Текст книги "Его версия дома (СИ)"
Автор книги: Хантер Грейвс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)
ГЛАВА 18. ЗАПРЕТНЫЙ РИТМ
Кейт
«Это наш маленький секрет. Между мной и моей хорошей девочкой»
– Коул Мерсер
Я тащу этот невероятно тяжёлый и пахучий букет к выходу из кампуса. Сердце колотилось, смешивая смущённый восторг и лёгкую тревогу в странный, сладкий коктейль. Я не сказала им про инициалы в углу записки – выведенные твёрдым, уверенным почерком: К.М.
Коул Мерсер.
Я не думала… что заслуживаю такого. Мне впервые дарили цветы. И уж тем более такой ослепительный, королевский букет. В памяти всплывал он. Его массивная, но изящная фигура за столом, пронзительный, но такой… добрый взгляд, когда он смотрел на меня, будто видел что-то, чего не видели другие.
Это… отеческий жест? Или он… ухаживает за мной? От этой мысли дыхание спёрло. Нет, не может быть. Я, наверное, всё выдумываю. Но щёки предательски горели.
– Кейт!
Голос, такой знакомый и неожиданный, прозвучал так чётко, что на секунду я подумала – галлюцинация. От волнения. Но нет.
Я обернулась. Коул. Он стоял около огромного черного автомобиля, и на его обычно уверенном лице читалось искреннее, почти мальчишеское смущение.
– Чёрт, я старый идиот, – сказал он, подходя. Его голос звучал виновато, тепло. – Я не подумал, что тебе будет тяжело таскать эту оранжерею. Совсем не сообразил.
Без лишних слов он легко, почти небрежно взял букет из моих рук, как будто в нём не было веса. Я просто стояла, наблюдая, чувствуя, как тревога тает под лучами его внимания. Он заботился. Он заметил.
– Да что вы! – вырвалось у меня, голос прозвучал тоньше и жалобнее, чем я хотела. – Я бы справилась! Вы и так, так постарались…
Он покачал головой, и в его лазурных глазах мелькнула та самая опасная, но сейчас такая безобидная улыбка.
– Даже не вздумай, Арден. Я уже чувствую себя виноватым. Пойдём, я отвезу тебя.
Он сказал это так просто, так естественно, как будто это было самое разумное решение в мире. И прежде чем я успела что-то возразить – а собиралась ли я? – он уже открывал пассажирскую дверь своего автомобиля, жестом приглашая меня внутрь.
Я сделала шаг. Потом ещё один. Запах кожи салона и дорогого парфюма смешался с ароматом роз. Это было неправильно? Но он же друг семьи. Он просто помогает.
«Сосед» в моей голове молчал. Глухо, настороженно, но молчал. И в этой тишине голос Коула звучал так убедительно.
Дверь мягко закрылась за мной, заглушая звуки улицы.
В машине было очень тепло и тихо. И так чисто, будто здесь никогда никого не было. Только на моём сиденье – странное, полупрозрачное пятно, будто кто-то пролил йогурт и не до конца вытер. Я сидела, стараясь не ёрзать, чувствуя себя неловко. И он, кажется, тоже. Его пальцы слегка постукивали по рулю.
Он нарушил тишину первым, голос стал мягче, чем я помнила.
– Как прошёл день, малышка?
Малышка. Эта его привычка называть меня так ласково заставляла сердце ёкать от смущения и… чего-то ещё. Тёплого и пугающего одновременно. Так мог бы говорить отец. Но у моего отца никогда не было такого тона.
– Очень… хорошо, – выдавила я, глядя в окно на мелькающие огни. – Я сегодня… – я замолчала, не решаясь рассказать о своём маленьком «подвиге» – о том, что сама подошла к девочкам, сама заговорила. Это звучало бы так глупо. – Тренировка прошла хорошо. Все выложились на все сто.
Я сделала паузу, думая, чем заполнить тишину, и неосторожно выпалила первое, что пришло в голову:
– Только вот Джессика, наш капитан, чуть ногу не повредила. Упала. Но… слава богу, наш новый психолог был рядом. Он её поймал. Такой быстрой реакции я ещё не видела...
Слова сорвались, и я сразу же пожалела. Зачем я это сказала? Теперь он подумает, что у нас в команде одни проблемы.
Я рискнула взглянуть на него. Его лицо было освещено неоновыми отблесками с улицы. Улыбка не исчезла, но в его глазах что-то изменилось. Они стали острее, внимательнее. Как будто я случайно нажала на невидимую кнопку.
– Психолог? – переспросил он мягко, почти небрежно. – В университете? Интересно. И как же его зовут, этого… спасителя?
– Мистер Ричардсон, – я позволила себе тихий, смущённый смешок, вспоминая взволнованные лица подруг. – Девочки после тренировки только о нём и болтали.
Коул улыбнулся – шире и искреннее, чем до этого. В его глазах вспыхнул одобрительный, почти гордый огонёк.
– Ричардсон? Ого, да вам повезло... Слышал о таком, прекрасный специалист, – сказал он ободряюще. – Именно такой человек и нужен вам, спортсменкам. Чтобы помогать справляться с давлением, концентрироваться.
Он слегка повернулся ко мне, и его голос стал мягче, задушевным.
– Знаешь, малышка, это даже к лучшему, что он оказался рядом. Если у тебя бывают… трудные моменты, – он сделал лёгкую, тактичную паузу, – то теперь есть к кому обратиться. Профессионалу. Куда лучше, чем держать всё в себе.
Его слова были такими тёплыми, такими правильными. Они снимали чувство вины за мою тревогу. Как будто он давал мне разрешение быть слабой, но – с правильным человеком.
– Я… я не знаю, – неуверенно сказала я. – Мне бы не хотелось… отнимать у него время. И…
– И что? – мягко подбодрил он.
– И это немного неловко. Говорить о таком с… незнакомцем.
Коул кивнул, его выражение стало понимающим, почти отеческим.
– Конечно, поначалу всегда странно. Но иногда именно с незнакомцем говорить проще, чем с теми, кого знаешь всю жизнь. У него нет предвзятости. А я слышал, он умеет располагать к себе. – Он встретился со мной взглядом, и в его голубых глазах была полная поддержка. – Обещай мне одно, малышка. Если станет слишком тяжело… дай ему шанс. Сходи на одну консультацию. Ради меня. Я буду спокоен, зная, что о тебе заботится лучший специалист. Это ведь и есть настоящая забота – обеспечить тебе правильную помощь, а не просто окружить цветами.
– Хорошо, – тихо согласилась я, чувствуя странное облегчение. – Я подумаю.
– Умница, – сказал он, и в его голосе прозвучало глубокое удовлетворение.
Всю дорогу мы болтали. Просто обо всём. О тренировке, о Мии и её бесконечных историях, о том, как тяжело давались первые прыжки, как я выиграла первый турнир. Коул слушал так внимательно, задавал такие точные, простые вопросы, что я сама удивлялась, как легко и тепло становилось на душе. Казалось, он искренне хочет знать каждую мелочь моего мира.
Внутренне я понимала – скорее всего, он просто проявляет заботу, как друг семьи. Но внутри… что-то маленькое и тихое начинало шевелиться, греть щёки и заставлять сердце биться чуть быстрее, когда он смотрел на меня, смеясь над какой-нибудь моей наивной фразой.
Машина уже сворачивала на нашу улицу, когда это накопившееся, смутное чувство вырвалось наружу неуверенным вопросом.
– Коул… а мне… мне перед тем ужином говорили, что придут трое… но тогда пришли только вы один… – я запиналась, чувствуя, как слова становятся тягучими и неловкими. – Я думала… обычно…
Я не могла договорить. Это звучало бы глупо. Навязчиво.
Он повернул ко мне голову, и в его глазах, обычно таких ясных, мелькнуло что-то сложное – быстрая тень, которую я не успела расшифровать. Но голос его остался тёплым, заинтересованным.
– Обычно? – просил он продолжить.
Я сделала глубокий вдох, глядя на свои руки.
– Обычно папины коллеги приходят с… женами.
Он не ответил сразу. Машина плавно остановилась у нашего дома, но двигатель он не заглушил. Тишина в салоне стала вдруг очень громкой, насыщенной. Я боялась поднять на него глаза, чувствуя, как от моих неуклюжих слов всё тепло между нами куда-то утекает.
– Жена… – наконец произнёс он, и его голос прозвучал как-то… отдалённо. Не холодно, но так, будто он говорил о чём-то, что находится в другой комнате, за закрытой дверью. – Моника. Её звали Моника.
Он повернулся ко мне, и его лицо было спокойным, но в глубине голубых глаз бушевала целая буря – боль, тоска, что-то сломанное и острое.
– Она… не с нами. Уже давно. – Он сделал паузу, и его пальцы сжали руль так крепко, что кожа на костяках натянулась. – А дети… они уехали. С ней.
Он сказал это просто. Без подробностей. Но в этой краткости была такая бездонная пустота, что у меня в горле встал ком. Это объясняло так много. Ту особую, почти болезненную сосредоточенность, с которой он смотрел на меня. Не как мужчина на женщину – а как человек, отчаянно ищущий в темноте утерянный силуэт.
– Ох, Коул, простите, я не… я не знала, – прошептала я, чувствуя себя ужасно неловко и грубо.
Он покачал головой, и его улыбка вернулась – но теперь она была другой. Печальной. Усталой. Настоящей.
– Не извиняйся, малышка. Ты не могла знать. – Он вздохнул и потянулся, чтобы открыть мою дверь. – Просто… иногда одиноким людям особенно приятно бывать в домах, где ещё чувствуется семья. Даже если она немного… – он метнул взгляд на наш мрачный, холодный особняк, – …разлажена. Ты даришь этим вечерам немного света, Кейт. Больше, чем думаешь.
И почему-то это знание не отпугнуло. Наоборот. Оно сделало его ближе. Человечнее. И то тёплое, пугающее чувство в груди стало ещё сильнее, смешавшись с острой, щемящей жалостью.
На этом моменте, печальном и неловком, он остановил машину у нашего тёмного, холодного особняка. Я мельком глянула на заднее сиденье – там лежал тот самый огромный букет, ждавший меня. А мне в этот момент так хотелось, чтобы эта поездка длилась всю ночь. Чтобы не нужно было возвращаться в тишину своего дома.
– Спасибо за цветы… и что подвезли, – пробормотала я, не решаясь посмотреть ему в глаза.
Я потянулась к ручке двери, но он остановил меня – не прикосновением, а тишиной. Я обернулась.
Он повернулся ко мне вполоборота. Та тень глубокой грусти, что была на его лице секунду назад, уже таяла, как лёд под солнцем. На её место возвращалась привычная мягкая сила, но теперь она казалась другой – более личной, более… предназначенной мне.
Он позволил себе жест – осторожный, почти невесомый. Поднял руку и убрал выбившуюся прядь моих волос за ухо. Его пальцы едва коснулись кожи, но на том месте будто остался след – тёплый и живой.
– Ты можешь просить меня о чём угодно, – сказал он тихо. Его голос был низким, обволакивающим, как обещание. – В любое время. Мой номер у тебя есть. Даже если это будет середина ночи. Даже если тебе просто станет скучно. Или страшно.
Он смотрел на меня так, будто я была центром всей этой тёмной, холодной вселенной вокруг. В его глазах не было ни жалости, ни снисхождения. Было нечто гораздо более сложное и пугающее: полная, абсолютная сосредоточенность.
Я не смогла ничего ответить. Просто кивнула, чувствуя, как комок в горле становится ещё больше. От страха? От благодарности? От этого странного, щемящего тепла, что разливалось по груди?
– Спокойной ночи, малышка, – он наконец откинулся на своё сиденье, давая понять, что момент закончен. Но его слова, его прикосновение, его взгляд – всё это уже поселилось во мне. Как семя. Как тихий, настойчивый звонок, на который рано или поздно придётся ответить.
Я вышла из машины, забрала свои розы и, не оглядываясь, побежала к крыльцу. А чёрный автомобиль медленно и бесшумно растворился в ночи, увозя с собой человека, который только что стёр границы в моей жизни. И я не знала, хорошо это или ужасно.
_______________________________________________________________________________________
Как Коул и предсказывал – ночью мне было и страшно, и скучно. В особняке все видели второй сон, но только не я. Тишина здесь была не мирной, а давящей, полной призраков прошедшего дня и монотонного гула тревоги.
Нет, я так больше не могу.
Я прошла в ванную комнату, самую отдалённую от всех спален, заперла дверь на ключ и села на холодный бортик ванны. Рука потянулась к крану, я пустила воду – один из немногих способов просто заглушить шум в голове и в доме, устроить маленькое, тёплое убежище. В другой руке я вертела телефон, глядя на яркие цифры: 01:32.
Отлично. Просто замечательно. Вся жизнь впереди – бессонная ночь и тяжёлое утро.
Кейт, Кейт…
Снова этот противный, знакомый шепот в голове. «Сосед» будто понимал наперёд, чего я хочу, и издевательски комментировал каждый шаг. «Куда собралась? Утонуть в своих глупых фантазиях?»
Я сбросила мешковатую одежду на холодный кафель и погрузилась в воду. Она была приятно горячей, почти обжигающей, и на секунду я смогла выдохнуть. Тело расслабилось, мысли поплыли. Можно было хотя бы попытаться оставить житейские проблемы за бортиком ванны и подумать о чём-то хорошем.
Чёрт возьми. О нём.
С того дня, с той поездки, с тех цветов и того взгляда – Коул занял все мои мысли. Не нарочно. Он просто врывался в каждый промежуток тишины. Его голос, спокойный и бархатный. Его руки, ловко державшие руль. Его печаль, скрытая за улыбкой, и та тень одиночества, что делала его таким… понятным. Таким близким.
Я закрыла глаза, и вода смыкалась над головой, заглушая звуки. В тишине под водой он был ещё яснее. «Ты можешь просить меня о чём угодно. В любое время».
Палец сам потянулся к экрану телефона, лежавшего на бортике. Я вынырнула, отдышалась, вытерла руку. Цифры всё те же – 01:34. Ничего не изменилось. Ничего, кроме растущего, тёплого и одновременно леденящего желания нарушить это правило. Нарушить тишину. Позвонить. Просто чтобы услышать его голос. Просто чтобы…
Я потянулась к телефону. Экран засветился, ослепляя в темноте. Контакты. Буква «М». Мерсер, Коул.
Палец замер над именем. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно даже сквозь стены.
«Сосед» в голове затих, будто затаившись, наблюдая. Ждущий моего решения
Корпус телефона нагрелся от моей ладони, почти обжигая пальцы. Время уже позднее, вдруг он спит?
«Звони в любое время».
А вдруг он сказал это просто из вежливости? Пустая формальность, как «заходи в гости»? Но из вежливости не дарят букет из сотни роз. И не смотрят так, будто ты единственный свет в тёмной комнате. И не говорят о своём одиночестве так, словно доверяют тебе самое сокровенное…
Просто маленький шаг к нарушению правила. Один раз… Ничего страшного.
Палец дрогнул и нажал. Гудок, раздавшийся в трубке, был оглушительно громким в тишине ванной. Один. Два. Моё сердце готово было выпрыгнуть из груди.
– Малышка?
Голос. Его голос. Не сонный, не раздражённый. Хриплый, низкий, ласкающий слух, будто он ждал этого звонка. И в нём не было удивления. Только… ожидание.
У меня перехватило дыхание. Какой-то детский, истеричный смешок рванулся наружу.
– Откуда вы узнали, что это я? Вы ведь не знаете мой номер…
На другом конце линии послышался мягкий, тихий звук – то ли смех, то ли вздох.
– Ты была чертовски задумчивой в машине, когда я сказал эти слова. А когда я произнес «звони в любое время», твои очаровательные глазки засияли так, будто я подарил тебе ключ от секретной комнаты. Я просто… надеялся.
Опять он меня раскусил! Словно читал страницы книги, которую я сама ещё не успела дописать. От этой мысли стало одновременно неловко и безумно приятно.
– Я… я не разбудила вас? – выдавила я, чувствуя себя полной дурой, сидящей голой в ванне в два часа ночи.
– Ты разбудила меня от гораздо более скучного занятия, – ответил он, и в его голосе я услышала улыбку. – Рассказывай. Что случилось? Или просто… не спится?
Зубы уже терзали нижнюю губу до боли. Я подняла руку из воды, и кончики пальцев, холодные на горячей коже, провели по коленям, размазывая капли. О чём ему сказать? Что именно? Что не отпугнёт его, не заставит подумать, что я сумасшедшая, звонящая ночью из-за ерунды?
– Переживаю. Скоро же соревнования… – выпалила я первое, что пришло в голову, глупое и безопасное.
– Врёшь.
Он прав. Блять, прав. От его резкой, отрезающей интонации кожа покрылась мурашками, несмотря на обжигающую воду. Он не дал спрятаться. Он с первого слова отсек ложь.
– Н-не вру! – попыталась я, но мой голос, дрожащий и слабый, говорил обратное.
В трубке повисла тишина. Гнетущая, вязкая, будто он взвешивал что-то на другой стороне. Я уже подумала, что вот он – конец. Он разочаруется, вежливо попрощается и больше никогда…
Но вместо этого его голос вернулся. Не громкий. Не сердитый. Он понизился, стал гуще, бархатнее, проникновенным.
– Будь милой куколкой и скажи дяде Коулу правду.
Слова обожгли. Не «скажи мне». Не «признайся». «Скажи дяде Коулу». Это было… властно. По-детски. Странно обжигающе. Тупая, тёплая пульсация ударила где-то глубоко внизу живота, заставив сжаться всё внутри.
– Я хотела рассказать… – голос сорвался в шёпот. Я зажмурилась, будто от боли. – Я сегодня сама… сама подошла к девочкам. И заговорила. Первая.
Боже, как стыдно. Как будто я похвасталась, что научилась завязывать шнурки. Но это было так важно для меня. Больше, чем любая победа на площадке.
Я ждала насмешки. Обесценивания. Лёгкого «молодец».
В трубке снова тишина. Но на этот раз она была другой. Насыщенной. Внимательной.
– Расскажи, – сказал он наконец. Тихо. Серьёзно. Без единой нотки снисхождения. – Расскажи мне всё. Как это было. Каждую секунду. Я хочу это услышать.
Я задохнулась от неожиданности. Он не просто принял это. Он... жаждал услышать. Как будто я рассказала не о какой-то глупой детской выходке, а о чем-то действительно важном. Для него.
Вода вокруг внезапно показалась прохладнее. Я прижала телефон к уху, закрыла глаза и позволила словам вырваться наружу, тихим, сбивчивым потоком.
– Я... просто подошла. В коридоре. Мия говорила что-то громкое, как всегда, а Джессика слушала... – я описала сцену, каждую деталь, которую помнила. Дерзкую шутку про Дэниела, которую я повторила. Как Мия чуть не поперхнулась. Как Джессика смотрела на меня – не с жалостью, а с удивлением, а потом с этой тёплой, настоящей улыбкой. – И я не убежала. Я просто... осталась. Стояла с ними. И это не было страшно. Немного... неловко, да. Но не страшно.
Я замолчала, переводя дыхание. Своими же словами я заново переживала этот крошечный триумф, и от этого он становился ещё больше, ещё реальнее.
– И что же ты почувствовала в этот момент, малышка? – его голос в трубке был мягким, но в нём чувствовалась стальная нить внимания. Он не просто слушал. Он вёл. Вытягивал из меня каждую эмоцию. – Когда поняла, что не убежишь?
Я задумалась на секунду, впервые задавая себе этот вопрос по-настоящему.
– Свободу, – выдохнула я, и само слово показалось волшебным. – Как будто... я на секунду перестала быть просто проблемой. Для них. И для себя. Я стала просто... Кейт. Которая может пошутить. Которая может быть рядом.
– Просто Кейт, – повторил он, и в его голосе послышалась странная, глубокая удовлетворённость. Как будто я только что подтвердила какую-то его самую важную теорию. – Это прекрасно. Я горжусь тобой.
Он гордится мной. Эти слова попали прямо в солнечное сплетение, вытеснив остатки стыда и наполнив грудную клетку чем-то лёгким и сияющим. Никто никогда...
– Спасибо, – прошептала я, чувствуя, как по щеке скатывается предательская капля – смесь пота и слёз облегчения.
– Не благодари, – он сказал это так, будто это было его право – гордиться мной. – Это только начало, Кейт. Ты даже не представляешь, на что способна. А я... я буду рядом, чтобы видеть каждую твою победу. Даже самую маленькую. Особенно самую маленькую. Потому что они самые важные.
Я больше не слышала слов. Спустя двадцать секунд его монолога я перестала понимать смысл. Я впитывала только голос. Его тембр, низкий и бархатный, играл на самых потаённых струнах внутри, задевая что-то тёмное, дремлющее и запретное. Он был так спокоен, так уверен, так... всевластен в этом ночном пространстве между нами.
–...и вот ещё что, малышка...
Он продолжал говорить. Уверенно, плавно, убаюкивающе. А моё тело, будто отозвавшись на какой-то скрытый приказ в этом тоне, начало действовать само. Бессознательно. Словно кто-то другой вёл мою руку под водой.
Я замерла, когда кончики пальцев скользнули по внутренней поверхности бедра. Дыхание перехватило. Это было неправильно. Так неправильно. Он говорит о гордости, о поддержке, а я...
–...ты должна помнить, что я всегда...
Я сжала веки, пытаясь отогнать наваждение, но голос в трубке был сильнее. Он проникал под кожу, заполнял пустоту, вытеснял всякую мысль. Палец, предательски тёплый и живой, медленно, с мучительной нерешительностью, провёл по самому чувствительному месту.
Тихий, подавленный стон застрял у меня в горле. Я прикусила губу до боли, чтобы не издать ни звука. Стыд пылал на щеках, но волна тёплой, густой слабости, поднимавшаяся из низа живота, была сильнее. Сильнее разума. Сильнее страха.
Он всё ещё говорил. Его слова теперь были лишь фоном, ритмом, под который билось моё сердце и пульсировала кровь. Я двигалась под водой – робко, неловко, сгорая от осознания того, что делаю, и не в силах остановиться. Потому что в этот миг его голос, его внимание, его абсолютная власть над этой ночью и над моим одиночеством были самым сильным афродизиаком, который я когда-либо знала. Голос в трубке изменился. Он не оборвался. Он стал... внимательнее. Острее. Как будто он уловил этот едва слышный звук сквозь ночь и сотни метров. Не просто услышал – проанализировал, разложил на частоты и понял.
– Малышка? – он повторил, и в его тоне уже не было только забота. Появилась тень чего-то иного. Любопытства? Контроля? – У тебя... всё хорошо?
Вопрос повис в воздухе, обжигающе прямой. Я замерла, палец всё ещё внутри моей киски, тело напряглось, как струна. Стыд накрыл с новой, удушающей силой. Он знает. Он что-то понял.
Я не могла ответить. Горло было сжато. Я лишь судорожно сглотнула, и этот звук, должно быть, тоже донёсся до него.
– Кейт, – теперь в его голосе прозвучала мягкая, но неумолимая настойчивость. – Ты не одна? Там... кто-то есть?
Ты не одна? Вопрос был шифром. Он спрашивал не о физическом присутствии. Он спрашивал о том, что происходит в темноте со мной. И о том, принадлежу ли я в этот момент ещё кому-то, кроме него.
– Н-нет... – прошептала я наконец, голос сорванный, чуждый. – Я... одна.
Наступила пауза. Глубокая, звенящая. Я чувствовала, как он взвешивает мои два слова, мой подавленный стон, тишину вокруг.
– Ясно, – сказал он наконец. И в этом слове была целая вселенная понимания. Не осуждения. Понимания. Как будто он только что получил доступ к самой сокровенной части меня и принял её. Без вопросов. Без шока. – Ты просто... расслабляешься. После тяжёлого дня. Это нормально, куколка.
Его голос снова стал бархатным, но теперь в нём была новая нота. Причастность. Близость. Он не просто слушал мои слова. Он слушал меня. Всю.
– Не стесняйся, малышка, – продолжил он, тише, интимнее. – Ты в безопасности. Ты можешь... выдохнуть. Я никому не расскажу. Это наш маленький секрет. Между мной и моей хорошей девочкой.
Слова «хорошая девочка» прозвучали как поглаживание и как приказ одновременно. Разрешение и одобрение, смешанные с абсолютной властью. Мой стыд под этим тоном не исчез, но... преобразился. Стал частью чего-то большего. Частью этой странной, тёмной близости, что теперь связывала нас.
Я не ответила. Но моё дыхание, которое я пыталась сдерживать, вырвалось глубже, сдавленнее. И я знала – он слышит. Слышит каждый мой вздох, каждое движение воды. И разрешает.
– Спокойной ночи, Кейт, – произнёс он наконец, и в его голосе была та же глубокая, довольная удовлетворённость, что и раньше, но теперь она отзывалась эхом во всём моём теле. – Спи. Я с тобой.
Он положил трубку.
Я сидела в остывшей воде, дрожа от стыда, от страха, от дикого, запретного облегчения. Телефон выскользнул из мокрых пальцев и с глухим стуком упал на кафель. Но его голос, его последние слова, висели в тишине ванной, как физическое прикосновение. Он не просто услышал. Он впустил. И теперь часть его всевидящего, все позволяющего сознания навсегда осталась здесь, со мной. В темноте. Там, где раньше была только я и мой «сосед».
Теперь нас было трое.
