Текст книги "Его версия дома (СИ)"

Автор книги: Хантер Грейвс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)

ГЛАВА 20. СБИТЫЙ ПРИЦЕЛ

Кертис

«Я пришёл охотиться по приказу. А лиса своей рыжей шкуркой ослепила меня, сбила с пути. Хитро. Очень хитро».

– Кертис Ричардсон

Голос Коула в трубке был не голосом, а навязчивым, пронзительным гулом, врезавшимся прямо в висок. Он звучал ещё более безумно, чем обычно. Единственным проблеском относительного спокойствия было то, что он сейчас далеко, в другом городе, занятый своим кровавым ремеслом – выуживанием «правды» из тех, кого к утру уже перестанут считать людьми. Но это спокойствие было призрачным, потому что вечером он будет здесь. Его физическое присутствие, насыщенное этой же самой нестабильной энергией, будет висеть в воздухе, и от этой мысли в груди сжимался холодный ком.

– Керт, ты меня слышишь?! – его крик, искажённый помехами и рёвом вертолётных лопастей на заднем плане, был не вопросом, а приказом, высеченным из гранита его одержимости. – Позвони сейчас же тому ублюдку из клиники! Пусть с сегодняшнего дня ломает её схему ещё больше! Это же ускорит процесс, да? Это сделает её… податливее? Готовой?

Он не спрашивал моего врачебного заключения. Он требовал сакрального подтверждения своей больной теории, чтобы снять с себя последние сомнения.

Я стоял, прижав телефон к уху, и смотрел в окно на пустынный утренний кампус, пытаясь отгородиться от далёкого запаха пыли, крови и пороха, который, казалось, просачивался сквозь спутниковую связь. Долг, тот самый, что когда-то спас мне жизнь, а теперь медленно выедал душу, снова сомкнул свои тиски вокруг горла.

– Кардинальное снижение фармакологической поддержки приведёт к резкой измене центральной нервной системы. Это выльется в гипертрофированные эмоциональные реакции, обострение базовой тревоги до почти панического уровня, критическое снижение способности фильтровать стрессовые стимулы. Она станет предельно восприимчивой к любому внешнему воздействию, её психический ландшафт превратится в открытое, незащищённое поле, где любой, кто окажется рядом в момент пика уязвимости, будет воспринят не просто как поддержка, а как единственное возможное спасение от внутреннего хаоса.

Какое-то время в трубке стояла тишина, если можно назвать тишиной гул рассекаемого воздухом вертолёта и далёкие, приглушённые помехи. Потом раздался короткий, хриплый звук – не то смешок, не то одобрительное кряхтение.

– Ебать ты умный, братан, – произнёс Коул, и в его голосе сквозь усталость и шум пробилось что-то вроде почтительного изумления перед непонятной ему наукой. – Но я нихуя не понял.

Я зажмурился, чувствуя, как подступает тошнота от необходимости упрощать медицинское преступление до удобоваримых тезисов для безумца.

– Проще говоря, – мой голос стал ещё более монотонным, безжизненным, – её мозг, лишённый химического щита, начнёт бушевать. Она будет испытывать страх, панику, дезориентацию. И в этом хаосе она инстинктивно начнёт искать точку опоры, источник спокойствия и контроля извне. Того, кто сможет этот хаос… остановить.

В трубке снова наступила пауза, на этот раз тяжёлая, насыщенная.

– Понял, – наконец сказал Коул, и его голос приобрёл ту самую мягкую, опасную бархатистость, которая появлялась у него, когда все детали складывались в желанную картину. – Значит, всё идёт по плану.

Он положил трубку, не попрощавшись. Связь прервалась, оставив в ушах звенящую, гулкую тишину, которая была громче любого рёва. Я опустил телефон и снова посмотрел в окно. Сегодня день соревнований.

Словно по зову, в дверном проёме стояла Кейт. Ещё в своей обычной, мешковатой одежде, но что-то в ней изменилось. Пальцы теребили край свитера не с привычной нервной замкнутостью, а с новой, лихорадочной неусидчивостью. И глаза… Они больше не были такими бездонно-грустными, как на той фотографии в деле. Сейчас они горели – не здоровым огнём, а испуганным, взбудораженным блеском, как у животного, почуявшего близкую грозу. Первые звоночки. Система начала давать сбой.

Я без слов кивнул на стул напротив. Она и так прекрасно знала процедуру. Пока она двигалась, я встал перед своим столом, слегка опершись на него ладонями, создавая пространство, которое было не слишком давящим, но и не панибратским. Нужен был баланс между врачом и… соучастником.

– У меня… – начала она, голос срывался.

Я мягко, но уверенно поднял руку, останавливая её. Избавляя от мучительной необходимости выкладывать предысторию, которую я и так знал наизусть.

– Дорогая, я всё знаю, – сказал я, и мои слова прозвучали не как грубое вторжение, а как обещание избавить от лишней боли. – Я внимательно изучил твоё дело. Все детали. Поэтому давай сэкономим время и силы. Не на протоколах. На сути.

Она облегчённо выдохнула, и в её взгляде мелькнула слабая, благодарная искорка. Ей не нужно было заново переживать унижение своих диагнозов. Я дал ей понять, что мы уже прошли этот этап.

– Кейт, – мой голос стал чуть твёрже, направляющим. – Давай сразу к делу. Опиши, что происходит сейчас. В эту самую минуту. Что чувствуешь? Что изменилось с последнего раза?

Я был напорист. Чётко, почти жёстко задавал вектор. Но я делал это сознательно. В её состоянии размытости и нарастающей тревоги ей нужна была не мягкость, а структура. Чёткие вопросы, на которые можно опереться.

– Я в первые почувствовала влечение.

Я замер. Такая прямая, обнажённая откровенность ударила неожиданно, выбив меня из роли бесстрастного аналитика на долю секунды.

Она смотрела на меня, ожидая реакции, а её собственный взгляд был полон смятения.

– Но он… – она поднесла палец к виску и дважды, отчётливо постучала, – …говорит, что это плохо. Что это ловушка.

Персонифицированная тревога уже выносила вердикты, строил оборонительные рубежи. Её внутренний защитник работал на износ, а значит, потребность во внешнем «спасителе» росла.

Я медленно кивнул, принимая эту информацию как важный клинический факт, а не как личное откровение.

– "Он" часто пытается защитить тебя, предупреждая об опасности, – сказал я, тщательно подбирая нейтральные, не осуждающие слова. – Особенно когда речь идёт о новых, сильных чувствах. Страх и влечение… они часто идут рука об руку. Одно кажется угрозой порядку, который выстроило другое.

Я сделал паузу, позволяя ей обдумать.

– Скажи, Кейт, это влечение… оно вызывает у тебя страх? Или, может быть, чувство вины?

Я задавал вопрос, на который уже знал ответ. Вина и страх были топливом для зависимости.

Я медленно, не нарушая её пространства, опустился на корточки прямо перед стулом. Это был выход за рамки профессиональной дистанции, сознательный и рискованный жест. Слишком личный, почти отеческий. Но именно это сейчас и требовалось – создать иллюзию близости, доверия, чтобы мои слова проникли глубже.

Теперь её испуганные, широкие глаза смотрели на меня почти на одном уровне. Она перестала ерзать, застигнутая врасплох этой внезапной близостью.

– Точно… точно не страх, – повторила она шёпотом, как будто проверяя это на ощупь. – Что-то иное. И я не понимаю, что.

– Иногда мы не можем понять чувство сразу, – сказал я тихо, голосом, который в этой близости звучал не как голос врача, а как голос союзника. – Особенно если оно новое. Оно может ощущаться как… трепет. Волнение. Как прыжок с высоты, когда в животе замирает. Страшно, но в то же время… неудержимо. – Я подбирал слова, которые описывали не просто абстрактное чувство, а то самое, что она могла испытывать к Коулу. – И голос в голове, твой «сосед», он пугается этого свободного падения. Потому что он – часть системы контроля. А новое чувство – это всегда его потеря. На время.

Я смотрел ей прямо в глаза, вкладывая в свой взгляд понимание и… разрешение. – Это не плохо, Кейт. Это значит, что ты жива. Что ты становишься сильнее, чем твои страхи. Просто сейчас тебе нужен… якорь. Что-то стабильное, за что можно держаться, пока привыкаешь к этому новому ощущению полета. Или падения.

Она медленно кивнула, не отрывая взгляда от моего лица. Её дыхание стало чуть ровнее, но пальцы всё так же цепко впивались в колени, будто она всё ещё держалась за край обрыва.

– Якорь, – повторила она тихо, и в этом слове был вопрос и слабая, робкая надежда.

– Да, – подтвердил я, оставаясь на одном уровне с ней. – Кто-то, кто поможет тебе разобраться в этих новых ощущениях. Кто не осудит и не испугается. Я сделал паузу, давая ей переварить.

– Ты сказала, что это впервые. Это очень важно, Кейт. Твоё тело, твоя психика открываются чему-то новому, прорываются через барьер страха. «Он» в твоей голове сопротивляется, потому что это неизвестная территория. Но я здесь как раз для того, чтобы помочь тебе исследовать её безопасно. Чтобы ты не делала это в одиночку.

Я видел, как в её глазах что-то сдвинулось. Смятение не ушло, но к нему добавилась капля любопытства, завороженности перед собственной смелостью. – А что… что если это действительно плохо? – спросила она, и её голос дрогнул. – Если «он» прав, и это ловушка?

– «Он» не хочет выходить из зоны комфорта, – сказал я, и мой голос стал чуть ниже, почти интимным в тишине кабинета. Я осторожно, как бы между делом, положил свою руку поверх её холодных пальцев, всё ещё вцепившихся в колени. Её кожа дрогнула под моим прикосновением, но она не отдернула руку. – Он хочет сидеть на одном месте, там, где якобы безопасно, милая. Где всё предсказуемо. Даже если это место – та же самая тёмная комната.

Я мягко сжал её пальцы, просто прикрывая их своим теплом. Жест не терапевтический. Слишком личный. Именно то, в чём нуждалась сейчас её запутавшаяся душа.

– Но ты же уже сделала первый шаг. Ты почувствовала что-то за пределами этой комнаты. И «он» кричит не потому, что ты идёшь к чему-то плохому. А потому, что ты идёшь к чему-то новому. И для него новое всегда равно опасность. Даже если это... свет.

Я посмотрел ей прямо в глаза, удерживая её взгляд, чтобы она видела не врача, а человека, который понимает. Который, может быть, сам когда-то боялся выйти из своей клетки.

– Страх – не всегда страж. Иногда он – тюремщик. А смелость – это не отсутствие страха, Кейт. Это чувство чего-то настолько важного, что ради него страху говорят: «Подвинься».

Я медленно убрал руку, оставив на её пальцах призрачное тепло и ощущение внезапной пустоты там, где только что была связь. Её глаза были прикованы ко мне, широко раскрытые, в них плавали слёзы – не от паники, а от переизбытка, от прорыва плотины, которую она сама считала нерушимой.

– А как... как узнать? – прошептала она. – Как понять, что это... то самое важное, а не ловушка?

В её голосе была мольба, детская, беспомощная надежда на то, что у меня есть ответ. А он у меня был. Ложный, отравленный, но идеально упакованный.

– Ты не поймёшь сразу, – признался я, и в моей искренности была самая опасная часть лжи. – Никто не понимает. Но есть один признак. Это чувство... оно не просто пугает. Оно и пугает, и манит одновременно. От него трудно дышать, но и не дышать им – тоже невозможно. Как будто в тебе просыпается что-то давно спящее. И это «что-то»... оно чувствует себя живым. Впервые за долгое время.

Я видел, как по её лицу пробежала волна узнавания. Да. Именно так. Это описание подходило и к влечению, и к панической атаке, и к ощущению перед прыжком с обрыва. Универсально. Убедительно.

– Доверься этому чувству, – сказал я, подчёркивая каждое слово. – Не «ему» в голове. А тому, что ты чувствуешь здесь. – Я чуть тронул кончиками пальцев место над её свитером, где должно было биться сердце. Не прикасаясь к коже, лишь указывая. Её дыхание перехватило.

– Он будет кричать. Это его работа. Но твоя работа – слушать тишину после его крика. То, что остаётся.

Сеанс должен был закончиться на этой ноте – обнадёживающей, открывающей двери, но оставляющей ключ от них у меня. Кейт посмотрела на меня таким наивным взглядом, и от моей же лжи горло сжалось, будто руки правосудия душили. Ее облегченный голос добил меня окончательно.

– Вы... не такой, как остальные психологи... Спасибо вам, мистер Ричардсон...

– Зови меня Кертис, – поправил я её, и моя улыбка ощущалась как маска из застывшего воска. – Между нами не должно быть формальностей. Особенно сейчас.

Она кивнула, и в этом движении была такая детская, беззащитная благодарность, что у меня в груди сжалось так, будто кто-то взял сердце в ледяную рукавицу. Она доверяла. Она верила в этот мираж спасения, который я так искусно выстроил из полуправд и профессионального холодного расчёта.

– До скорого, Кейт, – сказал я, и голос прозвучал чуть хрипло.

Она ушла, тихо прикрыв дверь, оставив после себя тишину, густую и тяжёлую, как смог. Я сидел, не двигаясь, слушая, как её лёгкие шаги затихают в коридоре.

Мои пальцы сами потянулись к нижнему ящику, к блокноту. Рядом с именем Кейт моя рука будто сама вывела: «Создан терапевтический альянс. Доверие установлено. Процесс “размягчения” идёт по плану. Открыта к внешнему руководству». Для отчёта Коулу.

А потом, чуть ниже, дрогнувшей рукой, я добавил уже для себя, мелко, почти нечитабельно: «Слишком похожа на Сару. Те же глаза. Тот же испуг перед собственным пробуждением».

Сара. Одна из первых. Чья фотография до сих пор лежала между страницами, пожелтевшая и безмолвная. Ручка скользила по бумаге, выводя клинические термины, пока тишину не разорвал резкий, не терпящий возражений звук – дверь не открылась, её чуть ли не вырвали, ударив о стену. Сердце ёкнуло дикой, животной надеждой – не он, только не он... господи, он же в другом городе...

– Мистер Ричардсон!

Это был не голос. Это было рычание – женское рычание. И я сразу понял. Только одно существо в этом университете могло так ломать двери и правила.

Она стояла в проёме, залитая косыми лучами утреннего солнца, что пробивались из окна за моей спиной. Её рыжие волосы, собранные в беспорядочный конский хвост, светились, как тлеющие угли. Она была раскрасневшейся – то ли от смущения, то ли от чистого, неразбавленного адреналина. Ноздри раздувались, ловили воздух, мелкие веснушки на переносице и скулах подрагивали от сдерживаемого напряжения.

Лиса.

Мысль пронеслась обжигающим и невыносимо точным укором.

Джессика Майер была в обычной спортивной форме – майка и шорты. Но на её теле, крепком, выточенном волейболом и волей, любая одежда выглядела бы как вызов. Как подчёркивание силы, здоровья, неумолимо настоящего, которой в этом кабинете, пропитанном ложью и манипуляциями, не было места.

Соберись, Кертис. Ей двадцать один. Она студентка. Ты не смеешь. Её не существует.

Мой взгляд, предательски быстрый, скользнул по линии её плеч, упрямого подбородка, сжатых кулаков. Я отвёл глаза, чувствуя, как под маской холодного профессионализма вспыхивает что-то дикое и абсолютно неуместное.

– На этот раз придумала новую причину для явки? – мой голос прозвучал, но он был не резким, как я планировал. Он был глухим, приглушённым внезапной сухостью во рту. – Или пары сегодня настолько неинтересны, Майер?

Она не двинулась с места, застыв в дверном проёме, словно решая, стоит ли ей вообще заходить или лучше, развернувшись, унести свой гнев куда подальше. Её грудь быстро вздымалась под тонкой тканью майки, а в зелёных глазах бушевала настоящая буря.

– Джессика, – продолжил я, намеренно переходя на имя, чтобы звучало чуть менее формально, но от этого, кажется, становилось только хуже. Я сдержанно кивнул в сторону её одежды. – У тебя же соревнования только вечером. Разве в такое время положено разгуливать по кампусу… в этом? И срывать дверь с петель?

Мой тон был окрашен фальшивым, натянутым спокойствием, попыткой выступить в роли строгого, но справедливого взрослого. Получалось неестественно и сухо, как будто я читал заученные строки из чужой пьесы. Казалось, от каждого моего слова она закипала сильнее, готовая стать краснее, чем чернила в моей ручке.

Она всё же сделала шаг вперёд, приблизившись к столу. На один шаг. Но в этой маленькой дистанции был вызов, которого раньше не было. Сегодна она смелее, – отметил я про себя с холодным, аналитическим интересом. Что тебе нужно, лисичка? Капитан волейбольной команды, пришедшая ко мне с плохо скрываемой нервозностью. Неужели ты думаешь, что тебя может привлечь... это? Мысль была настолько абсурдной, что я тут же отогнал её, как назойливую муху. Я – мужчина с разбитой жизнью и шрамом на пол-лица, маскирующийся под психолога. Ты – молодая, яркая, полная жизни. Между нами – пропасть. И моя задача – следить, чтобы её подруга, Кейт, в эту пропасть шагнула.

– Хотела спросить... точнее, попросить... – начала она, и я сразу уловил лёгкую хрипотцу в её голосе, попытку взять уверенный, деловой тон, которая разбивалась о внутреннюю неуверенность. Она тут же, будто для подкрепления своих слов, добавила: – И вообще-то у меня были тренировки с утра!

– Тренировки? – переспросил я, один уголок губ непроизвольно дрогнул. Это было не смехом, а скорее короткой, беззвучной вспышкой чего-то похожего на удивлённую усмешку. Она пыталась врать. Плохо. Почти по-детски.

– Да! – выпалила она.

– Джессика, – мои слова прозвучали тихо, но с убийственной ясностью. – Я сегодня с утра беседовал с Кейт Арден. У вашей команды не было утренних тренировок по расписанию.

Эффект был мгновенным и почти осязаемым. Я не знал, что человек может покраснеть так быстро. Алая волна затопила её шею, щёки, даже кончики ушей. Она стояла, словно парализованная, её глаза, широко раскрытые, на миг наполнились чистейшим, животным ужасом от того, что её поймали на вранье. Это был не гнев, не вызов. Это было оглушительное, беззащитное смущение.

На секунду в кабинете воцарилась тишина, густая и неловкая. Она дышала часто и поверхностно, глядя куда-то мимо меня, явно собираясь с мыслями и пытаясь восстановить хоть какое-то достоинство.

Я дал ей эту паузу. Потом мягко, уже без тени насмешки, нарушил молчание:

– Давай опустим этот момент. – Мой голос стал нейтральным, почти профессиональным, давая ей возможность отступить и сохранить лицо. – И перейдём к сути. Что ты хотела попросить, Джессика?

Я видел, как она мялась, её пальцы нервно теребили край майки, будто пытаясь прикрыть хотя бы сантимтер кожи. Ей некомфортно, – констатировал я про себя. И тут же, как предательский удар под дых, в мозгу вспыхнула другая, абсолютно чужая мысль: А зря. Её тело – это то, что скрывать нельзя. Это оружие, дар, трофей. Будь я моложе… будь я другим… я бы заставлял её носить только самое откровенное, чтобы каждый, кто смотрит, сходил с ума от зависти и понимал, что это – моё.

Твою мать, Кертис.

Я резко встряхнул головой. Эти мысли не были моими. Это был голос Коула, его токсичная, собственническая философия, въевшаяся в меня за годы рядом с ним. Я не смел смотреть на неё так. Не смел даже думать.

Но она прервала этот ядовитый поток, выпалив, наконец, то, зачем пришла:

– Вы придете сегодня на соревнования?

Слова вылетели стремительно, одним выдохом, и она тут же замерла, сжимая кулаки, явно не выдерживая давящей тишины, которая последовала за её вопросом. Я не ответил. Просто медленно поднял одну бровь, давая ей понять, что жду продолжения, объяснения.

Она проглотила комок в горле и, опустив взгляд, пробормотала:

– Это… это мисс Риверс спрашивала… Наш тренер…

Уголок моей губы дрогнул, а затем расплылся в короткую, почти незаметную ухмылку. Она была так плоха во лжи. Так прозрачна. Это было одновременно смешно и… чертовски притягательно. Эта её неуклюжая попытка прикрыться авторитетом тренера.

Я медленно поднялся с кресла, наклоняясь немного вперёд, сокращая дистанцию. Её взгляд, полный смеси надежды и ужаса, приковался к моему лицу.

– Ну, – произнёс я, растягивая слово, наслаждаясь моментом, – если мисс Риверс просила…

Она замерла, затаив дыхание.

– …тогда, пожалуй, не приду.

Искра погасла. Её лицо стало абсолютно пустым от разочарования и растерянности.

Блять, моё сердце аж защемило. Острая, глупая боль где-то под рёбрами. Она просто стояла, пытаясь сохранить достоинство, но её глаза… в них было столько разочарования, что я почувствовал себя последним подонком.

– Да? Хорошо, – голос её дрогнул, но она тут же выпрямилась. – Я передам тренеру.

Она, видимо, не любит показывать, что расстроилась. Но я видел. Видел, как дрожат её ресницы, как она изо всех сил сжимает губы, чтобы они не задрожали. Видел эту маленькую, грустную мордашку, которую она пыталась скрыть под маской равнодушия.

И тогда я сломался. Позволил себе жест, на который не имел права. Ту эмоцию, что давно похоронил под тоннами долга и вины.

Моя рука сама потянулась вперёд. Я коснулся её подбородка кончиками пальцев – легко, почти невесомо, – и мягко приподнял его, заставив снова встретиться со мной взглядом. И рассмеялся. Коротко, хрипло, по-своему, но это был самый искренний звук, вырвавшийся из меня за долгие месяцы.

– Ладно уж. Шучу. Приду, – сказал я, и голос мой звучал непривычно мягко. – Передай своему «тренеру»…

Она поняла. Стыдливая, быстрая улыбка мелькнула на её губах, и она закивала, снова и снова, не в силах вымолвить слова. Её щёки снова порозовели, но теперь уже от другого – от смущённой, детской радости.

А я всё пытался смотреть ей только в глаза. Только в эти зелёные, слишком искренние глаза.

Не получалось. Мой взгляд, предатель, сам сползал вниз – к её пересохшим от волнения губам, к линии упрямой челюсти, к биению пульса на шее, таком быстром и живом. К каждому изгибу её молодого, крепкого тела в этой дурацкой, откровенной спортивной форме, которая вдруг перестала быть просто одеждой, а стала ее частью, частью этого взрыва жизни, что ворвался в мой кабинет.

Я резко убрал руку, отступив на шаг назад, будто обжёгшись. Пространство между нами снова стало прохладным и пустым.

– Беги, – сказал я, и мой голос снова стал тем, чем и должен был быть – ровным, профессиональным, почти безличным.

Она кивнула в последний раз, и её взгляд на мгновение задержался на моём лице, будто пытаясь запечатлеть эту странную перемену. Потом развернулась и выскользнула за дверь, на этот раз почти бесшумно.

Я остался один. Прикосновение к её коже всё ещё горело на кончиках пальцев, как ожог. Глухой, нелепый восторг от того, что заставил её улыбнуться, тут же был раздавлен гнетущей тяжестью. Что я наделал? Я дал ей надежду. Я переступил черту. Я впустил её чуть ближе, чем должен был.

Это была ошибка. Опасная, непростительная ошибка.