Текст книги "Повесть о неподкупном солдате (об Э. П. Берзине)"

Автор книги: Гунар Курпнек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

13

Первая попытка связаться с Берзиным, узнать какие-то подробности его теперешней жизни кончилась для пастора явно неудачно. Прикладывая к синяку под глазом увесистый царский пятак, Тилтинь проклинал и Бриедиса, и Гоппера, и весь белый свет.

Впрочем эти горестные размышления не мешали пастору искать встречи с Берзиным. Ищущий да обрящет!

И Тилтинь обрел…

Хоронили стрелка, погибшего во время тушения пожара на Каланчовке. Берзин стоял у открытой могилы и размышлял, что вот, еще одного честного человека унесла смерть, еще одного сына так и не дождется мать в далекой Латвии. И кто знает, может быть, они хоронят сейчас человека, который мог бы стать вторым Райнисом иди Стучкой, а может быть, он построил бы на берегах Даугавы или Волги настоящий, а не сказочный Дворец счастья и люди навсегда запомнили бы имя Андрея Осиса...Андрея Осиса, которого сейчас кладут в московскую землю под звуки «Вы жертвою пали…».

Вглядываясь в застывшие черты Андрея, Берзин думал о том, куда же деваются мысли умершего человека, целый мир его чувств. Видимо, они не исчезают бесследно, а переходят к другим людям, к оставшимся друзьям, поселяясь, в, их сознании и продолжая там жить прежней жизнью… Кажется, об этом писал еще Шекспир в одном из своих чудных сонетов. В каком?..

Эдуард Петрович настолько ушел в свои мысли, что не заметил, как к нему подошел Язеп Карклинь.

– Товарищ командир, пастор здесь, – шепнул он, – За оградой прячется. Взять его, гада, надо и в Чека.

Берзин насторожился. Случайно ли Тилтинь тут? Вспомнился Аркашка, телефонный звонок неизвестного, подозрительные расспросы пастора и слова Петерсона: «Если враги заинтересованы тобой всерьез, они разыщут тебя…»

– Пока не трогайте его, – строго проговорил Берзин. – Таков приказ комиссара.

– Салюту… товсь! – прозвучала команда, и Берзин вынул из кабуры револьвер.

– Прощай, наш боевой товарищ! Клянемся тебе, мы будем верно служить революции, как служил ты ей!

Залп, другой, третий. Испуганно закричали галки, взвились к небу.

А Тилтинь стоял в стороне и, скорбно склонив голову, шептал молитву. Какую? Он и сам не знал.

После окончания похорон Берзин подошел к Тилтиню. Не обращая внимания на сладкую улыбку, появившуюся на губах пастора, он резко спросил его:

– Зачем, вы здесь? Осис был большевиком. Ему не нужны ваши молитвы!

– Ошибаетесь, мой друг, Осис был прежде всего латышом. И я молился, чтобы эта сухая московская земля была ему пухом. Мой долг…

– Ваши долги нас не интересуют. Расплачивайтесь с ними сами.

– Да простит бог вашу жестокость, прапорщик Берзин. Но я пришел сюда не только затем, чтобы молиться об умершем…

–Убитом! Убитом контрреволюцией.

– Революция! Контрреволюция! Не все ли равно? Моя паства – это люди. А люди нуждаются в утешении. Увы! Я тоже человек…

– Вам нужны утешения? – Берзин усмехнулся. – С каких это пор?

– На этой чужой земле каждый из нас нуждается в утешении. Вы разве не скучаете по Латвии? Разве вас не гложет ностальгия, или как называют эту болезнь проклятые немцы Heimweh[5]5
  Heimweh – тоска по родине (нем.).


[Закрыть].

– Допустим. И что же?

– А то, мой молодой друг, что первая потребность человека – будь он прокаженный, каторжник, отверженный или больной – обрести товарища по судьбе…

Они шли по кладбищенской аллее, и ни Берзин, ни Тилтинь не видели, как за ними внимательно наблюдают яростные глаза Язепа Карклиня.

Расставшись с Берзиным, Тилтинь долго ломал голову над тем, как доложить об этой встрече полковнику Бриедису. Из разговора с бывшим прапорщиком 4-го Видземского полка он понял, что казармы ему осточертели и он с охотой отправился бы на фронт. Выходило, что Берзин – за большевиков. Но, с другой стороны, может быть, Берзин просто врет и готов перейти на сторону «национального центра»? Вдруг Бриедис знает об этом Берзине такое, что он, Тилтинь, не знает. Черт возьми, как быть?

Благоразумно решив держаться выжидательной позиции, Тилтинь во всех подробностях рассказал Бриедису о встрече с Берзиным:

– Прапорщику надоела казарма, – и, почувствовав настороженность во взгляде Бриедиса, продолжил: – Он рвется к боевым действиям…

– Не говорил ли он вам, что готов сражаться…

– Разумеется! – воскликнул Тилтинь и выжидательно взглянул на Бриедиса, готовясь тут же подтвердить, что бы тот ни сказал.

– За наше общее дело, – закончил Бриедис начатую фразу, и пастор понял, какой Берзин нужен полковнику.

– Да, за свободную Латвию! – воскликнул Тилтинь и, уже уверенно импровизируя, продолжал: – Берзин заверил меня, что большевистские порядки ему не нравятся.

– Вот как! – недоверчиво произнес Бриедис, не ожидавший от трусливого пастора такой прыти. – Это его слова?

– Разумеется! – Тилтинь сжигал за собой все мосты. – Более того, он мне намекнул, что готов стать под другое знамя.

– Под чье?

– Вот этого он мне не сказал.

Пастор принялся пространно объяснять, какое сильное впечатление произвел на него Берзин – этот, по его словам, «настоящий латышский офицер, беспредельно преданный своей Латвии». Пастор врал напропалую, уверенный, что кашу маслом не испортишь. Но Бриедис уже слушал его невнимательно. Он знал, что Тилтинь, по привычке, приобретенной на службе в охранке, сильно сгущает краски. «Что ж, – думал он, – мы с Гоппером кажется, сделали правильный выбор, нацелив на Берзина этого краснобая. Он-то уж сумеет убедить Савинкова и всех, кто стоит за его спиной, что Берзин именно та лошадка, на которую надо делать ставку. Если мы в этом дельце и просчитаемся, вся вина падет на тех, кто будет вести переговоры с Берзиным непосредственно».

– Я рад, господин пастор, что вы столь успешно выполнили наше поручение и столь, красноречиво о нем отчитались, – при последних словах Бриедис слегка улыбнулся. – Теперь вам предстоит рассказать о Берзине заинтересованным лицам. Надеюсь, что вы сделаете это с таким же блеском. Тем более, господин Савинков, с которым вам придется повидаться…

– Мне с Савинковым?! – опешил Тилтинь. – Уви… увидаться с великим террористом… Значит, речь пойдет об убийстве?..

– Не волнуйтесь, господин пастор! – Бриедис засмеялся. – Речь пойдет о самой мирной миссии. Не буду скрывать: разговор с Борисом Викторовичем будет иметь колоссальное значение в вашей судьбе. Ваша эмиграция в Англию полностью в его руках. И если вы будете вести себя подобающим образом…

– Что я должен делать? Научите меня, господин полковник, как мне вести себя! с Савинковым. Не откажите в любезности!

– Могу посоветовать одно: деловито, без лишних слов расскажите о встрече с Берзиным, о том, что этот человек готов служить антибольшевистским силам.

– Так оно и есть! Он действительно, готов бороться против большевиков! – Тилтинь уже сам начал верить в сочиненную им сказку.

– Вот и чудесно! Раскрою один секрет, чтобы вам легче было разговаривать с Савинковым. Дело в том, что его агенты некоторое время назад натолкнулись на Берзина и заверили Бориса Викторовича, что бывший прапорщик готов перейти на нашу сторону. Так что если вы подтвердите эти агентурные сведения… Вы меня понимаете? – Бриедис хитро улыбнулся. – Увы! Все мы только люди, только человеки! Даже такие замечательные борцы за истинную свободу, как Савинков.

– Мне все понятно, господин полковник. Можете на меня положиться.

Получив подробную инструкцию, как встретиться со связным Савинкова, Тилтинь вернулся в свою каморку, преисполненный великих надежд. «О, господи! – шептал он про себя. – Сделай так, чтобы недостойный слуга твой благополучно покинул эту варварскую страну и нашел приют в Англии!»

По-видимому, всевышний не услышал эту молитву. Пастор Тилтинь так никогда и не увидел туманных берегов Англии. Не помогли ни Савинков, ни Гоппер, ни Бриедис…

После разгрома ярославского мятежа Борис Викторович сбежал в Казань и только изредка появлялся в Москве.

Карл Гопцер прославился в Ярославле расстрелами пленных красноармейцев. Это обстоятельство не помешало ему два десятилетия спустя с наивным видом разыгрывать из себя «жертву большевизма». Из Ярославля Гоппер бежал без оглядки до самой Казани. Здесь перевел дух, успокоил расшатавшиеся нервы и двинулся в дальнейший путь сначала по Западной, а потом по Восточной Сибири. Во Владивостоке он нырнул в безбрежные воды Великого или Тихого океана. Нырнул, чтобы вынырнуть из вод Балтийского моря, но уже с генеральскими эполетами на плечах – эполетами, пожалованными Колчаком. В этих житейских передрягах Карл Гоппер, естественно, забыл о существовании какого-то там пастора Тилтиня…

Что касается Фридриха Бриедиса, то спустя несколько дней после разговора с пастором он был арестован чекистами и расстрелян как злейший враг молодой республики.

Ну а пастор Тилтинь подыскал себе других покровителей. Весьма влиятельных…

14

Извозчик с неестественно огненной бородой довез Тилтиня до Разгуляя.

– Слезай, приехали, господин-товарищ, – рокочущим басом проревел он и, как только пастор ступил на мостовую, яростно стеганул тощую лошадку по костлявому крупу и уехал. (Рассчитался с бородатым детиной Гоппер, слезший у Покровских ворот).

Тилтинь огляделся. По небольшой площади Разгуляя туда-сюда сновали прохожие, занятые своими делами.

Мирный, спокойный Разгуляй понравился Тилтиню. Чекистов, которые мерещились пастору на каждом шагу, здесь, кажется, не было. Но все-таки он прошелся немного по Басманной улице, то и дело останавливаясь и оглядываясь. Потом вернулся на Разгуляй, постоял у афишной тумбы. И только когда убедился, что «хвостову за ним нет, зашагал к Елоховской площади.

Все эти предосторожности Тилтинь предпринимал отнюдь не по собственной инициативе. Инструктируя пастора перед встречей с Савинковым, Бриедис подробно разъяснил, что на явку со связным Бориса Викторовича надо прийти, проявив максимум осторожности.,

И Тилтинь старался вовсю.

На паперти собора Богоявленья пастора должен был ожидать человек в кожаной куртке, из кармана которой будет торчать сложенная особым образом газета. Тилтинь еще издали заметил этого человека, но на всякий случай дважды обошел вокруг церкви. И вот, трясясь в нервном ознобе, он подошел к связному.

– Скажите, как пройти в Токмаков переулок? – произнес он хриплым голосом первую фразу пароля.

– Хиляй за мной! Я как раз туда топаю, – ответил связной.

Тилтинь застыл в растерянности. По смыслу ответ, кажется, был правильным. Но слова… слова были совсем другие! Связной должен был сказать: «Пожалуйста, идемте со мной, я охотно вас провожу». Как быть? Вдруг это совсем другой человек! Чекист! Вконец перепуганный, не сознавая, что делает, пастор на всякий случай произнес вторую фразу пароля:

– Вы не знаете, кто бы мог мне сдать комнату?

– Как не знать! Подыщем подходящую – с девочка-мимарухами. Малина – первый сорт!

Пастор облегченно вздохнул. Первая фраза правильная! Остальные слова, очевидно, были просто «отсебятиной» связного.

– Не робей, парень! Держи хвост морковкой! Я тот самый и есть, кто тебе нужен, – и, запанибратски хлопнув пастора по плечу, представился. – Биба, Аркадий Биба.

– Как? – не понял Тилтинь.

– Зовут меня Аркадием. Фамилия Биба. Ясно теперь? Пошли! А то адвокатишко со страху в штаны напрудит.

«Какой адвокатишко? Странный какой-то человек. Связной, а фамилию называет», – подумал пастор, но покорно пошел с Аркашкой.

– По разговору слышу, ты вроде не русский? – спросил тот, когда они свернули в Гавриков переулок.

– Я из Риги. Латыш.

– Латыш? – Аркашка свистнул, выражая тем самым величайшее удивление. Потом оценивающе окинул взглядом долговязую фигуру пастора. – Не похож! Рост, правда, подходящий, а кумплект – слабоват.

– Но я действительно латыш, – обиделся Тилтинь.

– Ну тогда скажи мне, какая самая наиглавнейшая улица в Риге?

– Разумеется, Александровская.

– Вот и врешь! – убежденно сказал Аркашка. – Наиглавнейшая улица там – Мельничная.

– Почему жe?

– А потому как на Мельничной за грош любую девку берешь, – захохотал парень и снова хлопнул пастора по плечу.

Тилтинь старался запомнить улицы, по которым они шагали, но Аркашка так кружил, что пастор вскоре запутался. «А этот болтун умеет заметать следы, – подумал он, искоса поглядывая на своего провожатого. – Стреляный воробей!»

– С вашим братом, латышами, я всегда жил душа в душу. Молодецкие ребята! На дело пойдут – не подведут, – Аркашка как-то странно засмеялся. – Свои в доску, одно слово! Знал я одного, по прозвищу Борода. Это, скажу тебе, человек! Силища, что твой Поддубный! Боксу обучен. Помню, в Питере моего Алеху так шарахнул – тот брык – и с копыт долой…

«Что за чушь он несет, – размышлял пастор. – С какими только подонками по милости большевиков мне не приходится общаться! Один хуже другого! Алеха! Борода… Борода… Хм… где я слышал это проз… Так ведь это Берзин! Неужели?!»

– Между прочим, господин Биба, Бороду я знаю! – решил поддержать разговор Тилтинь, надеясь выведать у Аркашки что-нибудь полезное. – Отлично знаю! Вы правы – он хороший человек. Правда, обольшевичился…

– Ну и что с того? – Аркашка понизил голос и подмигнул пастору. – Все мы кому-нибудь служим. Ты, к примеру, кому?

– Я? То есть… – замялся Тилтинь.

– Знаю, знаю. Можешь не говорить! Одни у нас с тобой хозяева. Платят тебе как, скопом иль поштучно?

– Не понимаю вас. Я служу идее…

– А я – нет? Да я такой идейный, – парень ударил себя в грудь, – што за эту самую идею в Акатуе восемь лет отсидел.

– Ого! – почтительно произнес Тилтинь. – Пострадали от царского режима? Почему же вы не на их стороне? – он кивнул на маршировавших по улице красноармейцев.

– А это уж мое дело! – обрезал Аркашка. – Я скажу так: плевать на власть, была бы жисть всласть.

Остаток пути провели в молчании. Аркашка предложил Тилтиню посидеть на лавочке возле какого-то старокупеческого дома. Ждать пришлось недолго.

– А вот и новый твой провожатый, – Аркашка кивнул на подходившего к ним господина в сером замызганном костюме и предупредил. – Адвокат Грамматиков. С ним держи ухо востро. Продаст задешево.

Так же, как и Аркашка, адвокат долго водил Тилтиня по улицам и переулкам, но, в отличие от Бибы, всю дорогу молчал. Вконец измотанный, проголодавшийся пастор думал, что конца их пути так и не будет. Тем более, что Грамматиков привел его на вокзал, усадил в поезд, вручил билет и, бросив: «Сойдете на пятой станции», скрылся.

Под монотонный стук колес Тилтинь дремал, просыпаясь, когда поезд прекращал свой медленный бег. На пятой остановке пастор вылез и некоторое время стоял под моросящим дождиком, не зная, что делать дальше.

– И долго вы так думаете стоять? – услышал он позади себя властный голос.

Обернулся. Перед ним стоял высокий, стройный человек в кожаной куртке.

– Следуйте за мной! Я сотрудник Чека!

15

Пока Тилтинь бродил с Аркашкой по забытым московским тупичкам, пока он ехал в тряском поезде и предвкушал сладостный отдых – Берзин сидел в квартире Петерса и, машинально переставляя на доске шахматные фигуры, неторопливо рассказывал Якову Христофоровичу о встрече, с пастором.

– Каторжник, видите ли, прокаженный и отверженный, ищет товарища по судьбе. Крепко загнул пастор!

– Намек довольно прозрачный, – усмехнулся Петерс. – Он, конечно, причисляет себя к отверженным?

– Черт его знает! Может быть, и к святым? – Берзин отрывисто засмеялся и поднял обе руки. – Сдаюсь, Яков Христофорович! Мат!

– Какой по счету? Шестой, кажется? – Петерс встал, прошелся по комнате. – Значит, господин шпион Рейли сменил связного… Та-а-к, понятно. Аркашка вышел из игры…

– Совсем?

– Нет, конечно. Просто ему подготовили другую роль. Уголовники-то народ ненадежный. Могут и сболтнуть лишнее. Словом, Биба отодвинут – он свое сделал: навел на след – и на передний план выдвинут Тилтинь. Фигура подходящая…

– Чем?

– Посуди сам: знает офицерство, велеречив. К тому же, я в этом уверен, его хозяева считают Тилтиня знатоком человеческих душ. Профессия пастора к тому обязывает. – Петерс взял со стола большой эмалированный чайник. – Сейчас чаевничать будем. Поразмыслим, что к чему…

Он вышел из комнаты, а когда возвратился – Берзин увидел на лице Петерса веселую улыбку.

– Не знаю уж, – продолжал Петерс, – какие земные и небесные блага ему обещаны за твое предательство, но только докладывать о тебе он будет примерно так: Берзин – дельный офицер, пользуется доверием красного командования, но не прочь перейти на нашу сторону.

– Но ему могут и не поверить…

– Поверят! Еще как поверят! Видишь ли, дружище, человек верит в то, во что он хочет верить! Хочет! А эти господа очень хотят, чтобы ты был предателем. Вот и поверят.

Зазвонил телефон. Петерс взял трубку, некоторое время слушал молча, потом спросил:

– У собора Богоявленья? Так! Передал… Кому, кому? Ага… На поезд? Понятно… Продолжайте наблюдение, товарищ Агальцов! – Повесив трубку, Яков Христофорович удовлетворенно потер руки:

– Все идет как по расписанию. Хорошо!

Петерс снова отлучился – принес из кухни фырчащий чайник. Бросил в него горсть сухой моркови, принюхался:

– Неважнецкий запах, а? Я, признаться, люблю почаевничать. Только чтобы чай был натуральный – духовитый, – терпкий. Выпьешь стакан, и мозги будто прочищаются.

Потом Петерс неторопливо, будто разговаривая с самим собой, стал рассказывать, как в Ярославле погиб Нахимсон – верный фронтовой друг. Подробности эти стали известны только теперь, и, слушая Якова Христофоровича, Берзин будто перенесся туда, в пропахший гарью пожарищ Ярославль. Он увидел, как из дверей гостиницы офицерье выводит Нахимсона, спокойного и гордого в эти предсмертные минуты. Увидел, как Нахимсон презрительно швырнул в лицо черноусого капитана легкое пальто-накидку, которое до этого держал в руке.

– Стреляйте! Псы!

Погиб Семен Нахимсон! Погиб как солдат, не уступив врагу ни пяди занятой позиции, позиций большевика.

16

Человек в кожанке сунул Тилтиню под нос удостоверение и толкнул его в бок.

– Не вздумайте делать глупости! – угрожающе прошипел чекист.

Пастор похолодел. Противный липкий пот струйками побежал по его спине, перед глазами поплыли красные круги. В голове гудело. Машинально, переставляя ноги, не замечая ничего вокруг себя, он побрел вперед.

По-осеннему мелкий дождик монотонно шелестел в ветвях сосен. Редкие прохожие не обращали внимания ни на жалкую фигуру Тилтиня, ни на чекиста, молча шагавшего сзади. Изредка человек в кожанке командовал: направо, налево, и пастор беспрекословно выполнял эти распоряжения.

Дачный поселок был не так уж мал, и прошло добрых полчаса, пока они подошли к уединенному дому, стоявшему на опушке соснового бора.

– Стойте! – голос чекиста заставил пастора застыть на месте.

Он резко дернул за кольцо звонка. Тут же из-за высокой ограды, окружавшей дом, выскочили два дюжих парня, без лишних слов вывернули пастору руки, проволокли его по гравийной дорожке и втолкнули в темную комнату.

Лязгнул металлический засов, и Тилтинь остался один. Когда глаза привыкли к темноте, пастор увидел широкую скамью и со стоном опустился на нее.

Прислонившись к стене, он долго смотрел в темноту.

Перед его взором проплывали, сменяя друг друга, Бриедис, Аркашка, Гоппер, Грамматиков, чекист в кожанке… Он слышал их голоса – то спокойно-покровительственные, то иронические, то властные. Из-за этих видений пастору стало необыкновенно жаль себя, своей растерзанной неудавшейся жизни, и он горько заплакал, повалившись на скамейку.

Слезы не смыли тяжелых мыслей. Пастор вдруг представил, как его ведут на расстрел, как завязывают ему глаза и… Нет, дальше он не мог оставаться в одиночестве! Вскочил, подбежал к двери и яростно забарабанил в нее кулаками:

– Откройте! Откройте! Я требую допроса! Слышите?! Допросите меня?

Он кричал что-то совсем бессвязное, но ответом ему была гробовая тишина. Ни один звук не нарушал мертвого покоя дома. Вконец обессиленный, пастор свалился на пол и забылся в, тяжелом кошмарном сне.

Проснулся он от яркого света, бившего в глаза. Поднял голову и увидел ненавистную фигуру чекиста в кожанке. Маленьким фонариком он освещал лицо Тилтиня.

– Что же вы, батенька, на полу? – неожиданно приветливо сказал чекист и помог пастору подняться. – На скамейке ведь удобнее.

– Я требую… требую, чтобы мне объяснили, по какому праву меня держат… держат здесь… без… без… Я спрашиваю, почему…

– Здесь спрашиваем мы, – не? дал ему договорить чекист. – Так и договоримся: спрашиваем мы – отвечаете вы.

– Так спрашивайте! – взвизгнул пастор.

– Всему, батенька, свое время, – спокойно сказал чекист. – Прежде всего вам надо привести себя в порядок. Идите за мной, я покажу, где это можно сделать.

«Ого! Здесь, кажется, умеют разговаривать вежливо», – приободрился Тилтинь. А когда умылся, причесал редкую прядь седеющих волос на голове, то почувствовал, что жизнь еще не покинула его бренное тело.

– Вот так-то лучше, батенька, – улыбнулся чекист. – Сейчас вы получите ужин. А потом… потом приступим к делу.

Ужин оказался неожиданно вкусным и плотным. Пастор с удовольствием проглотил солидный кусок свинины в белом соусе и запил его кружкой холодного молока. «Живут же люди, – думал он, старательно пережевывая мясо. – Кругом голод, а эти питаются, как до войны. А еще пишут в своих газетах, что все чекисты живут на пайке! Если они арестованных так кормят, можно представить, что жрут сами…»

Закончив есть, Тилтинь вежливо поблагодарил неотступно следовавшего за ним чекиста и встал.

– Я весь в вашем распоряжении.

– Вы и так в нашем распоряжении, – усмехнулся чекист. – Идемте!

Они поднялись по крутой скрипучей лестнице на второй этаж, прошли по коридору, устланному яркой ковровой дорожкой, и оказались в большой комнате, уютно обставленной дорогой мебелью. Большой письменный стол, инкрустированный замысловатыми орнаментами, два кожаных кресла и такой же диван, книжный шкаф с зеркальными дверцами, курительный столик со шкатулкой красного дерева, несколько отличных пейзажей на стенках, персидский ковер на полу – все говорило о том, что хозяин кабинета не стеснял себя ни в чем. И Тилтинь снова подумал, что чекисты не такие уж бессребренники, какими изображает их большевистская пресса.

Удобно устроившись в кресле, чекист сказал:

– Здесь мы ведем допросы особо важных преступников.

– Преступников? Какой же я преступник? – искренне удивился пастор.

– Не стройте из себя невинную овечку, гражданин Тилтинь. Мы знаем о вас абсолютно все! – он подчеркнул последние слова. – Садитесь! И будьте откровенны со мной. Иначе, вы же знаете, мы – чекисты – не очень церемонимся с арестованными. Из этой уютной комнаты вы можете попасть в менее уютную, и тогда наша беседа примет иной характер.

– Догадываюсь, – выдавил из себя пастор, представив на миг сырую и темную тюремную камеру.

– Феликс Эдмундович Дзержинский – наш первый учитель и друг – говорит, что главное при допросе – установить контакт между следователем и арестованным. Поэтому прежде всего скажу несколько слов о себе. Я следователь по особо важным делам. Моя фамилия – Релинский, зовут Константином Георгиевичем, партийная кличка– Константин. Говорю вам это для того, что если вы захотите пожаловаться в высшие инстанции…

– Нет! Нет! Я и не подумаю жаловаться! – заверил пастор.

– Вот и чудненько! – Релинский взглянул на часы. – Сейчас почти девять вечера. Ровно через два часа сюда прибудем мой начальник – очень ответственный и суровый товарищ. К его приходу мы должны покончить с нашим делом. Покончить в ту или иную сторону. Вы понимаете, что я имею в виду?

– Не совсем. Потому что не знаю, в чем меня обвиняют.

– Хорошо. Буду с вами до конца откровенен. Мы знаем о вас все. Или почти все. Если вы нам поможете до конца раскрыть контрреволюционную деятельность так называемого «Латышского национального центра!», если…

– Но я ничего не знаю! – воскликнул Тилтинь. – Почти не знаю!

– Если назовете своих сообщников, – не слушая его, продолжал Релинский, – подробно обрисуете свою работу, то мы гарантируем вам свободу. В пределах разумного, конечно. Но если вздумаете отпираться, то, – голос Релинского налился металлом, и пастору стало не по себе, – то нам придется привести в исполнение приговор.

– Приговор? Какой приговор? – похолодел пастор.

– Смертный, разумеется, – равнодушно ответил следователь. – Вы будете расстреляны в саду этого дома.

– Мне? Смерть? За что?

– Спокойно, гражданин Тилтинь, без истерик! Мы ведь взрослые люди. Солдаты! Выпейте воды и хорошенько обдумайте все, что я сказал. – Релинский встал, налил стакан воды и протянул его пастору. – Даю вам две минуты на размышление.

«Что я должен ему сказать? – лихорадочно размышлял пастор. – Что он знает и чего не знает? О, дева Мария! Вот так ситуация! Сообщники? Гоппер, Бриедис… Чекистам они и без меня известны. Других я не знаю. Листовки? Их пачками доставляют на Лубянку. А вдруг они знают о моей работе в охранке? О Берзине? Вот! О нем они наверняка не знают! Свеженький материал!»

– Моя деятельность в «Латышском национальном центре» ограничена скромной должностью письмоводителя, – начал пастор, стараясь руками унять дрожь в коленях. – Кроме полковника Гоппера и полковника Бриедиса, я никого не знаю. Честное слово! От меня все скрывают.

– Вы не внушаете им доверия?

– Нет, я бы этого не сказал. Видите ли, наш центр находится в стадии формирования. И поэтому…

– А что вы скажете о распространяемых центром листовках? Кажется, вы автор некоторых из них? j

– Да, то есть нет, конечно. Я их пишу… точнее редактирую… Материалы дают мне Гоппер или Бриедир.

– Понятно. Вы, если так можно выразиться, являетесь интерпретатором чужих идей?

– Вот, вот! – обрадовался пастор. – Вы правильно сказали.

– Допустим. По вашим словам выходит, что никакими другими делами центра вы не занимаетесь? Только пишете листовки?

– Точно так!

– Тогда зачем же вы оказались здесь, на этой маленькой станции? Решили подышать свежим воздухом? Или, может быть, завели романчик с какой-нибудь молочницей?

– Что вы, гражданин следователь! – покраснел пастор. – При моем сане…

– Ах да, я забыл! Вы же священник! Впрочем и святым отцам не чужды утехи любви. Не так ли?

– Только не мне!

– Ну хорошо, хорошо! Не будем тревожить вашу целомудренность. Итак, вы совершили экскурсию в Подмосковье, чтобы подышать свежим воздухом, отречься, так сказать, от дел земных?

– Вовсе нет! Я ехал сюда по специальному заданию.

– Ага! Это уже интересно. Рассказывайте!

Пастор добросовестно описал перипетии сегодняшнего дня. К его удивлению, Релинский слушал не очень внимательно. Но когда речь зашла о предполагаемой встрече Тилтиня с каким-то высокопоставленным лицом, пастор на всякий случай не назвал фамилию Савинкова. Константин Георгиевич насторожился.

– К кому вы ехали и с какой целью? – в голосе следователя опять послышались металлические нотки.

– Я уже говорил, что не знаю. Адвокат Грамматиков должен был проводить меня к кому-то для доклада.

– Для доклада? О чем? Говорите все!

– Я и не собираюсь что-либо скрывать. Надеюсь, чтобы правильно поймете всю важность моего сообщения и сочтете возможным…

– Да, да! – перебил его Релинский. – Гарантирую вам жизнь! Говорите!

Тилтинь рассказал, что, по сведениям, имеющимся у национального центра, бывший прапорщик 4-го Видземского полка Эдуард Берзин недоволен большевистской властью и готов сотрудничать с центром.

– Откуда поступили эти сведения? – спросил Релинский.

– Не знаю. Так мне сказал полковник Бриедис.

– Вы виделись с Берзиным?

– Да, пару дней назад.

– Какое же впечатление он на вас произвел?

– Очень порядочного и честного человека. Впрочем таким я его знал и по прежним временам.

– Он большевик?

– Нет, беспартийный.

– И он действительно готов перейти на сторону центра?

– Как вам сказать? Он недоволен гарнизонной службой, – пастор замялся, не зная, как ему характеризовать Берзина. – «Назвать его верным сторонником большевиков, чего доброго, у этих чекистов имеются противоположные сведения о Берзине. Тогда получится, что он, Тилтинь, лжет следователю, а это будет иметь весьма и весьма неприятные последствия… С другой стороны, выставить Берзина предателем, значит, оклеветать честного человека и не где-нибудь, а в Чека. Если они вздумают проверить мои показания… Господи! Как быть? Почему ты взвалил, о господи, на мои слабые плечи такой груз?»

Пастор недолго колебался. Вспомнив, очевидно, что в свое время нередко прибегал к клевете, чтобы заслужить благосклонность жандармского начальства, Тилтинь, решил, что всевышний простит ему этот грех, как прощал прежние.

– Берзин всей душой любит Латвию, – продолжал пастор после минутного раздумья, – и во имя этой святой любви готов изменить большевикам.

– Вы твердо в этом уверены? – спросил Релинский, бросив косой взгляд на пастора.

– Абсолютно! В разговоре со мной он сказал, – Тилтинь продолжал импровизировать, – что готов с оружием в руках отстаивать свободную Латвию.

– Понятно! – перебил его Релинский. – А вы не спрашивали Берзина, как к этой идее относятся его подчиненные? Может быть, он создал в дивизионе группу националистически настроенных стрелков?

– К сожалению, наша беседа была очень краткой и я не успел… Поверьте, – пастор приложил обе ладони к груди, – я рассказал вам все, что знаю.

– Хорошо, хорошо. Теперь последний вопрос: кому вы должны были передать эти сведения?

– Полковнику Бриедису, конечно. – Пастор сделал вид, что не подозревает, кого имеет в виду Релинский.

– Не прикидывайтесь простачком, пастор Тилтинь. Я требую ясного ответа на свой вопрос: с кем вы должны были встретиться в этом дачном поселке?

– Но я не знаю! Честное слово! Адвокат Грамматиков…

– Значит, не хотите отвечать? – зловеще произнес Релинский. – В таком случае я отвечу за вас.

– Право же, я не знаю…

– Вы должны были встретиться здесь с Борисом Викторовичем Савинковым. Отвечайте, да или нет? Да или нет?

Лишь бы не слышать этих звонких да или нет! Лишь бы не слышать! Пастор съежился, тело его будто переломило пополам. Невидящим взором он уткнулся в пол и ждал – сейчас Релинский возьмет тяжелое пресс-папье со стола и начнет его бить по голове. Бить, бить, бить! Он даже почувствовал глухие удары в затылке. «Господь всемогущий и всевидящий! – начал он шептать привычные слова молитвы. – Помоги рабу твоему в столь тяжелый час! Услышь меня, господи!»

– Что вы там шепчете, пастор? – услышал он будто издалека голос Релинского. – Говорите громче!

– Я молюсь, господин следователь, – глухо выдавил из себя Тилтинь. – Клянусь всевышним, я не знаю, с кем должен… должен был встретиться здесь.

– Клятвопреступление – тяжкий грех, пастор Тилтинь! По канонам лютеранской церкви оно карается жестоко. Вы помните об этом?

Пастор еще ниже склонил голову. Он старался не слышать этого скрипучего, с издевкой голоса.