось.
– Да что ты случилось?! – мой собственный голос вырвался из горла, громче, резче, чем я когда-либо позволяла себе. Я не кричала. Я выплеснула. Всю ту горячую точку, что горела внутри, всю эту новую, кипящую силу.
Она подошла ко мне так близко, что я почувствовала запах её дорогих духов, смешанный с горьким запахом кофе и бессонной ночи.
– Я забочусь о тебе! – её голос был уже не визгом, а сдавленным, надтреснутым криком, полным такой боли, что я инстинктивно отпрянула. – Я все свои силы вкладываю в тебя! Чтобы ты жила как нормальный человек! Врачи, лекарства, лучшие клиники... А ты…
Её глаза, огромные и влажные от невыплаканных слёз, впились в мои.
– Ты вчера чуть не убилась на своём идиотском волейболе, ты не позвонила мне, ничего не сказала. Вместо этого ты каталась с этим... выродком?! – последнее слово она выплюнула с таким отвращением, что её дыхание обожгло мне лицо. – А я что? Я сидела и ждала! Пока он... он мне прислал справку из «Норд»! Официальную бумагу, Кейт! С диагнозом, с подписями! Ты всю ночь была в больнице, и я узнаю это от него?!
Она тряхнула меня, будто пытаясь встряхнуть и выбить правду.
– Ты что, совсем спятила? Или он тебя... что, накачал чем-то? Скажи! Скажи мне правду!
Вся моя новая, хрупкая уверенность начала трещать, как тонкий лёд под ногами. Впервые за долгие годы я видела не хирурга, не ледяную статую, а просто женщину. И это зрелище было в тысячу раз страшнее её гнева.
Но ясность, которая пришла следом, была ледяной и беспощадной.
Какая больница? Коул ведь сказал...
Оу.
Я поняла.
Я медленно, очень медленно, высвободила своё плечо из её хватки и отступила на шаг. Что мне теперь сказать? Признаться, что мать права, а я не помню? Играть в беспамятство? Или… или попробовать встроиться в его гениальную, удушающую ложь?
Слова вырвались первее, чем я успела их обдумать. Они потекли сами, плавно и убедительно, как будто кто-то другой говорил моим голосом.
– Прости, мам… – мой голос стал тихим, виноватым, детским. Я опустила глаза, будто в стыде. – Да… я была в больнице. Там…
Я сделала паузу, давая ей представить самое страшное: яркий свет, капельницы, запах антисептика.
– Коул же был на соревнованиях, – продолжила я, поднимая на неё взгляд, в котором старалась смешать растерянность и благодарность. – Он видел, как я… ударилась головой после одного падения. Наверное, потеряла сознание на секунду. Он сразу же отвёз меня в клинику. Был рядом всю ночь. А утром… привёз сюда. Он такой… заботливый. Боялся тебя напугать.
Я произнесла это с лёгкой, наивной улыбкой, как будто рассказывала о милом поступке. «Ничего такого не было». Ключевая фраза. Я давала ей то, чего она отчаянно хотела: отрицание самого страшного.
Я видела, как по её лицу проходит волна облегчения. Оно не стало мягче. Но трещина паники в глазах начала затягиваться ледяной плёнкой контроля. Она снова могла всё объяснить, классифицировать, положить в нужную папку: «Черепно-мозговая травма, лёгкое сотрясение, помощь со стороны друга семьи».
– Ударилась головой, – повторила она медленно, уже анализируя. Её взгляд снова стал оценивающим, профессиональным.
Она молчала несколько секунд, её грудь тяжело вздымалась.
– Раздевайся.
– Что?
– Раздевайся, Кейт!
И она не стала ждать. Её руки, холодные и сильные, впились в край моего свитера. Резким, профессиональным движением она потянула ткань вверх. Это не было насилием в привычном смысле. Это был осмотр.
– Мама, остановись! – я попыталась вывернуться, отшатнуться, но она была быстрее. Свитер соскользнул с меня, оголив плечи, спортивный топ. Воздух кухни ударил по коже мурашками.
На её глазах выступили слёзы. Не от жалости. От какого-то бешеного, сконцентрированного отчаяния. Она продолжала раздевать меня, её движения стали лихорадочными, неточными. Под свитером ничего не было. Только кожа, мурашки и стыд, жгучий, как ожог. Она стала щупать мои рёбра, живот, спину, поворачивая меня, как манекен.
– Молчи, – прошипела она, когда я попыталась что-то сказать. Её голос дрожал. – Молчи! МОЛЧИ!
Какое унижение.
Затем её пальцы нашли застёжку моих джинсов. Она не глядя на моё лицо, одним резким движением стянула их до колен. Холодный воздух обжёг бёдра. Я зажмурилась, чувствуя, как по щекам катятся горячие, беззвучные слёзы.
Её пальцы нажали на внешнюю сторону бедра, где синяк от вчерашнего падения на площадке действительно проступил лиловым пятном.
– Гематома, – констатировала она голосом, в котором не было ни капли материнской заботы. Но она, кажется, не была удовлетворена. Её взгляд скользил ниже, ища другое. Что-то, чего не было. Его следы.
Она выпрямилась, и я, дрожа, стала поспешно натягивать джинсы, застёгивать свитер. Стыд был таким густым, что им можно было подавиться, но под ним, как лава под коркой остывшего пепла, начала подниматься волна другого, более яростного чувства.
Обида.
– Завтра в восемь в моей клинике, – её голос снова стал гладким, как будто ничего не случилось. – И никакого волейбола, Кейт. Твой врач и так уменьшил дозу таблеток, а ты вообще не учишься себя контролировать.
Отнять то, что единственное делало меня живой? Тот самый спорт, где я была не больной, не проблемной, а сильной, нужной, частью команды? Ту последнюю опору, которую не смогла сломать даже она?
– Нет.
Я решила повторить, чувствуя, как где-то внутри, в самой глубине, всплывают и складываются в броню его слова: «Ты взрослая девочка, Кейт.»
– Ты не имеешь права больше мне что-то запрещать, – мой голос стал чётче, громче. Он больше не дрожал. В нём зазвенела та самая сталь, которую я раньше боялась в себе найти. – Мне двадцать лет. Я учусь в университете. Так что нет. Я сама могу решать, что мне делать и что для меня будет лучше.
Я стояла перед ней, выпрямив спину, с подбородком, поднятым в вызове. Вся кухня замерла в ожидании ответа. Но ответа не послышалось. Не было крика, не было новых аргументов.
Был только звук.
Звонкая, оглушительная пощечина.
Её ладонь со всей силы врезалась мне в щеку. Голова дёрнулась в сторону, в ушах зазвенело, мир на секунду поплыл. По щеке разлилось пылающее онемение, а затем – острая, жгучая боль. Что-то тёплое и солоноватое заструилось по губе.
Я смотрела на свою окровавленную ладонь, потом подняла глаза на неё. Она стояла, тоже глядя на свою руку, будто не веря, что это она сделала. На её лице не было торжества. Только пустота.
Я не заплакала. Не закричала. Просто покачала головой, и слова вышли тихими, полными невероятной, леденящей жалости – к ней, к себе, ко всему этому кошмару.
– Ты неблагодарная, Кейт. Ты с детства была такой.
Её монолог прервал резкий звук открывающейся двери в прихожей. Шаги – тяжёлые, быстрые. Отец, уже в кителе и фуражке, спускался вниз, на ходу застёгивая пуговицу. Его лицо, обычно погружённое в собственные мысли, было нахмурено.
Он остановился на пороге кухни, его взгляд метнулся от меня – сгорбленной, с окровавленным лицом и ладонью, прижатой к носу, – к матери, стоящей с каменным, но разбитым лицом, и её поднятой, будто застывшей в воздухе руке.
– Что тут происходит… – его голос был низким, полным нарастающего гнева. Он шагнул вперед, его взгляд прилип к моему лицу, к крови, сочившейся сквозь пальцы. – Лидия, какого черта?!
Мать вздрогнула, её рука медленно опустилась. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но отец уже был рядом со мной.
Он, пыхтя от лишнего веса и резкого движения, грубо, но без злобы, взял меня за плечо, помогая выпрямиться. Он сорвал пару бумажных салфеток со стола, смял их в комок и, отстранив мою руку, прижал к моему носу.
– Запрокинь голову. Не назад, чуть вперёд. Дави, – командовал он, его пальцы, толстые и сильные, поправляли мою руку на салфетке. От него пахло табаком, одеколоном и холодным утренним воздухом. В его действиях не было нежности, но была какая-то суровая, прагматичная забота, которая в этот момент была куда искреннее материнских слёз и криков.
Пока я, послушно давя на переносицу, смотрела на него снизу вверх, он повернулся к матери. Его спина, широкая в генеральском кителе, заслонила меня от неё.
– Объяснись. Немедленно, – его голос был тише, но от этого только опаснее.
– Она… она дерзила, Джон. Говорила, что я не имею права… – голос матери сорвался, в нём снова зазвучала та самая надтреснутая нота.
– Я вижу, как она «дерзила», – отец перебил её, кивнув в мою сторону.
– Она спровоцировала меня! Она врёт, она скрывает, где была! Она…
– Где она была, я знаю! – голос отца прогремел, заставив вздрогнуть даже меня. Он обернулся, и его лицо, красное от гнева, было обращено к матери. – Коул всё доложил. Черепно-мозговая, спортивная травма, он отвёз в «Норд», чтобы не сеять панику. Всё оформлено. А ты что устроила? Домашнюю экзекуцию? Ты с ума сошла, женщина?
Мать застыла, как изваяние. Её глаза, полные ужаса и ярости, перебегали с лица отца на моё. Она видела его непоколебимую уверенность, его готовность принять версию Коула как евангелие.
– Вот именно, она была с Мерсером! – её голос сорвался на визгливый шёпот, полный отчаяния. – Сначала он поставил нас перед фактом, что придет к ней на соревнования, приперся туда, а потом возил по больницам её! Джон, ты что, слепой?! Он убийца, ты сам знаешь, на что он способен! Думаешь, он просто так это делает?! Он… он больной!
– Закрой свою пасть, Лидия.
– Коул – преданный мне человек. Он чуть ли не Хлою не нянчил! А Дэниела учил стрелять! – его голос гремел, оправдывая, защищая своего «солдата». – Ты всегда к нему так относилась, если бы не он…
Отец посмотрел на меня – на моё перепачканное кровью лицо, на след от её ладони, на мои широко раскрытые, полные ужаса и вопросов глаза. И резко оборвал себя. Его челюсть сжалась. Но продолжать не надо было. Мама и так поняла, что он имел в виду.
Мать отступила. Её руки бессильно повисли вдоль тела. Она смотрела на отца пустым взглядом, словно видела в нём не мужа, а соучастника в безвыходной ловушке.
– Помяни мои слова, Джон. – её голос прозвучал тихо, но с такой ледяной уверенностью, что у меня по спине пробежал холодок. – Ты увидишь, как он ударит тебе в спину.
Перед тем как уйти, она бросила на меня последний взгляд. Не злой. Не умоляющий. Просто пустой. Будто смотрела на что-то окончательно сломанное и ненужное.
– Завтра. Клиника.
Она развернулась и вышла. Её шаги по коридору не издавали звука. Дверь в спальню закрылась с тихим, но окончательным щелчком.
Отец тяжело вздохнул, провёл ладонью по лицу, смахивая пот и, кажется, тень от её слов.
– Нос в порядке?
Я кивнула, не в силах выговорить ни слова. В горле стоял ком.
– Хорошо… Я отвезу тебя… у тебя есть сорок минут. – Он потрепал меня по плечу – жест неуклюжий, будто он пытался быть отцом, но не знал как. – И не обращай внимания. У матери нервы. Она не понимает, как всё устроено.
Он помолчал, его взгляд скользнул по моему лицу – по красному следу на щеке, по растрёпанным волосам. Что-то в его выражении смягчилось. Не до нежности, а до снисходительности.
– Приведи себя в порядок. – сказал он, и его тон стал чуть более требовательным. – Подкрасься что ли.
Я снова кивнула, всё так же молча. Внутри всё сжалось. Он пытался загнать меня обратно в ту самую клетку, из которой я только что мысленно вырвалась…
Он, удовлетворившись, развернулся и зашагал прочь. Его тяжёлые шаги по мрамору постепенно затихли.
Я отошла к окну, закрывая руками рот, чтобы не вырвался звук. Беззвучные слёзы заливали лицо, горячие и горькие, смешиваясь с остатками крови на губах. Они текли сами, против моей воли, как будто прорывая плотину, которую я только что пыталась выстроить изо льда и ярости.
Всё смешалось внутри в один сплошной, болезненный ком. Физическая боль от удара пульсировала в щеке, отдаваясь в висках. А под ней – другая боль, глубже, обширнее. Моральная. Боль от унижения. От того, что меня раздели и осмотрели, как вещь. От её пустого взгляда, от её пророчества, которое легло на душу ледяной плитой.
Моё утро, такое хрупкое и прекрасное, было разрушено в щепки. От того тёплого покоя, от его спящего лица, от моей смелой мысли о любви не осталось ничего.
Почему? Почему всё, что касается родителей, всегда заканчивается так? Унижением и «сглаживанием» углов? Мать срывается до криков и пощечин, отец приходит и «решает проблему» деловитым приказом, как убирают скандал с глаз долой. Никто не говорит. Никто не слушает. Никто не видит меня. Только моё тело – то, которое можно осмотреть. И моё поведение – то, которое можно скорректировать. «Подкрасься». «Я отвезу». «Не опаздывай».
Меня тошнит от этой лжи.
Мне нужно было... нужно было поговорить. Снова вернуть... то состояние. Покоя. Счастья. Ту хрупкую, тёплую реальность, которая существовала только там, где был он.
Я метнулась обратно на кухню, к столу, где лежал мой телефон. Пальцы дрожали, скользя по стеклу.
Возьми трубку. Пожалуйста, возьми трубку.
Гудки прекратились, но вместо его голоса в трубке ударил шум. Хаотичный, оглушительный. Глухие хлопки, похожие на выстрелы, но приглушённые. Крики – отрывистые, командные, нечеловеческие от напряжения. Я невольно съёжилась, прижимая телефон к уху так, что он врезался в кость.
– Блять, я тебе голову отрублю нахуй, 2–1! Шевелись!
Потом – резкий звук, будто телефон перехватили. Дыхание. Быстрое, хриплое. И затем его голос, обращённый уже ко мне, сменился в секунду.
– Малышка?
От одного этого слова у меня внутри всё оборвалось и сжалось одновременно. Слёзы, которые я сдерживала, хлынули с новой силой.
– Я тут... – я начала, голос сорвался на жалкий, детский шёпот. Как объяснить это? Как втиснуть свой маленький, постыдный домашний кошмар в тот мир выстрелов и его ярости? – М-мама... мама у-ударила меня... с-сначала раздела... п-потом...
На том конце провода на секунду воцарилась тишина, если не считать приглушённых ругательств и какого-то металлического скрежета на заднем плане.
– Что она сделала?
Я сглотнула ком в горле, вытирая тыльной стороной ладони мокрое от слёз и крови лицо.
– Она... – голос сорвался, но я заставила себя говорить, выталкивая слова через спазм. – Она сказала раздеться. Осматривала меня. Искала... я не знаю что. Потом я сказала, что не поеду в клинику, что сама решу... И она… ударила… по лицу. Кровь пошла из носа…
– Раздела, – повторил он. Не вопрос. Констатация. Его голос оставался всё таким же ровным и безжизненным. – Осматривала. Ударила.
Он произнёс эти слова так, будто заносил их в протокол. В список обвинений. И с каждым словом воздух в трубке, казалось, становился холоднее.
Я лишь продолжала всхлипывать, чувствуя, как мое временное спокойствие тает под напором нового страха. Не перед матерью, не перед завтрашней клиникой. Перед тем, что он сейчас сделает. И перед тем, что сейчас от меня потребуют.
– Я не хочу... – голос мой снова превратился в жалкий, детский шёпот, полный беспомощности. – Не хочу никуда ехать... Мне страшно, Коул. Мне так страшно...
На той стороне провода раздался резкий, сдавленный выдох. Потом – тихий, но чёткий звук, будто он что-то твёрдое поставил на место.
– Отец дома?
– Да... – прошептала я, вытирая ладонью остатки слёз. – Он увидел это, и помог остановить кровь. Отчитал маму, и она ушла... Он сейчас ждёт, чтобы отвести меня в университет.
Я произнесла это, и внутри снова сжалось. Университет. Лекции. Джессика с её холодным взглядом. Всё это казалось теперь такой далёкой, чужой жизнью. Похожей на тюремный двор для прогулок.
На том конце провода наступила короткая пауза. Я слышала его ровное дыхание и далёкий, уже почти привычный, фоновый гул какого-то движения.
– Хорошо, – произнёс он наконец, и в его голосе я уловила странное удовлетворение. Как будто услышал именно то, что хотел. – Значит, генерал выбрал сторону. Это важно.
– Слушай внимательно, – его голос стал мягче, но не потерял своей стальной чёткости. – Пока я дышу, никто тебя больше не тронет. Сейчас отец тебя отвезет в универ, а вечером... вечером я заберу тебя сам.
«Заберу тебя сам».
Эти слова вызвали внутри вихрь – панический восторг и леденящий ужас. Он говорил о том, чтобы вырвать меня из этого дома навсегда. И часть меня отчаянно, до боли, этого хотела.
– Но родители...
Он не дал мне договорить. Его голос в трубке стал ещё тише, но от этого – ещё пронзительнее, будто он прижал губы прямо к микрофону.
– Ты доверяешь мне, Кейт?
Пауза. Сердце замерло.
– Ты же ведь... моя малышка?
Два вопроса. Пронзительных, как иглы. В первом – прямой вызов. Проверка лояльности. Во втором... во втором было что-то такое, от чего в груди всё сжалось в тугой, болезненный, сладкий узел.
– Да... – голос сорвался, я сглотнула и повторила твёрже, яснее, отдавая ему то, чего он требовал. – Да, Коул. Я твоя. Я доверяю тебе...
– Тогда всё остальное – моя забота, – сказал он, и в его голосе снова зазвучала та непоколебимая уверенность, что превращала любую реальность в ту, которую он выбирал. – Иди. Сделай вид, что сегодня – обычный день. А вечером... вечером начнётся твоя настоящая жизнь. Я приеду.
* * *
Дорога до кампуса была теперь лёгкой, почти невесомой. Я смотрела в окно на мелькающие огни и дома, и внутри не было привычного сжатия, страха перед предстоящим днём.
Потому что теперь я знала.
Теперь у меня есть тот, кто меня любит. По-настоящему. Не как «проблемную дочь», не как «диагноз», не как «обязательство». А просто как меня. И эта мысль горела во мне тёплым, ярким пламенем, согревая даже сквозь холод утра и след от материнской ладони на щеке.
Я прикрыла глаза, позволив улыбке снова тронуть губы. Мы заканчивали главу. Мою главу. И писали книгу – книгу моей новой, настоящей жизни. А он… он был её автором. И её главным героем.
И я больше не боялась.
Я ждала. Вечера.
Его.
Начала.
