Текст книги "Его версия дома (СИ)"
Автор книги: Хантер Грейвс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)
ГЛАВА 16. БРАКОНЬЕР И ЛИСА
Кертис
«Я был послан наблюдать за тенью. А коснулся пламени.»
– Кертис Ричардсон
Боже, ну и унижение.
Мысль ударила, тупая и резкая, как только я переступил порог. Замер в дверях, позволяя взгляду медленно, с отвращением скользить по будущему кабинету.
Пыль. Она висела в луче света из окна, оседая на дешёвых лакированных полках, доверху забитых потрёпанными брошюрами о «стрессе первокурсника» и «здоровых отношениях». Воздух пах старым деревом, затхлой бумагой и тщетными надеждами. И теснотой. Чёртовой, душащей теснотой. Я чувствовал, как стены давят на виски. Всё здесь было крошечным: стол, за которым мои колени упрутся в ящик, стул, что скрипит дешёвой фанерой.
Здесь я должен был играть роль целителя душ. Сидеть и выслушивать всхлипывания о несданной сессии и несчастной любви, в то время как настоящий кошмар бродил за стенами этого уютного ада. И приводил сюда меня.
Дверь за моей спиной скрипнула. Я не обернулся, лишь почувствовал, как в комнату вплывает запах дешёвого одеколона и пота – ректор.
– М-мистер Ричардсон, – его голос прозвучал неестественно громко в тишине кабинета, пробуя его на прочность. – Вы… вы наше спасение! Мы так долго искали замену, наш прошлый психолог… – он откашлялся, и в этом кашле слышалось что-то липкое, недоговорённое. – Короче говоря, он резко исчез. Личные обстоятельства. Надеюсь, вам у нас понравится.
Я наконец медленно повернулся к нему. Он был немолод, одет в потёртый, но старательно выглаженный костюм. Его пальцы теребили края папки. Не ректор. Марионетка. Должник. Один из тех, чьи «личные обстоятельства» Коул умел организовывать с пугающей эффективностью, чтобы расчищать путь.
Мне хотелось схватить его за лацканы и трясти, вытряхивая правду: «Знаешь, для кого расчистил место? Знаешь, чьё кровавое поручение я выполняю в стенах твоего мирного университета?»
Вместо этого я лишь слегка кивнул, вложив в жест всю холодную, вежливую отстранённость, которая заставляла нервничать даже не таких пугливых людей.
– Условия более чем… аскетичные, – произнёс я ровно, давая ему понять, что вижу нищету этой затеи. – Но должностные обязанности, как я понимаю, остаются прежними. Наблюдение. Консультации. Отчёты.
– Совершенно верно! – он закивал так усердно, что щёки затряслись. – Полная свобода действий в рамках методик! Абсолютно! Главное – стабильность, понимаете? Чтобы студенты чувствовали… опору.
Он говорил об опоре, но сам стоял, будто вот-вот готов был сползти по косяку. Его пальцы барабанили по обложке папки, которую он прижимал к животу.
– Стабильность, – повторил я без выражения, глядя на его пальцы. Нервный тик. Страх. «Что они сделали с прошлым психологом, старик? Или что обещали сделать с тобой?»
– Именно! – он крякнул, словно поймал спасительную нить. – Мы ценим… дисциплину. И лояльность. Очень. Университет – это большая семья. И иногда главе семьи приходится просить о… об особом внимании к некоторым ситуациям. К некоторым именам в списках.
Он сделал паузу, заглядывая мне в глаза, пытаясь прочитать, понимаю ли я. Я не моргнул. Мы оба знали, что «глава семьи» – не он. И что «просьба» была приказом, доставленным через него.
– В вашем договоре есть пункт о конфиденциальности и… гибкости, – он произнёс последнее слово с особой, жёсткой интонацией. – Иногда благо студента требует нестандартного подхода. Вне протокола. Мы доверяем вашему профессиональному суждению в таких… деликатных случаях.
Он умолк, и в тишине кабинета его тяжёлое дыхание стало вдруг очень громким. Он не назвал ни одного имени. Он просто очертил пустое пространство, в которое я должен был сам поместить нужную фамилию.
Я медленно кивнул, разрывая этот тягостный взгляд.
– Профессиональное суждение, – произнёс я ровно, – всегда включает в себя оценку всех обстоятельств. Даже тех, что не вписаны в официальные протоколы.
Ректор просиял, как будто я только что произнёс волшебное парольное слово. В его взгляде мелькнуло животное, невероятное облегчение.
– Вот! Именно! Я так и знал, что вы – тот, кто нам нужен! Так… может, у вас есть ещё вопросы, мистер Ричардсон?
Я окинул взглядом эту убогую коробку – свою новую клетку, свой наблюдательный пункт.
– Пока нет, – сказал я тихо, поворачиваясь спиной к нему и снова глядя в окно-бойницу. – Всё предельно ясно.
Дверь за его спиной тихо закрылась. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом в моих ушах. Гул был знакомый. Это был звук очередной сделки с совестью. Тихий, привычный, фоновый шум моей жизни.
______________________________________________________________
Я склонился над столом, резким движением ладони смахнув пыль. Она взметнулась серой дымкой, закрутилась в луче света из окна-бойницы и медленно осела обратно – на руки, на бумаги, на всё. Символично.
Достал папку, перевязанную бечевкой. «Список для первичного наблюдения». Бюрократическое обозначение для будущих жертв. Я раскрыл её, и мои пальцы начали механически перебирать листы. Студент, студент, студент… Ничего, кроме безликих фото и сухих диагнозов: «тревожное расстройство», «адаптационные сложности», «депрессивные эпизоды». Пыльный запах бумаги смешивался с запахом тоски. Моя рука непроизвольно потянулась к переносице, я с силой растер её, пытаясь прогнать тяжесть бессонной ночи и глухое раздражение. Меня до сих пор клонило в сон – не физический, а тот, душевный ступор, в который впадаешь, совершая привычное зло.
И тогда взгляд зацепился.
Не за фото. Фото было стандартным, даже скучным. Темные волосы, темные глаза, нейтральное выражение. За фамилию. Арден, Кейт. Она была напечатана тем же шрифтом, что и все остальные, но буквы будто жгли бумагу. Внутри всё сжалось в холодный, твёрдый ком. Это была не просто студентка. Это была мишень. Объект. Цель.
Пальцы, вопреки какому-то глухому внутреннему сопротивлению, всё же разогнули скоросшиватель. Первая страница – личные данные. Рост, вес, адрес. Адрес совпадал с тем, что был в досье Коула. Вторая – медицинская справка. Сухой врачебный язык: «Генерализованное тревожное расстройство. Рекомендованы регулярные сеансы психотерапии». Третья – характеристика от куратора. «Тихая, замкнутая, на контакт идёт с трудом. Успеваемость удовлетворительная».
Я читал, и каждый сухой факт обрастал в моём сознании плотью. Тихая. Значит, не будет кричать. Замкнутая. Значит, у неё нет близких друзей, которые быстро заподозрят неладное. Тревожное расстройство. Значит, её страхи легко выдать за паранойю, если она вдруг начнёт говорить о наблюдении.
Идеальная жертва. Коул, как всегда, точен в выборе.
Я откинулся на стуле, и скрип фанеры прозвучал оглушительно громко в давящей тишине кабинета. Передо мной лежала не просто папка. Лежала чья-то сломанная жизнь, в которую мне предстояло аккуратно, профессионально вставить свой палец, чтобы Коул мог разорвать всё окончательно. Я закрыл обложку. Но тёмные глаза с той фотографии уже въелись в сознание. Безликие. Беззащитные. Пустые. Идеальный чистый холст для больной фантазии Коула.
Тишина в кабинете стала физической. Давящей. Она вобрала в себя скрип стула, моё дыхание, даже биение сердца. И в этой вакуумной тишине из глубины поднялась мысль. Не мысль даже. Вздох. Признание поражения, обращённое к фотографии.
Прости.
Одно слово, выжженное кислотой вины где-то в грудной клетке.
Прости, что твоя фамилия – Арден. Прости, что твой отец – трус и подлец, который продаст что угодно, даже тебя, чтобы сохранить свой фасад. Прости, что у тебя тревожное расстройство, и это делает тебя идеальной. Прости, что ты тихая и замкнутая, и никто не придёт тебя искать, пока не станет слишком поздно.
Мой взгляд упал на собственные руки, лежащие на серой обложке папки. Руки, которые должны были лечить. А теперь они лишь изучали досье, чтобы подготовить почву для насилия.
Если бы я был тогда рядом…
Призрачное «тогда». Момент в прошлом Коула, когда его собственная жена, Моника, сбежала, сломав его. Момент, которого я не застал. Момент, после которого всё пошло под откос. Я всегда думал: если бы я был там, когда он начал терять берега, я бы мог его остановить. Удержать. Спасти его от него самого. И, возможно, спасти всех, кто пришёл после.
Но я опоздал. Тогда. И теперь это «тогда» навсегда определяло «сейчас».
Я снова открыл папку, мои пальцы легли на чёрно-белое изображение её лица.
Ты слишком похожа на неё.
Тёмные волосы. Тёмные глаза. Хрупкость, спрятанная за нейтральным выражением. Коул не искал просто девушку. Он искал реинкарнацию. Призрак. Сосуд для призрака своей разрушенной семьи. В его изуродованной психике это было не похищение, а… возвращение. Восстановление справедливости.
И в этом была самая чудовищная ирония. Судьба не просто подкинула ему лёгкую жертву. Она подкинула ему копию. Это уже не было просто заданием. Это было его личной, больной одержимостью, и миссия по наблюдению за Кейт превращалась в соучастие в его психозе.
Я резко захлопнул папку, звук хлопка гулко разнёсся по кабинету. Но избавиться от ощущения уже не получалось. Я только что не просто изучил досье. Я поставил психиатрический диагноз собственной миссии: бесполезная, фатальная попытка исправить одну ошибку прошлого, совершая новую в настоящем.
Я был не спасителем. Я был похоронной командой, которая приходит заранее, чтобы измерить размеры гроба.
Волейбол.
Скупая строчка в разделе «Внеучебная активность». Университетская сборная. Либеро. Это означало не просто «играет для галочки». Это означало регулярные тренировки, расписание, обязательства. Это означало, что где-то в её искалеченной тревогой психике теплился крошечный, но живой уголок дисциплины и воли. Место, где её «сосед» не был полноправным хозяином.
И это была проблема. Серьёзная.
Потому что волейбол – это команда. А команда – это структура. Это люди, которые ждут тебя в определённое время в определённом месте. Тренер, который отметит отсутствие. Товарищи, которые могут позвонить, написать, забеспокоиться. «А где Кейт? Она же никогда не пропускает без предупреждения».
Это был рычаг, который мог сорвать всю тихую, аккуратную операцию. Коул любил чистые изъятия: человек исчезает из своей обычной, одинокой жизни, и звонок о пропаже раздаётся слишком поздно. Но здесь… здесь была встроенная система оповещения. Примитивная, но существующая.
Я мысленно прокручивал возможные сценарии. Придётся не просто наблюдать за ней. Придётся изучить график, понять динамику её отношений в команде. Выяснить, кто из этих «товарищей по мячу» может стать проблемой. Кто тот человек, который побежит её искать первым, вместо того чтобы пожать плечами.
Возможно, это тренер-педант. Или какая-нибудь надоедливая, гиперсоциальная однокомандница. Или, что хуже всего, кто-то, кто искренне заботится. Таких нейтрализовать сложнее всего.
Я откинулся, и стул снова жалобно скрипнул. Миссия, которая казалась прямой и ясной – наблюдение за одинокой, уязвимой девушкой, – внезапно обросла неприятными и неудобными боковыми ответвлениями. Придётся работать тоньше. Аккуратнее. И быть готовым к тому, что на пути встанет чья-то чуждая, настырная обеспокоенность.
Одним движением я собрал все бумаги обратно в папку. Чувство было такое, будто я разминировал не бомбу, а гнездо шершней. Тишину можно обеспечить. Но чтобы заглушить коллективный, инстинктивный гул тревоги… для этого нужен был иной подход.
И первым шагом должно было стать посещение спортивного зала. Не как наблюдателя со стороны. А как часть системы. Чтобы увидеть всё своими глазами. Чтобы понять, с чем именно мне предстоит иметь дело.
_________________________________________________________________________
В спортивном зале пахло потом, резиной и сладковатым ароматом спортивного напитка. Гул голосов, стук мяча о пол, скрип кроссовок. Я стоял у стены, стараясь быть невидимым, но тренерша – женщина лет пятидесяти с пронзительным голосом и взглядом орлицы – уже успела меня засечь.
– И всё же я не понимаю, зачем девочкам потребовался психолог? – её голос, пронзительный и не терпящий возражений, резанул по слуху. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня не как на специалиста, а как на досадную помеху. – У них и так голова забита: учёба, тренировки, соревнования. А тут ещё и сеансы какие-то. Они что, с ума посходили все разом?
Господи, дай мне сил, – промелькнула мысль, но на лице осталась лишь профессиональная, вежливая маска.
– Современные нагрузки, особенно в спорте высоких достижений, требуют не только физической, но и ментальной подготовки, – ответил я ровным, безличным тоном, который обычно усмирял самых беспокойных. – Речь не о «сходивших с ума». Речь о профилактике выгорания, работе с давлением, умении концентрироваться. Это повышает эффективность.
Тренерша фыркнула, не купившись на академическую трескотню.
– Эффективность? Моя эффективность – это когда они на площадке пашут до седьмого пота, а не копаются в своих чувствах! Последний раз, когда у нас был психолог, Лиза Роджерс после трёх сеансов заявила, что «теряет связь с мячом из-за экзистенциальной тревоги» и ушла из сборной! – она говорила так, будто я был лично ответственен за ту самую Лизу и её экзистенциальный кризис.
Мой взгляд автоматически скользнул по залу, выискивая тёмные волосы и хрупкую фигуру. И нашёл её. Кейт. Она была на дальней стороне зала, отрабатывала приёмы. Её движения были чёткими, отточенными, лицо – сосредоточенным. Ни тени той «тихой и замкнутой» девочки из досье. Здесь она была на своей территории. В своей стихии.
– Я не буду вмешиваться в тренировочный процесс, – поспешил я заверить тренершу, переводя взгляд обратно на неё. – Моя задача – наблюдать, оценивать общую атмосферу в команде. Выявить потенциальные точки напряжения. Чтобы предотвратить потерю ценных кадров, а не спровоцировать её.
Этот аргумент, казалось, слегка её обезоружил. Она ценила своих «кадров».
– Напряжение… – она провела рукой по коротко стриженным волосам.
Немного успокоившись, махнула рукой в сторону своего столика у стены.
– Там на корочке висит. Берите. Только, ради бога, без сюрпризов. Чтобы никаких разговоров о «потере связи с мячом».
– Без сюрпризов, – подтвердил я, уже мысленно отмечая, что первая разведка прошла успешно. Я получил доступ. Легитимное основание быть здесь.
Женщина наконец-то отстала от меня, с головой уйдя в крики и свистки. Мой взгляд утонул в расписании, приколотом к её доске. Матчи, турниры. Совсем скоро – игра против экономистов. Я отмечал даты, мысленно строя график, когда команда, а значит и Кейт, будет наиболее уязвима или, наоборот, под максимальным наблюдением.
Тренер резко свистнула, и зал вновь наполнился рёвом, скрипом подошв и глухими ударами мяча о ладони. Я стоял почти в тени, прислонившись к прохладной стене. Возможно, пара девушек краем глаза заметила незнакомую фигуру в рубашке, но их внимание было там, на площадке. Я был фоном.
– ЕЩЕ РАЗ!
Свирепый, хриплый крик, перекрывший все остальные звуки, заставил меня инстинктивно поднять глаза.
И это стало моей главной ошибкой.
Главной и окончательной.
Её голос был не просто громким – это был рёв. Воплощённая воля, которая не просила, а перекраивала пространство вокруг себя. Он бил по барабанным перепонкам, заставляя содрогаться рёбра, и в этом гуле не было ничего человеческого. Только сила.
И эта сила была отлита в форму, от которой у меня предательски сжалось всё внутри.
Она была высокая. Самая высокая из всех, и в этом не было нескладности – только владение пространством. Не худощавая девчонка-подросток, как те, что сводили с ума Коула своим хрупким видом. Нет.
Это был воин.
Я позволил – нет, я не позволил, я был вынужден, я был прикован – скользнуть взглядом по ней. И с каждой деталью ненависть к себе нарастала, вставая комом в горле, потому что я не мог остановиться.
Крепкие, широкие плечи, на которых лежала некая тяжесть. Не изящный изгиб, а мощный каркас. Сильный, плотный торс, собранный в тугой узел мышц под мокрой майкой – не для красоты, а для удара, для прыжка, для того, чтобы выдерживать и давить. И бёдра… Боже, эти бёдра. Широкие, мощные, натренированные до состояния живой стали. Основание, из которого рождалась вся её разрушительная мощь. Это не было то, что воспевали в глупых журналах. Это была архитектура силы. Священная геометрия абсолютной, физической доминации.
И это… это сводило с ума. Потому что я, Кертис Ричардсон, который годами оттачивал в себе ледяное безразличие, который презирал слабость и превозносил контроль, смотрел на неё и видел не объект. Видел идеал. Извращённый, невозможный, порочный идеал всего, что я должен был презирать, но что теперь притягивало с силой гравитационной чёрной дыры.
Я ненавидел себя. Лютой, молчаливой ненавистью. За этот взгляд. За эту слабость. За то, что мой разум, заточенный под анализ угроз, теперь анализировал изгиб её позвоночника, когда она наклонялась, готовясь к приёму.
Но я не мог. Я просто, блять, не мог отвести глаз.
Потому что она была не просто девчонкой. Она была живым укором. Воплощением той самой, неукротимой и опасной жизни, которую я давно променял на долг в тени монстра. И теперь, увидев её, я уже не мог не видеть. И не мог забыть.
Единственное, что вырвало меня из этого парализующего созерцания – её же собственный, оглушительный, яростный мат. Она пропустила мяч. Идеальная машина дала сбой. И её тело, только что бывшее воплощением силы и контроля, внезапно обмякло, потеряв равновесие, и понеслось вниз, к жестокому полу.
Я не думал. Не анализировал. Не контролировал.
Мое тело – выдрессированное годами на реакцию, на спасение, на перехват – взвелось с места еще до того, как сознание отдало команду. Оно опередило меня, предав все принципы, всю осторожность, всю миссию.
Я рванулся вперед, рассекая пространство зала. Время сжалось в точку. Были только я, стремительное расстояние и она, падающая.
И вместо холодного дерева её тело – теплое, плотное, отдающееся глухим ударом – встретилось с моими руками. Мои пальцы впились в молодое тело, ощущая под ней жар, упругость мышц и быстрый ритм сердца. И её глаза… Они лишь на секунду задержались на мне. Распахнутые, изумлённо-зелёные, но без тени страха. Ни паники, ни благодарности. Только мгновенная, животная оценка ситуации. Она проморгала – длинными, каштановыми ресницами, с которых слетела капля пота – и в её взгляде прочёл лишь одно: «Почему ты здесь?»
– Ты… – начал я, но голос застрял где-то в груди.
Вес, что так приятно, так правильно давил на мои руки, исчез в ту же секунду. Она вывернулась ловким, резким движением, оттолкнувшись от меня, будто от неудобной помехи. Мои ладони повисли в воздухе, внезапно пустые, обманутые.
Я почувствовал себя браконьером, упустившим диковинную, огненную лису. Не добычей – силой природы, которую на миг удалось коснуться, но не удержать.
Она ничего не сказала. Ни слова. Просто сорвалась с места и побежала вновь на поле – не к стене, а обратно, в самый центр хаоса. Тренер что-то крикнула, но она уже ловила летящий мяч, её крик – «ДАВАЙ!» – снова разрезал воздух, стирая сам факт падения, стирая и меня.
Этого будто и не было. Ни падения, ни моих рук, её ловящих. Она вновь вцепилась в игру, вернула себе ту самую стальную концентрацию, и её взгляд больше не скользил в мою сторону ни на миг. Я стал для неё пустым местом.
Я опустил глаза и посмотрел на свои руки.
На ладони, что секунду назад держали её вес. На пальцы, что всё ещё чувствовали память о том жаре.
Не той сломанной, испуганной, что прячется в тени, за которой я был послан. А другой. Пламенной. Молодой. Яростной и цельной. Жизни, которая бьётся, кричит, падает и поднимается сама, не прося и не принимая помощи. Жизни, которая сжигает себя, чтобы светить.
И это прикосновение – мимолётное, нелепое, ненужное – обожгло меня. Потому что оно было настоящим. А всё остальное – долг, миссия, тёмные комнаты и шёпот в наушниках – вдруг показалось холодной, мёртвой бутафорией.
Я медленно сжал ладони в кулаки, пытаясь поймать и удержать это ускользающее ощущение. Но остался лишь солёный пот на коже да глухой гул в ушах – эхо от её крика, который уже принадлежал не мне, а игре.
Я коснулся жизни.
И теперь боялся, что это единственное, что будет иметь для меня значение
ГЛАВА 17. 101 РОЗА
Джессика
«У любого цветка... есть срок годности»
– Аноним.
– Эй, сучка, это че за нахер такое было? – голос Мии, полный дикого восторга, врезался в мою попытку прийти в себя. Тренировка закончилась, а щёки всё ещё горели. И не только от нагрузки.
– Ты о чём? – буркнула я, пряча лицо в полотенце. Сама знала, о чём. О его руках. О том, как он меня поймал, будто я была не человеком, а чем-то… лёгким и беспомощным. И как пахло его кожей вблизи – не парфюмом, а чем-то резким, мужским, опасным.
– О том, что тебя поймал безумно сексуальный незнакомец! – Мия взвизгнула, и я набросилась на неё, зажимая ей рот.
– Тихо ты! – прошипела я, чувствуя, как жар разливается по всей шее. – Он просто… стоял там. Никто его не звал.
– Стоял и ждал, когда ты красиво слетишь к нему в объятия? – она вырвалась, её глаза блестели от неподдельного веселья. – О, Джесс, да ты вся пылаешь!
– Да иди ты! – огрызнулась я, но голос прозвучал слабее, чем хотелось. Потому что часть моего мозга, та самая предательская часть, что зачитывалась по ночам дурацкими романами, уже рисовала абсурдные картинки.
Резкий свисток тренера спас меня от дальнейшего расспроса.
– Не расходимся, девочки!
Я подняла голову. Тренер стояла в центре, а рядом – он. Стоял так спокойно, будто не переживал из-за того, что все на него смотрят. Будто он здесь хозяин.
– Знакомьтесь, – тренер махнула в его сторону. – Доктор Ричардсон. Новый психолог. Будет с вами работать. Так что... не позорьтесь.
Психолог.
Слово повисло в гулкой тишине зала. Потом раздался сдержанный ропот, пара недоумённых взглядов.
Мия наклонилась ко мне так близко, что её губы почти коснулись моего уха, и прошептала с абсолютной уверенностью:
– Ага, он кто угодно, но не психолог. Разве что из порно вылез. С такими-то руками и шрамом. Он... выглядит так, будто знает, где спрятаны тела.
Я подавила дикий, неуместный смешок, который рвался наружу, и толкнула её локтем в бок. Но она была права. В нём не было ничего от тех уставших, добродушных тётенек с очками, что обычно вели у нас лекции о «стрессе». Он был… другим. Слишком собранным. Слишком наблюдающим. Слишком физическим.
Он, казалось, проигнорировал наш шёпот и, слегка кивнув, обратился к команде. Голос его был ровным, профессиональным, но звучал он как приказ.
– Моя задача – помочь вам справиться с давлением перед соревнованиями. Наблюдать за групповой динамикой. Если у кого-то есть личные трудности, мешающие игре, моя дверь открыта. – Его взгляд скользнул по лицам и на долю секунды – не больше – задержался на Кейт. Потом перешёл на меня.
– Я так понимаю, вы и есть капитан?
Голос был ровным, без намёка на насмешку, но от этого только хуже. Я почувствовала себя полной дурой. Идиоткой, которая упала. Которая молчала, когда он её ловил. Которая даже «спасибо» не сказала. Которая сейчас стоит, красная как рак, и не может связать двух слов.
Софи тихо ткнула меня в бок, пытаясь вывести из ступора. Мия за её спиной беззвучно хихикала, изображая обморок.
– Нет… – выпалила я и тут же спохватилась, чувствуя, как жар поднимается к самым корням волос. – То есть… да. Да, я капитан. Джессика Майер.
Он слегка кивнул, будто поставил галочку в невидимом отчёте.
– Капитан Майер. Отлично. Особенно с теми, кто склонен брать на себя слишком много, мне предстоит работать плотнее. Иногда падение – не трагедия, а своевременный сигнал к перераспределению нагрузки.
Он говорил на казённом, психологическом языке, но каждый его шифр я расшифровывала мгновенно. «Я видел твою потерю контроля. Я считаю тебя проблемой. Я буду за тобой следить».
– Поняла, – выдавила я, и моё собственное «поняла» прозвучало как вызов.
Он удержал мой взгляд ещё на секунду – долгую, невыносимую – затем коротко кивнул тренеру и развернулся к выходу. Его уход был таким же бесшумным и неоспоримым, как появление.
И как только дверь за ним закрылась, зал взорвался.
– Охренеть, – выдохнула Мия, вытаращив глаза. – Он тебя, кажется, только что вызвал на дуэль. Сексуальным психологическим оружием.
– Заткнись, Мия, – пробормотала я, но её слова уже вибрировали где-то глубоко внутри, смешиваясь с гневом и чем-то новым, острым и совершенно непрофессиональным.
Он вызвал. И теперь я, сама того не желая, приняла этот вызов.
________________________________________________________________
После тренировки и этого представления вся раздевалка гудела не о предстоящем турнире, а о… блять, о нём. И о моём падении.
– Жуть, у меня от него мурашки, – поморщилась Рэйна, втирая в плечи крем. – С таким шрамом и взглядом. Будто насквозь видит.
Мия тут же швырнула в неё мокрым полотенцем.
– Ты просто ничего не понимаешь в настоящих мужчинах! Он не жуткий, он... загадочный! Как будто сошёл со страниц чего-то очень интересного.
А я молчала. Что я могла сказать? Обычная колкость, отбривающая всех, не лезла в горло. Я нервно запихивала вещи в сумку, чувствуя, как стены и гам голосов давят на виски. Нужно было вырваться на воздух. Я будто задыхалась, а в глазах всё стояло одно и то же: расплавленный свинец его взгляда, пригвоздивший меня к месту.
– Девочки! Слушайте сюда!
Голос тренерши, пробившийся сквозь гул, прозвучал отдалённо и раздражённо. Мы все замолчали, переглянувшись, не понимая, о чём речь.
Она стояла в дверях, держа в руках то, что в этой потной, пропахшей потом раздевалке выглядело абсолютно нелепо. Огромный, пышный, идеальный букет. Нежно-розовые розы, каждая – размером с кулак, упакованные в шелестящую бумагу и шёлковую ленту. Девочки ахнули хором. У почти всех, даже у прагматичной Софи, загорелись глаза. Это был не просто букет. Это был подарок. Гребанный, роскошный, кричащий букет из 101 розы.
Тренерша с неприязненным видом, будто держала в руках не цветы, а улику, сделала шаг вперёд.
– Видимо, у кого-то появился поклонник с деньгами и без вкуса. На будущее – подарки в раздевалку не носить! Отвлекаетесь! – она тяжёлым взглядом обвела нас и, наконец, вынесла приговор. – Арден. Это тебе.
В наступившей тишине было слышно, как падает бутылка с водой. Все взгляды разом устремились на Кейт. Она стояла у своего шкафчика, всё ещё разгорячённая после игры. Её глаза, цвета тёмной ночи, распахнулись от удивления, когда она с лёгким смешком приняла огромный букет, который казался почти такого же размера, как она сама.
– Ой! – только и выдохнула она, заваливаясь немного назад под его тяжестью.
Тренер лишь покачала головой с ухмылкой и удалилась, а её тут же обступили со всех сторон.
– Кейт! Вот тихушница! – взвизгнула Мия, прыгая вокруг неё. – Мы думали, ты в сторону парней только учебники кидаешь, а тут на тебе – целая оранжерея!
– Признавайся! – подхватила Рэйна, сияя. – Где такого щедрого принца откопала? Нам тоже срочно нужен!
Кейт покраснела, как маков цвет, и не смогла сдержать широкую, смущённую улыбку. И я рассмеялась вместе со всеми – это было так мило и неожиданно.
– Девочки, да вы что, это наверное ошибка… – она залилась смехом, пока её пальцы нащупали среди стеблей маленькую, изящную записку.
Она развернула её, и улыбка на её лице стала ещё лучезарнее.
– Ну что там? Читай! – хором потребовали от неё.
Кейт сделала вид, что серьёзно прочищает горло, и прочитала с наигранной торжественностью, сияя:
– «Я всегда рядом.».
Раздался дружный, восхищённый вздох и аплодисменты.
– О, черт, я завидую! – воскликнула Софи.
– Самый преданный болельщик! Как в кино! – захлопала в ладоши Рэйна.
Кейт прижала букет к груди, сияя, а её щёки горели румянцем от всеобщего внимания и такого неожиданного, красивого жеста.
– О, боже... – смущенно сказала она. – Но теперь мне нужно как-то донести это до дома…
Мы с Мией хихикали, наблюдая, как наша крошка либеро, переодевшись, с трудом, но гордо поволокла свой трофей к выходу, будто неся королевскую мантию.
И как только дверь за ней закрылась, моя латинка тут же повернулась ко мне, и её лицо снова озарила та хитрая, похабная ухмылка, от которой у меня ёкнуло в животе.
– Ну, а теперь, mi querida, – она прошипела, придвигаясь так близко, что я почувствовала запах её яблочного шампуня, – мы наконец-то поговорим о тебе, рыжая лиса. И о твоём личном спасателе в костюме.
О, нет.
