Текст книги "Его версия дома (СИ)"
Автор книги: Хантер Грейвс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 22 страниц)
ГЛАВА 31. ЦИКЛ
Кейт
«Старая игрушка сама полезла в руки, напомнив о долге. Новая – так наивно просит оков. Идеальный баланс. Одна напоминает, почему я начал. Другая показывает, к чему я пришёл.»
– Марк. М.
Это так странно.
Коул ведёт себя как… животное. В нём нет той сдержанной нежности, что была в машине или кабинете. Теперь он движется порывисто, почти резко.
Все мужчины такие?
Это... так нужно?
Я зажмурилась, пытаясь отсечь мысли, но они лезли в голову, цепляясь за обрывки школьных разговоров, за украдкой просмотренные глупые фильмы. Ничто не совпадало. Он бросил меня на кровать, простыни холодные и шёлковые под обнажённой кожей. Сам он не раздевался. Тёмная ткань рубашки грубо касалась моего живота, металлическая пряжка ремня врезалась в бедро. Это было… унизительно. И от этого унижения внутри вспыхнул колючий, стыдный жар. Я хотела, чтобы он смотрел.
– Никакого белья в этом доме, детка.
Звук разрывающейся ткани отозвался во мне судорогой где-то глубоко внизу живота. Ох, эти… грязные слова. Я пару раз смотрела порно – украдкой, из жгучего, болезненного любопытства, чтобы проверить, живое ли ещё во мне что-то под грудой таблеток и страхов. Там были наигранные стоны, преувеличенные позы. Здесь, сейчас, всё было иначе.
Его рот обжигал кожу. Он не целовал – он кусал, помечая, его зубы сжимались на моей шее, на ключице, оставляя влажные, горячие следы, которые потом должны превратиться в синяки. Потом его губы захватили сосок, и я взвыла – не от боли, а от шока.
Пальцы, шершавые и уверенные, скользнули между моих бёдер, туда, где я уже была влажной от этого странного, греховного коктейля из страха и возбуждения. Он трёт меня там, грубо и целенаправленно, заставляя вздрогнуть от внезапной вспышки – не боли, не удовольствия, а чего-то дикого и чужеродного, что прожгло нервы насквозь.
– Вот так, – прошипел он, и его дыхание, с кислинкой дорогого виски, ударило мне в лицо. – Видишь, как твоё тело ждёт? Оно умнее тебя, глупышка. Оно знает своё место.
Я зажмурила глаза и кивнула, сжав зубы. Густая волна стыда накатила с новой силой – не из-за его действий, а из-за моего собственного молчания. Признаться ему, что это впервые… это будет звучать как оправдание. Как жалоба ребёнка, который не готов к серьёзной игре. А я хотела быть серьёзной. Для него. Хотела, чтобы он смотрел на меня и видел женщину, а не испуганную девочку, которую нужно уговаривать и утешать. Пусть лучше думает, что я знаю, что делаю.
Я простонала его имя, и он уткнулся потным лбом в изгиб моей шеи, его дыхание стало тяжелым, шумным, свистящим сквозь зубы.
– Блять, Кейт… Ты даже не представляешь, как я этого ждал.
А потом он вошел. Не членом – пальцем. Одним. Он вошел глубоко, резко, и внутри было сухо и туго. И я услышала – четкий, яркий, неоспоримый разрыв тканей где-то в самой глубине моего влагалища. Боль была настолько конкретной и ослепляющей, что крик вырвался из горла сам по себе, хриплый и нечеловеческий.
Он не остановился. Он добавил второй палец, растягивая, разрывая, и я почувствовала, как его ногти, короткие, но острые, царапают изнутри ту мягкую, рвущуюся плоть. Потом третий. Он вкручивал их, работая внутри меня, как будто что-то ища, что-то расширяя, подготавливая.
– С того самого ужина, – его голос был хриплым, прерывистым от усилия, но слова лились ровно, как заученная речь. – Ты стала моей единственной мыслью. Моей зависимостью.
Он толкал пальцы глубже, до самой матки, и каждый толчок отзывался свежей волной боли и странного, давящего распирания. Что-то теплое и густое начало сочиться, смазывая его движение, и он издал одобрительный звук.
– На каждом контракте, в каждой точке мира, я думал только о тебе. Хотел вернуться. Быть рядом.
Он говорил это, глядя мне прямо в глаза, и его голубые зрачки были расширены, полны какого-то фанатичного блеска. А его пальцы продолжали свою методичную, жестокую работу.
– Я хотел убить твоего отца, Кейт. За то, что он прятал тебя. Держал в тени. Такое… такое сокровище. Ты должна сиять, милая. Рядом со мной.
Мир поплыл. Его движения становились все жестче, теперь он работал не только пальцами, но и всей кистью, и казалось, что кости таза вот-вот не выдержат, разойдутся по швам под этим напором. Но его слова… его слова падали в сознание, как раскаленные гвозди, пригвождая меня к этому моменту, к этой боли, к нему.
– Детка, прости, – прошептал он, и по его щеке скатилась слеза, смешавшись с потом. – Прости, но так надо. Понимаешь? Представляешь, если бы это был какой-то молодой пацан? Он бы тебя сломал. А я… я сохраню. Я сделаю тебя совершенной. Я люблю тебя. Моя девочка. Моя доченька.
От этих слов в горле встал ком. Тошнота подкатила волной, горькой и липкой. Но под ней, глубже, зародилось что-то другое – извращенное, греховное облегчение. Да. Он прав. Так лучше. Так безопаснее. Он знает, что делает.
Он вынул пальцы. Они были по самые суставы в крови, темной и густой в полумраке комнаты. Он поднес их к моему лицу, давая рассмотреть. Потом медленно, не отрывая взгляда, облизал один, потом второй. Вкус своей крови на его языке казался самым отвратительным и самым интимным, что только можно представить.
А потом он вложил окровавленный палец мне в рот.
– Твоя кровь, – прошептал он, и в его голосе звучало благоговение. – Моя награда. Ты моя богиня теперь. Моя чистая, совершенная богиня.
Во рту был вкус меди, соли и него. Я не выплюнула. Я сглотнула. Потому что это было доказательство. Печать. Начало. И в белой, оглушительной пустоте, которая пришла на смену боли, не осталось места ни для мыслей, ни для страха. Остался только он и эта тихая, всепоглощающая уверенность в том, что иного пути теперь нет и быть не может.
Я издала хриплый, надтреснутый звук, похожий на предсмертный.
– М-мне не нравится... мне было... больно...
Я свернулась на его потной простыне в позу эмбриона, оголенная спина вздрагивала от рыданий, которые выламывались из груди сами, без моей воли. Он лег сзади, его тело, тяжелое и горячее, прижалось к моей спине. Его руки обвили меня, ладони легли на живот, прижимая еще сильнее. Его губы касались кожи между лопатками – сухие, быстрые прикосновения, пока меня бил мелкий, неконтролируемый озноб.
– Это твой первый раз, Кейт. Я должен был сделать всё правильно, – его шепот был густым, влажным у самого уха. – Больше такой боли не будет. Ты же веришь мне?
Да. Я верила. Но вера была холодным и далеким понятием, в то время как всё нутро было одним сплошным, пульсирующим напоминанием о том, что только что произошло.
– Сейчас будет очень хорошо, милая. Блять, я так рад...
Я почувствовала, как к разоренному, воспаленному входу прижалось что-то другое. Твердое, жирное от смазки, обжигающе горячее. Его член. Он насаживал меня на себя медленно, с чудовищным терпением, миллиметр за миллиметром заполняя растянутое, окровавленное пространство. Он входил глубоко, упираясь в самое дно, туда, где боль была уже не острой, а разлитой и тупой. Я повернула к нему голову, и наши взгляды встретились. В моих глазах стояла не просто боль – а оторопь, шок, полная капитуляция. В его – дикий, нечеловеческий восторг. Ликование завоевателя.
Он сделал это специально. Приготовил меня, расширил, порвал, чтобы теперь, когда он вошел целиком, боли почти не было. Было только чудовищное, неестественное распирание, чувство, будто внутренности сместились, освобождая место ему.
Одной рукой он продолжал держать меня за живот, прижимая к себе, а другой опустился ниже. Его большой палец нашел клитор, натертый до болезненной чувствительности, и начал тереть его тем же методичным, неумолимым ритмом, с которым его таз совершал неглубокие, но доходящие до самой матки толчки. Он хрипел, его дыхание срывалось на низкие, животные стоны прямо в моё ухо.
– Твою мать, Кейт... – он выдохнул, и в его голосе была пьянящая смесь нежности и похабного торжества. – Ты сохранила себя для меня. Да? Скажи, что это так! Скажи!
Он не ускорялся. Он трахал меня с той же медленной, неотвратимой основательностью, с которой вбивает сваю. Каждое движение было полным, властным, окончательным. И с каждым таким движением, с каждым его стоном, с каждым грубым словом, граница между болью и чем-то другим начинала расплываться. Шок превращался в оцепенение, оцепенение – в странное, отключенное наблюдение. Я чувствовала, как внутри, на разодранных стенках, что-то шипит и щиплет – вероятно, от соприкосновения с его смазкой или просто от трения. Но это было уже неважно.
Он требовал ответа, упиваясь своей властью, своим правом на этот ответ. И где-то в глубине белого шума, в который превратилось сознание, родилось понимание: единственный способ пережить это – согласиться. Присвоить это. Сделать это своим выбором.
Я кивнула, не в силах выговорить слово. Слезы текли по вискам, но рыдания уже стихли, сменившись тихой, беспрерывной дрожью.
– Да, – выдохнула я наконец, и это было похоже на капитуляцию целой страны.
Он застонал громче, откинул голову, и его движения стали чуть резче, глубже, будто эта мнимая победа развязала ему руки окончательно. Он продолжал тереть клитор, и теперь, сквозь общую размытость ощущений, начала пробиваться тупая, далекая волна чего-то, что не было ни болью, ни удовольствием, а просто сильнейшим физиологическим ответом сломленного тела. Спазм, неконтролируемый и глубокий, прошел по внутренним мышцам, обхватывавшим его.
Он почувствовал это. Его пальцы впились в мой живот.
– Да... да... – он захлебнулся собственным дыханием. – Твое тело… твое тело меня понимает... Оно любит меня.
И в этот момент, сквозь боль, через отвращение, поверх всего этого кошмара, это прозвучало как единственная правда, на которую можно было опереться, чтобы не сойти с ума. Да. Тело понимало. Тело реагировало. Значит, так и должно было быть. Он был прав. Он всегда был прав.
Его терпение лопнуло. Толчки стали глубже, жёстче, теперь он вгонял себя в меня с полной силой, от которой всё тело содрогалось на простыне. Его пальцы на моём клиторе не растирали, а давили, жали, заставляя нервные окончания взрываться серией болезненных, непроизвольных спазмов.
Это не было наслаждением – это был короткое замыкание, физиологический сбой в системе, которую он методично перегружал. Всё внутри сжалось в один плотный, судорожный узел, а затем выбросило наружу волной жгучего онемения. Меня выкрутило наизнанку этим механическим, пустым оргазмом, и я закричала – хрипло, беззвучно, в безвоздушном пространстве его поцелуя, которым он заглушил мой стон. Мои слёзы текли уже не от боли, а от полного истощения, а его сперма, горячая и чужая, заполняла разорённое нутро.
Он обнял меня сзади, прижал к своему потному телу.
– Твои слезы меня заводят, доченька. Папочка будет тебя так сильно любить... и нашего малыша тоже...
И моё предавшее тело, ещё подрагивающее остатками навязанной ему судороги, отозвалось на эти слова глубокой, животной дрожью.
А «сосед» в голове сдох.
Навсегда.
ГЛАВА 32. ОБЛОМКИ
Джессика
«Иногда, чтобы найти правду, нужно сначала признать, что её не существует. И начать собирать заново из обломков лжи.»
– Аноним.
За окном дул промозглый ветер. Утром уже приморозило. Хотелось снега – чистого, хрустящего, способного скрыть всё под белоснежным покровом. Я сидела, склонившись над учебниками, пытаясь понять параграфы гражданского права. Буквы расплывались, ускользали, не складываясь в смысл. Распечатки с заданиями казались набором чужих символов, не имеющих ко мне никакого отношения.
Куда сильнее меня манило другое – потрёпанный томик тёмного романа, почти дочитанный, где страсть граничила с болью, а власть притворялась любовью. И мерцающий экран компьютера, где в десятке открытых вкладок таились обрывки другой, более жгучей правды.
Прошла уже неделя. Неделя с той самой ночи, что разделила мою жизнь на «до» и «после». Ночью, когда руки Кертиса Ричардсона были не просто инструментом спасения, а единственной твёрдой точкой в разрушенном мире, а его голос, низкий и не терпящий возражений, прорезал толщу моего страха. Он назвал меня «маленькой лисой». Эти два слова не давали сдаться, они подпитывали упрямую, безумную надежду, что это было начало, а не конец.
С тихим стуком я отодвинула от себя бесполезные листы с задачами о договорах и наследствах. Моё наследство, моя главная задача были не здесь. Я притянула к себе клавиатуру.
Я шерстила интернет, как могла. Выжгла глаза, вчитываясь в одно и то же. А в итоге – ничего. Пустота. Всё, что у меня было – это название: Specter Corps. Слова Дэна на вечеринке, плоская, гладкая ложь Кертиса: «Логистическая компания. Конвои, охрана грузов».
Я переключилась на официальный сайт. Чистый, современный дизайн. Фото улыбающихся людей в касках у грузовиков. Корпоративная история о безопасных перевозках. Всё совпадало с его словами. Всё было идеально прилизано и вызывало тошноту.
– Прячешься… Прячешься хорошо, однако... – прошипела я в полутьму комнаты.
В отчаянии я схватила ручку и потянула к себе давно начатый листок – жалкий архиватор моей паранойи. Чёрточки, стрелочки, обведённые в кружок слова.
Specter Corps.
Семья Арден. Отец Кейт, Дэна – связи.
ЧВК?
Коул Мерсер – владелец.
И ниже, под жирной чертой, самое важное и самое бесполезное:
Кертис Ричардсон. Друг Коула. Упоминание в научной работе.
– Какая чушь! – крикнула я в пустоту, и ручка отскочила от листка и закатилась под стол.
В этот момент на полке завибрировал телефон. Я схватила его, почти надеясь… Но нет. Не его номер. Никогда его номер.
Гневные сообщения от Мии: «Mi amor, помни мою доброту... ты просто так не отвертишься!»
Короткое уведомление от матери: «Задерживаюсь. Буду утром. Не жди.»
И – холодный укол ниже – сообщение от мисс Риверс: «Кейт Арден не будет на тренировках по медицинским показаниям.»
Сама не поняла как, но моё тело рухнуло на кровать. Виски сдавила знакомая, тугой повязкой, боль. Пролистнула переписку до конца. Только мои сообщения, отправленные в пустоту, с холодной отметкой «не доставлено».
Где бы зацепиться? За что ухватиться?
Взгляд, скользнув по экрану, зацепился снова за сообщение от мисс Риверс.
Кейт.
ГЛАВА 33. ВЗЛОМ
Кертис
«Одержимость – это когда ты начинаешь коллекционировать обломки чужой жизни, не замечая, как сам становишься самым ценным экземпляром в этой коллекции.»
– Кертис Ричардсон
Дом оказался неплохим, милым и невысоким, таким, какой могли бы счесть уютным. Балаклава, снятая с головы, бесшумно скрылась в кармане куртки, и ночной ветер тут же вцепился в волосы, холодными пальцами пробежав по коже.
Один точный захват за кованый карниз, короткий, собранный в пружину рывок всего тела – и вот я уже твердо стою на скрипучем деревянном настиле балкона. Створки, как я и предполагал, распахнуты настежь.
Мысль о том, что современные девушки совершенно не заботятся о собственной безопасности, пронеслась острым, раздражающим уколом. Пол скрипнул едва слышно, когда я толкнул дверцу внутрь. Зайти сюда мог кто угодно. Эта картина – нарочитое, безрассудное доверие к миру – заставила внутри вскипеть короткую, яростную волну гнева. Но она тут же отступила, смытая другим, куда более мощным зрелищем.
Лисичка.
Она лежала, раскинувшись на розоватых простынях, всем своим крепким, выточенным спортом телом излучая глубочайший, безмятежный сон. Темная футболка сбилась, открыв взгляду полосу обнаженной кожи на спине и ту самую, дразнящую линию, где начинался изгиб ее бедер. Белье, легкое и невесомое, лишь подчеркивало совершенство формы, ту упругую, живую округлость, которую не скроешь. Красота, выставленная напоказ спящему миру, была одновременно невинным искушением и немым укором.
Желание ударить самого себя – по лицу, по затылку – накатило горячей волной. Но остановиться, отступить назад было уже невыносимо труднее. Я сделал шаг, осторожно, почти бесшумно притворил за собой балконную дверцу, чтобы спящую не просквозило ночным холодом.
Я тяжело дышал, выдыхая в тишину тупую, ноющую боль в бедре. Пуля, пойманная недавно, заживала хуже, чем в молодости, напоминая, что такие мальчишеские выкрутасы – как лазить по ночам на балконы – даются теперь не просто так. Каждый шаг, каждый рывок оплачивается острым уколом в кость.
Лунный свет, единственный гость в этой комнате, ложился на её рыжие волосы жидким серебром, заставляя их мерцать, как тлеющие угли. И запах… Весь этот мир был пропитан ею. Сладковатый, женский. Висел в воздухе, и с каждой секундой дразнил всё сильнее. Напоминал о коже – той, что должна быть мягкой, но на ладонях и коленях грубоватой от бесконечных падений на паркет. О том, как эта кожа отзывалась бы на прикосновение.
Я был как пещерный человек, впервые увидевший огонь. Не просто пламя, а саму жизнь, тёплую и хрупкую. И дикое, первобытное желание подойти ближе. Коснуться. Унести в свою берлогу, спрятать ото всех. Защитить. Обогреть.
Оплодотворить.
– Сука, Коул… – выругался я вслух, сжав кулаки.
Его тень всегда рядом. Его логика, его больные идеи о семье и собственности заражают, как чума. Я оторвался от кровати, заставив себя осмотреть комнату. Большая, просторная. Компьютерный стол, заваленный бумагами, шкаф, двуспальная кровать, туалетный столик с минималистичным набором косметики.
По приказу Коула я должен был быть сейчас на базе, следить за порядком. Этот идиот окончательно потерял голову. Он почти не вылетает на контракты, весь груз работы и ответственности свален на меня. Потому что он занят. Своей «семьей».
Прости, Кейт.
Мысль вызвала в желудке едкую, жгучую щелочь. Я отвернулся, уставившись на фотографии на стене. Она, маленькая, рядом с улыбающейся женщиной – матерью. Потом чуть старше. И снова они вдвоём. Ни отца, ни других родственников. Потом пара недавних снимков с подругами, с Мией. И всё. Лаконичная, почти пустая история.
Она ворочалась во сне, но не просыпалась, лишь глубже зарылась носом в подушку, издав тихое мычание.
Я сделал всё правильно. Убрался из её жизни. Уберёг её от всего нашего пиздеца, от мира Мерсера, от крови, лжи и насилия. Она окончит университет, найдёт нормальную работу, выйдет замуж за какого-нибудь скучного юриста, родит детей. Будет жить обычной, скучной, безопасной жизнью.
И от этой мысли во мне поднялась слепая, бессмысленная агрессия. Будто мою редкую, огненную лису хотят забрать. Отдать кому-то другому.
Рядом с ней… рядом с ней я верил, что дышу не просто так. Что моё сердце – не просто насос, качающий отравленную кровь. Оно умело биться. Глупо, иррационально, но это было так.
Я подошёл к книжному шкафу, взял первую попавшуюся книгу. Чёрная обложка, стилизованный череп, готический шрифт – «Тени». Прочёл аннотацию. Мрачный роман о похищении и болезненной страсти.
– Лисичка, ты правда это читаешь? – прошептал я в тишину.
Будто в ответ, она глубже вздохнула во сне. Видимо, читает. Любительница жести. Поставил книгу на место и подошёл к столу.
– Надеюсь, домашнее задание по праву у тебя получилось...
Твою мать.
Стол был не просто завален. Он был усеян распечатками, как поле после битвы. Статьи о военных контрактах, аналитика частных армий, законодательные акты. И поверх всего – мои собственные, давно забытые научные работы по военной психологии. Те самые, что упоминали меня в связке с Коулом.
ЧВК. Specter Corps.
Руки в тонких тактических перчатках взяли верхний лист. Я смотрел на своё имя, напечатанное на безликой бумаге, и чувствовал, как по спине пробегает холодная, цепкая змея шока.
– Ты…
Голос сорвался. Я провёл рукой по лицу, смахнув несуществующую пыль, и дотронулся до компьютерной мыши. Он не был выключен, просто стоял в режиме сна.
Около полутора тысяч вкладок. История браузера за последние сутки пестрела запросами. Военные форумы, базы данных, архивы газет. Поиск по «Кертис Ричардсон». По «Specter Corps». По «Коул Мерсер». Она методично, с упрямством бульдозера, пыталась пробить меня.
Я стоял, глядя на мерцающий экран, и чувствовал, как всё внутри – вся моя выстроенная логика, всё решение уйти, вся уверенность, что я её спасаю, – начинает трещать по швам и рушиться с оглушительным, внутренним грохотом.
Я потянулся к ящику под столом, дерево мягко скрипнуло. И в этот момент, в синеватом свечении монитора, я всё понял.
Моя одержимость была взаимна.
Внутри лежала папка. Куски моей жизни, вырезанные из её реальности. Не меньше сотни фотографий. Они не были случайными снимками с телефона. Это была хроника.
Вот я стою на университетской лестнице, говорю с группой студентов – кадр снят издалека, Сажусь в свою машину – фотография сделана из-за угла, резкая, немного смазанная. Здесь я выхожу из спортзала – кадр в профиль. Следующий снимок – я в кафе напротив университета, пью кофе, смотрю в окно, и мой взгляд пуст, отстранён.
Каждая фотография была помечена. Не датами, а пометками. «8:15 утра. Чёрная куртка.» «Четверг. После семинара по психологии травмы.» «Видел Мию. Не обратил внимания.»
Она не просто бегала за мной, как я думал. Я надеялся – на поверхностную, мимолётную влюбленность.
Я взял один из снимков – тот, где я смотрю в окно кафе. На обороте её чётким, аккуратным почерком было выведено: «Он здесь. Но его нет. Куда он уходит?»
Я положил фотографию обратно, будто она обожгла пальцы даже сквозь перчатку.
Она... своей паранойей, своим упрямством, своей огненной прямотой, раскалённой до бела этой больной, всепоглощающей зависимостью... Она вгрызалась в мою броню не ногтями и не слезами. Она вгрызалась в неё фактами, документами и доказательствами.
Я стоял, скованный этим открытием, а мой взгляд скользнул с экрана на её лицо. Ресницы отбрасывали длинные тени на щёки, губы были чуть приоткрыты в беззвучном, спокойном дыхании. Невинность и безумие. Спящая красавица, которая втайне коллекционировала кости и клыки чудовищ.
Член ныл в штанах тупой, предательской болью, требуя того, что было так близко.
Я не Мерсер.
Я не Мерсер.
Я не Мерсер.
Он охотится на хрупких, ломает слабых, строит свои фантазии на обломках чужой воли. Но эта… эта не сломается. Она будет бороться. Она уже борется – со мной, с правдой, с собственной тёмной тягой, которая так отчётливо проступала в каждой строчке её поискового запроса.
И в этом осознании было что-то невыразимо порочное и невыразимо живое.
– Идиотка, – прошипел я беззвучно. – Опасная, глупая, прекрасная идиотка. Ты не знаешь, в какую игру играешь.
Я сел на край кровати, стараясь не нарушить хрупкую ауру её сна. Её дыхание было ровным и на удивление медленным – признак глубокого, по-настоящему крепкого отдыха, редкого гостя для такой тревожной натуры.
– Пожалуйста, прекрати, – выдохнул я, и слова повисли в темноте мольбой, обращённой в никуда. – Просто прекрати.
Но что именно ей следовало прекратить? Быть двадцатилетней девушкой с огненными волосами и глазами цвета заповедного леса? Быть упрямой сталкершей, методично собирающей улики чужой жизни? Прекратить влезать мне в голову и методично, по кирпичику, разбирать на части все мои хваленые принципы, пока от них не остаётся лишь щебень и пыль?
В ответ она лишь тихо сопела, беззаботно зарывшись щекой в складку простыни. Непроизвольная улыбка тронула мои губы – первая за долгое время, что не была ни маской, ни усмешкой. Искренняя. Только здесь, в этой комнате, для неё и её внеземной, дикой красоты.
Мой взгляд скользнул к изголовью и зацепился за уголок книги, торчавший из-под подушки. Я аккуратно оттянул её, стараясь не разбудить хозяйку, и вместе с томиком на простыню выкатился небольшой, розовый вибратор.
– Никогда не думал, что буду завидовать силикону с моторчиком, – тихо фыркнул я, чувствуя, как абсурдность ситуации смешивается с острым, почти болезненным уколом желания.
Книга в моих руках отличалась от других на её полке. Неброская чёрная обложка, лаконичное название – «Наблюдатель». Я открыл её на случайной странице.
Каждое имя мужского персонажа в тексте было старательно зачёркнуто тонкими, аккуратными линиями простого карандаша. А на полях, тем же чётким, узнаваемым почерком, которым были подписаны фотографии, было выведено моё имя.
Кертис.
Не раз, не два. Повсюду.
«Дерек посмотрел на неё» было исправлено на «Кертис посмотрел на неё».
«Она боялась его, Дерека, и его власти» превратилось в «Она боялась его, Кертиса, и его власти».
На полях рядом с описанием внешности героя – «шрам? глаза?» и стрелка к моему имени.
Она не просто читала мрачные романы. Она вписывала меня в них. Делала меня героем, антагонистом, объектом страха и желания в этих выдуманных историях.
– Точно не нормальная, – прошептал я, но в голосе не было ни осуждения, ни страха. Было потрясённое, леденящее признание. Признание масштаба.
Я закрыл книгу, оставив в ней закладкой тот самый розовый силиконовый «свидетель». Положил её обратно на подушку, рядом с её спящей головой. Этот маленький, пошлый предмет рядом с её дикой, всепоглощающей фантазией был одновременно нелепым и откровенным. Всё в ней было таким – грубым, прямым, лишённым фальши. Даже её безумие было честным.
Джессика зажала одеяло между ног и выгнула спину, коротко, сдавленно постанывая во сне.
Всё. Я больше не мог.
Её упрямство, эта слепая, идиотская тяга лезть в самое пекло, её наглая одержимость, разложенная по полкам, как досье...
Один раз. Один раз, и хватит. Пусть это будет наша плата. Моя – за вторжение. Её – за то, что вскрыла мою жизнь, как консервную банку.
Я протянул руку. Пальцы скользнули по её волосам – не поглаживая, а почти что хватая, запутываясь в этих рыжих, чёртовых волнах, сжимая их в кулаке, чтобы почувствовать хоть какую-то опору в этом безумии. Потом кончики пальцев – вниз, по обнажённому предплечью, где проступали жилки, по боковой линии тела, скрытой футболкой, по бедру, такому крепкому и живому под тонкой тканью.
Я не ожидал, что даже это – это едва ли прикосновение – заставит внутри всё взвыть. Всё, что пытался себе доказать – разница в возрасте, должность, эти хлипкие моральные барьеры, – рухнуло с одним звуком: с тихим, влажным всхлипом, который она издала, когда моя ладонь легла на её талию.
Она не просто лезет в мою жизнь – она вскрывает мне душу, как ножом, и заставляет чувствовать то, что должно было сдохнуть и сгнить в афганском песке. Я, взрослый мужик, бывший медик, заместитель главы ЧВК, сижу на краю постели у спящей девчонки, как какой-то извращенец. Как Коул. Как он.
Пока не поздно. Пока я не стал им по-настоящему.
Я встал с её постели так резко, что пружины жалобно заскрипели. Каждая клетка тела рвалась назад, к её теплу, к этому безумию, но ноги несли меня прочь. К выходу. К холодному воздуху. К нормальности, которой для меня больше не существовало.
– Мистер Ричардсон?
