Текст книги "Повесть о неподкупном солдате (об Э. П. Берзине)"

Автор книги: Гунар Курпнек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

4

Вечером того же воскресного дня Эдуард Петрович решил побывать у Петерса и рассказать ему о встрече с Тилтинем. Берзин был настороже: в последнее время он стал замечать, что за ним следят. Как и следовало ожидать, на первом же от казармы перекрестке за ним увязался «хвост». Берзин пропустил его мимо себя, сделав вид, что торгуется с мальчишкой-беспризорником из-за пачки махорки, быстро скрылся в подъезде огромного мрачного дома и через двор вышел на соседнюю улицу. К счастью, тут подвернулся извозчик, который и доставил Эдуарда Петровича в центр Москвы.

Петерс молча, не прерывая, выслушал Эдуарда Петровича и справился только, когда должна произойти встреча с Константином.

– Не знаю. Тилтинь сказал, что в ближайшие]дни.

– Ну а кто такой Константин, он тебе не сказал?

– Нет.

– Не хочу тебя пугать, но «Константин» – кличка Рейли. Один из опытнейших и хитрейших шпионов Англии. Хорошенько запомни его лицо. Возможно, он гримируется…

Петерс снял телефонную трубку:

– Кабинет Феликса Эдмундовича, пожалуйста… Петерс говорит. У меня сейчас находится товарищ Берзин… Да, встреча с пастором состоялась… Зайти? Хорошо. – Он повесил трубку. – Пойдем к Дзержинскому. Коротко доложишь Феликсу Эдмундовичу о разговоре с Тилтинем… Подумаем, как действовать дальше.

– Хорошо. – Берзин встал, одернул гимнастерку, пригладил волосы.

Дзержинский также молча, не перебивая, выслушал Эдуарда Петровича и, окинув взглядом его высокую, ладную фигуру, неожиданно спросил:

– Силенок хватит? Нагрузку вам предстоит нести большую.

– На здоровье не жалуюсь, Феликс Эдмундович. А вот справлюсь ли – не знаю.

– Сомнения ваши понимаю. Но чекистами не рождаются, а становятся. И если скажете «нет», мы поймем и это. Не так ли, Яков Христофорович?

– Правильно. Но он не скажет «нет». Не тот человек.

– Тем лучше. – Дзержинский' прошелся по кабинету. – Но предупредить я вас все же хочу – работа предстоит трудная. На вас мы возлагаем большой груз и большие надежды… Наши города кишат подпольными белогвардейскими организациями. Нам надо знать, где они скрываются, какие у них связи, как взаимодействуют.

Дзержинский снова прошелся по кабинету. Потом придвинул стул вплотную к Эдуарду Петровичу, положил ему на колено длинную сухую ладонь.

– У нас есть все основания предполагать, что пастор Тилтинь сделал вам предложение от имени английской политической миссии, которую возглавляет Локкарт. По имеющимся в Чека сведениям, этой миссией готовится крупный заговор против Советской власти. Он явится составной частью целой серии заговоров, которую мы условно называем «Заговором послов». Говорю вам это для того, Цтобы вы были в курсе дела.

– Понятно.

– Так вот. Вы должны проникнуть в самое сердце, в самое логово врагов революции. Ваша задача – возможно подробнее узнать о планах дипломатов. Какими силами и средствами, когда и как они предполагают нанести нам удар. Не сегодня-завтра встретитесь с Константином – Рейли. Будьте начеку! От этой встречи зависит, заслужите ли вы доверие господ дипломатов. Но и бояться не надо… Смелость города берет! Держите себя с достоинством. Не давайте легкомысленных обещаний. Ну, а об остальном договоритесь с Яковом Христофоровичем. Желаю вам успеха!

5

Он неторопливо прошел Лубянку, посидел на скамье возле памятника Первопечатнику… Потом снова шагал по улицам, замечая и не замечая, что делается вокруг: поток спешащих, плохо одетых людей, лотошников со скудной снедью, объявления на дверях булочных – «Сегодня хлеба не будет. Детям ¹/₄ фунта», отряды, красноармейцев, афишные тумбы – «Ф. Шаляпин в роли Бориса Годунова», «Вечер поэзии», «Концерт фортепьянной музыки. Бетховен, Лист, Брамс»… И снова – лотки торговцев с картофельными лепешками, стук деревянных подметок по тротуару.

Из головы не выходили слова Дзержинского. Он вспоминал их, вдумываясь, оценивая и с каждой минутой все больше и больше понимая, какую огромную ответственность возложили на него. Он не задавал себе традиционного вопроса: справлюсь ли? Потому что еще не видел конца безбрежного поля, поля боя, по которому предстояло пройти. Но и позже, когда это поле открылось перед ним во всю ширь, когда дух захватило от его безбрежности, полной смертельной опасности, он не остановился в сомнении.

Много лет спустя, когда неумолимое время посеребрило его голову, он также без сомнений шел по избранному пути – большевика, солдата революции. Убежденность! Убежденность в правоте своего дела помогла ему строить новую Вишеру, открывать золото Колымы. Эта же убежденность не сломила его духа в стужу 1937/38 года.

Он шел по московским улицам, готовя себя к бою. Возле Малого театра группа «бывших» чинила мостовую.

– Че гляделки вылупил? – окликнула его одна из «бывших», мясистая деваха с синюшным лицом. – Подсобляй!

Шел по Неглинной к Кузнецкому мосту. Мальчишки-газетчики кричали:

– Измена командующего Муравьева!

– Муравьев бежал из Казани в Симбирск!

– Ставрополь взят Красной Армией!

На углу Кузнецкого к Берзину подошел бородатый, тщедушного вида крестьянин. Сняв шапку, спросил:

– Скажи ты мне, мил человек, где бы Ленина найти?

– А зачем тебе товарищ Ленин? – отведя в сторону мужичка, спросил Эдуард Петрович.

– Да видишь – такое дело… Мужики наши послали поспрошать кое о чем, – крестьянин замялся. – В обчем, дело сурьезное.

Эдуард Петрович рассказал, как дойти до Кремля, посоветовал крестьянину обратиться к Малькову. Долго стоял, наблюдая, как сутулая спина крестьянина мелькала среди прохожих, и почему-то вспомнил монаха, который приходил к нему в Петрограде жаловаться на кровопийцу-купца. Пытался вспомнить имя монаха, но так и не вспомнил – уж очень оно мудреное было.

К великой правде пробудился народ! Сколько их – мужиков, рабочих – приходили в Советы, в Чека, в Кремль, к Ильичу, высказывая заветные думы, печали и радости. Сколько вражеских козней предотвратили эти никому неизвестные люди, имя которым – Народ! В сущности и он – Эдуард Берзин – был одним из таких Людей, пробужденных Революцией.

Он шел и шел по Неглинной, всем существом своим ощущая кипевшую вокруг жизнь, впитывая в себя ее детали: сутолоку тротуаров, цоканье копыт по мостовой, бездонную синеву неба, усталый шепот пропыленной листвы. Он подходил уже к Трубной площади, намереваясь свернуть к Страстному монастырю, чтобы по Тверской спуститься к Охотному ряду и через Красную площадь, мимо милого сердцу Василия Блаженного пройти в Замоскворечье…

Однако намерениям этим в тот день не суждено было осуществиться.

Каким-то подсознательным чувством Эдуард Петрович вдруг ощутил за спиной чей-то взгляд. Подумал было: «хвост», но внезапный, легкий, как будто случайный толчок в плечо заставил его быстро обернуться. Мимо, совсем близко, проходил человек в кожанке. Эдуард Петрович не успел разглядеть его лица, но явственно услышал негромкие слова:

– Идите за мной! Я – Константин!

Эдуард Петрович невольно замедлил шаг – настолько неожиданной была эта встреча. Но быстро взял себя в руки и перешел на другую сторону улицы за Константином. Заметив, что тот вошел в распахнутые настежь двери кафе «Трамбле», Эдуард Петрович последовал за ним.

Народу в кафе было немного, и Берзин сразу же увидел за одним из столиков Константина. Заметив Берзина, он встал и громко, на весь зал воскликнул:

– Боже мой! Кого я вижу! Эдуард Петрович! – он встал, сделал несколько шагов навстречу. – Сколько лет, сколько зим!

Словом, это была встреча старых, давно не видавшихся людей. Константин – Рейли разыграл ее мастерски. Эдуарду Петровичу ничего не оставалось, как подыгрывать. Потом они долго сидели, молча разглядывая друг друга, словно потрясенные этой нежданной встречей.

Эдуард Петрович ожидал увидеть человека сухого, подтянутого, до приторности вежливого, хитрого… А перед ним сидел веселый, разговорчивый, даже несколько грубоватый мужчина с помятой физиономией. Эдакий завсегдатай дешевых пивных и прокуренных бильярдных. «Маркер– не маркер, шулер – не шулер. Игрок!» – подумал Эдуард Петрович.

А Рейли, оглядев высокую складную фигуру Берзина, его сухое, усталое лицо, мгновенно определил: «Службист! Честен, простодушен». И еще подумал, что такой человек должен понравиться Локкарту…

Вначале разговор шел ни о чем: так беседуют малознакомые люди. Рейли задавал пустые, ничего не значащие вопросы, Берзин отвечал безразлично, выжидая, когда же собеседник кончит «пристрелку» и пустит в ход «главный калибр».

– Вы – художники – странный народ, – говорил Рейли. – Вы все время пытаетесь доказать толпе, что по духу, по мыслям стоите выше нее, и в то же время даете себя топтать испачканными в навозе сапогами. Что это? Христианское непротивление злу или приверженность к стадности?

– Все мы только люди, и ничто человеческое нам не чуждо.

– Я так и знал, что вы ответите этим афоризмом, – невесело усмехнулся Рейли. – Это афоризм слабых. А слабых бьют, Эдуард Петрович.

– Или топчут сапогами?

– Это одно и то же… И что же, вы и после войны будете продолжать заниматься живописью?

– Так далеко я не заглядываю.

– И правильно делаете! – Рейли искоса взглянул на Берзина, подумал: «Почва подготовлена, надо сеять». – Лично я предпочитаю жить сегодняшним днем. Но, сознаюсь, иногда в мою голову забредают и мысли о будущем. Ведь каждый завтрашний день начинается уже сегодня, не правда ли?

– К сожалению, это так.

– Да, да! К сожалению! Увы! – Рейли вздохнул и словно бы нехотя продолжал. – Мне передавали, что вы рветесь на фронт. Это верно.

– Да.

– А если бы вам предложили воевать на другом фронте– без окопов, землянок, грохота орудий…

– Мне было сделано такое предложение, – Берзин почувствовал, как у него внезапно пересохло в горле, и, чтобы выиграть время, медленно отпил глоток вина, горького, вязкого. – Я ответил, что…

– Что подумаете. Ну и как, надумали?

– Да! Но я должен знать…

– Круг своих обязанностей?! О! Он не будет слишком обширным. – Рейли придвинулся вплотную к собеседнику. – Во-первых, перетянуть на свою сторону возможно большее число латышских стрелков. Для этого вам придется не только говорить со своими солдатушками, но и принимать более энергичные меры.

– Например…

– Ну, например, добиться, чтобы им сократили довольствие– хлеб, крупу, табак и все прочее.

– Но стрелки и без того питаются очень худо.

– А будут еще хуже! – жестко сказал Рейли. – Это прочистит им мозги. Ведь путь к сердцу солдата лежит через желудок! Голодные стрелки лютой ненавистью возненавидят господ большевиков. Не так ли?

– Допустим.

– Во-вторых, – Рейли сделал паузу, прикидывая в уме, как сформулировать второе задание, которому он придавал очень, очень большое значение. – Вам придется подумать над тем, как заставить командование дивизии перебросить два латышских полка в Вологду… Само собой разумеется, эти полки должны быть верны нам. Нам! Понимаете? В Вологде они объявят о своей солидарности с союзниками по Антанте.

Готовясь к встрече с Берзиным, Рейли хорошо продумал план разговора. Он хотел прощупать собеседника со всех сторон: ведь Тилтинь мог и ошибиться в этом человеке, а это было бы равносильно катастрофе. Второе «задание» предназначалось для того, чтобы определить, всерьез ли думает латышский командир связать свою судьбу, судьбу своих товарищей по оружию с союзниками. Конечно же, Рейли прекрасно знал, что не во власти Берзина помочь переводу крупного воинского подразделения из одного города в другой. И если, думал Рейли, вдруг окажется, что Берзин согласится выполнить это «задание», то значит бородатый латыш или пустобрех, или подослан чекистами.

В свою очередь и Эдуард Петрович не мог не понять, что это задание дается неспроста. В первое мгновение он опешил: неужели опытный разведчик, который сейчас сидит перед ним, не понимает всей абсурдности этой затеи? Уж кто-кто, а Рейли доджен знать: намекни он, Берзин, командованию дивизии о желательности перевода двух полков в Вологду, как сразу же дотошные штабисты заинтересуются – зачем, да почему эту идею предлагает командир дивизиона… Словом, последствия могут быть весьма серьезные… Очевидно, промелькнуло в голове у Берзина, Рейли хочет испытать его этим неосуществимым проектом… И он ответил Рейли так, как ответил бы на его месте любой разумный командир:

– Меня удивляет это задание. Напомню вам – я командир дивизиона, но не дивизии… Хотя вряд ли даже командир дивизии единовластно способен осуществить такую переброску…

– Я понял вас, господин Берзин, – безразличным током ответил Рейли. – Но в будущем, я надеюсь, мы вернемся к этому, плану?

– Поживем – увидим, – улыбнулся Берзин.

«А он умнее и… хитрее, чем я предполагал, – подумал Рейли. – И все-таки… Все-таки, дружище, я тебе устрою еще одну проверку. Не сейчас, нет… Хватит с тебя на сегодня и одного орешка. Ты его раскусил удачно. Следующий будет потверже…» И он стал говорить о том, что необходимо в самое ближайшее время найти типографию, где можно будет печатать воззвания к населению, организовать общество, объединяющее всех недовольных большевиками латышей.

– Надо, – говорил Рейли, – чтобы вокруг нас создалась крепкая, спаянная группа офицеров, готовая по первому вашему знаку выступить против большевиков. Мы понимаем, что эта работа потребует немалых расходов, и готовы взять их на себя.

– Вы хотите меня подкупить? – не сдержался Эдуард Петрович. – В таком случае я прекращаю переговоры…

– Ив мыслях не держал такого, – поспешил успокоить его Рейли. – Просто я знаю, что без денег вам не обойтись… Не вам лично, конечно, а вашей организации.

«Черт возьми! – подумал Эдуард Петрович. – Почему бы мне не вырвать из их пасти солидную сумму? В конце концов деньги-то народные! И поступят в распоряжение народной власти…»

– Разрешите мне подумать над вашим предложением? Надо посоветоваться с товарищами.

– Разумно! Очень разумно! – одобрительно закивал головой Рейли. – Я вижу, что мы с вами сработаемся. А теперь, – Рейли допил остаток вина, поморщился, – нам надо расстаться. Через два дня, в четыре часа я, жду вас по следующему адресу: Хлебный переулок, 19, квартира 24. Записывать не надо. Телефон: 28–83. Спросите господина Константина. – Он встал. Поднялся и Берзин.

– Рад был тебя видеть, дружище! – воскликнул Рейли. – Не забывай фронтового товарища – пиши!

– Прощай! Прощай! – в тон ему ответил Эдуард Петрович, пожимая протянутую руку.

Позднее Рейли вспоминал, что эта встреча оставила в его душе какой-то неприятный осадок. «Мне все время казалось, что я разговаривал с чекистом. Ни внешность, ни манера держать себя и вести беседу даже отдаленно не напоминали мне обычного перебежчика… Жаль, что я не утвердился в этом первом впечатлении».

6

– Мне кажется, это чекист! Явный чекист! – говорил Рейли Локкарту в тот же вечер. – Он умен, выдержан, если хотите – честен. Такие не изменяют присяге…

– Полноте, – успокаивал его Локкарт. – У вас, Сидней, просто пошаливают нервы.

– Я доверяю своим чувствам, Брюс. Они еще никогда меня не подводили.

Рейли шагал по огромному, устланному пушистым ковром кабинету Локкарта, курил одну папиросу за другой.

– Нам надо устроить ему генеральную проверку. Такую, чтобы быть уверенным до конца.

– Так устройте! Что вам мешает? Вы же мастер на подобные штучки, – усмехнулся Локкарт. – Но сначала дайте мне взглянуть на латыша. – Локкарт громко рассмеялся. – Как говорят русские: ум хорошо, а два лучше.

– Я вам отвечу нашей английской поговоркой, Брюс: у мула столько доброты на морде, что для задних ног ничего не остается.

«Если он действительно чекист, – размышлял Рейли, – то о нашем разговоре в кафе он обязан доложить своему начальству. Получить инструкции, советы – в таких случаях это принято… Что ж, проверим…»

И агентура Рейли установила усиленную слежку за Берзиным. Контролировались каждый его шаг, каждая встреча, каждый разговор… Но ни с кем из чекистов и даже непосредственных командиров бородатый латыш не встречался. Все эти полтора дня он провел за городом, где обучал московских рабочих стрельбе из орудий. Ночь же спокойно спал в своей каморке…

Все-таки сомнения Рейли не рассеялись…

7

Через день на глухой московской окраине в безлюдном тупичке нашли избитого, в бессознательном состоянии Берзина. Его подобрал милицейский патруль и доставил в больницу на Басманной.

Три долгих дня и три ночи приходил в себя Эдуард Петрович. И все это время он непрестанно стремился вскочить с кровати и бежать…

– Двадцать восемь – восемьдесят три… Двадцать восемь – восемьдесят… – повторял он один и тот же набор цифр.

Молоденькая медицинская сестра только вздыхала, глядя, как мучается, томится этот огромный бородатый латыш. Врач же, сухонький старичок в старомодном пенсне, сердито супил брови и спрашивал:

– Вы хоть дали сдачи? Нокаутировали хотя бы одного?

Вначале Берзин слабо улыбался и молчал. Дня через два врач получил на свой вопрос ясный, но неожиданный ответ:

– Двух придушил, третьего утопил в собственной крови, а четвертый в ужасе выбросился из окна. Сам, без посторонней помощи.

– Из-за чего же разыгрались такие страсти-мордасти? – делая вид, что верит Берзину, спросил врач.

– Из-за бабы, конечно, – без запинки врал Эдуард Петрович. – Цыганка! За нее и голову отдать не жалко…

Вскоре дело пошло на поправку. И вот однажды в больничный двор въехала тюремная машина и забрала Берзина на виду у больных. Все были уверены, что бородатый латыш действительно опасный преступник.

А в машине сидел Петерс. Он молча пожал руку Эдуарду Петровичу и всю дорогу до Лубянки сосредоточенно глядел в маленькое, зарешеченное окошко. Яков Христофорович понимал, что избиение Берзина – дело рук Рейли. Ни капли не сомневаясь в том, что Эдуард Петрович выдержал это жестокое испытание – иначе его бы не было в живых – Петерс все эти дни спрашивал самого себя: «Как бы поступил я, окажись на месте Берзина? Плюнул бы врагам в глаза? Или схватился бы с ними в единоборстве? Но о каком единоборстве может идти речь, когда их пять-шесть человек, а я один? И все-таки я бы боролся и придумал бы что-нибудь такое… Что-нибудь такое… А что?»

Берзин же ехал в машине и улыбался. Взволнованное чувство одержанной победы не покидало его в эти дни. Оно особенно возросло, когда медсестра принесла ему записку: «Молодец! Мы верим в ваши силы. Константин»,

Они верили! Значит – он победил! Значит – операция не сорвалась, как он предполагал в самом начале схватки.

Яков Христофорович распахнул окно кабинета и повернулся к стоявшему в дверях Берзину.

– Проходи! Садись! – он вгляделся в осунувшееся лицо Эдуарда Петровича, участливо заметил. – Похудел, сильно похудел. А теперь рассказывай, драчун, что ты там натворил.

Коротко рассказав о встрече с Рейли в кафе «Трамбле», Берзин стал вспоминать, что же произошло на следующий день вечером.

А случилось вот что.

Он шел по Мясницкой, намереваясь побывать в школе живописи у Абрама Ефимовича Архипова, о котором много слышал. Школа находилась возле Мясницких ворот, и Берзин был уже недалеко от, нее, когда к нему подошли три патрульных.

– Ваши документы, товарищ!

Берзин протянул удостоверение.

– Вам придется с нами пройти, – по-латышски сказал старший патрульный. – Не беспокойтесь, товарищ командир, много времени это не займет.

По дороге ему объяснили, что примерно час назад задержали подозрительного субъекта, который выдал себя за командира роты одного из латышских полков.

– Вы нам очень поможете, если опознаете этого человека. Сдается, никакой он не красный командир, а белогвардейский шпион.

По дороге Эдуард Петрович даже не подумал, что сопровождавшие его стрелки могут оказаться не красноармейцами, а людьми Рейли. Но он понял это сразу, как только «патруль» привел его в мрачный полуразвалившийся дом где-то возле Сретенских ворот. И поняв, что попал в руки врагов, он как-то сразу оцепенел.

– Вначале они расспрашивали, кто я да откуда, – рассказывал Берзин. – Ну а потом пустили в ход кулаки. Сознаюсь, на первых порах – дал сдачи… А затем… Они связали меня и били, пустили в ход резиновые шланги.

– Чего же они хотели?

– Сознавайся, говорили, за сколько продал Советскую власть акулам империализма.

– Ну а ты как?

– Ясно как: не продавал, мол, и весь сказ… Под утро они меня развязали и бросили. Сами ушли. Сколько лежал – не помню. Очнулся – светает. Увидел на столе телефон… полевой телефон. Нарочно, гады, поставили, чтобы я мог позвонить в Чека и выдать себя. Добрался я до него, крутанул ручку и слышу нежный-нежный голосок телефонной барышни. Веришь, Яков Христофорович, от этого голоска у меня… В общем, чуть не расплакался… Говорю ей номер, а она твердит одно: громче, товарищ, я вас не слышу… А у меня и голос пропал. Кое-как все же дозвонился… Константину, то бишь Рейли. Двадцать восемь – восемьдесят три… А он спросонок не понимает, что мне от него надо.

– Ну! Ну! – Яков Христофорович весь подался вперед.

– Я ему: так, мол, и так – нас предали. Спасайте, как говорится, женщин и детей, а я продержусь.

– Молодец! Мо-ло-дец! Ты понимаешь, какую штуку ты выкинул? Это же просто замечательно! – Яков Христофорович звонко рассмеялся. Теперь они в тебя поверили!.. Навсегда поверили! Понимаешь?

Беседа их длилась долго. Изредка Петерс подходил к телефону, отдавал распоряжения, спрашивал, отвечал на вопросы.

Эдуард Петрович рассказал, как ранним утром в комнату, где сидел он взаперти, снова ворвались «патрульные», ни слова не говоря, ни о чем не спрашивая, опять избили его. Потом завязали глаза, кинули в крытую повозку и долго возили по булыжным мостовым… Потом выбросили. Он лежал, вслушиваясь в наступившую вдруг тишину. Болела голова, ноги, живот. Потом его подобрали свои.

Уходя от Петерса, Эдуард Петрович вспомнил, что, лежа на больничной койке, приготовил чекистам «сюрприз». Он расстегнул китель и из внутреннего кармана достал листок бумаги. На нем был изображен худощавый человек с большими, навыкате глазами и чувственным ртом.

– Кто это? – спросил Петерс, всматриваясь в рисунок. – Нет, нет! Не говори! Я где-то видел это лицо… Сейчас вспомню… Сейчас… Ага! Вспомнил!

Он подошел к столу, выдвинул один из ящиков, достал фотографию. Положил ее рядом с рисунком Берзина и рассмеялся.

– А знаешь? Похож! Здорово похож твой Константин на Сиднея Джорджа Рейли!

И он опять рассмеялся.