Текст книги "Повесть о неподкупном солдате (об Э. П. Берзине)"

Автор книги: Гунар Курпнек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

– Сейчас я докажу, что вы прекрасно знали, к кому шли.

Следователь встал, не спеша подошел к двери и, открыв ее, позвал:

– Борис Викторович! Пожалуйста! Мы ждем вас! – возвратившись назад, Релинский рассмеялся, увидев, как пастор тупо смотрит то на дверь, то на него. – Не ожидали такого оборота дела, а? Сейчас вы получите возможность сообщить припасенные вами сведения Савинкову.

– Са… са… ввв… – пастор выпучил глаза.

Он совсем потерял способность о чем-нибудь думать, когда увидел в дверях сияющего улыбкой Савинкова. Пастор верил и не верил собственным глазам. «Неужели он арестован? Как и я! – мелькнуло в голове. – Но где охрана? И потом – эта обворожительная улыбка!»

Вконец растерявшийся пастор не сообразил даже подняться с кресла, когда Борис Викторович протянул ему руку.

– Рад с вами познакомиться, господин Тилтинь, – начал Савинков. – Простите нам эту небольшую комедию, разыгранную с вашим участием. Константин Георгиевич, – наставительно обратился он к мнимому следователю, – я должен побранить вас. Вы злоупотребили долготерпением нашего друга. Так нельзя! Друзьями надо дорожить, не так ли, ваше преподобие? – Борис Викторович положил руку на плечо пастора, заглянул ему в глаза.

Пастор молчал. Поняв, что оказался в. глупейшем положении, он не знал, как себя вести с этими людьми. «Кажется, я не наговорил ничего лишнего», – мелькнула спасительная мысль.

Между тем Савинков распахнул дверцы шкафа, достал бутылку, рюмки, вазочку с конфетами.

– Сейчас самое время поднять дух нашего дорогого падре. Не так ли, Константин Георгиевич?

– О, да! – Рейли взглянул смеющимися глазами на Тилтиня и проникновенным голосом сказал. – Пастор заслуживает самых высоких похвал. Он держал себя в «Чека» как истинный патриот.

– Зачем? Зачем вы… – пастор не договорил. Слезы потекли из его глаз.

– Константин Георгиевич! – сочувственно произнес Савинков. – До чего вы довели человека! Выпейте, падре, вам станет легче, – он протянул Тилтиню рюмку. – Коньяк лечит всякие раны. Знаю это по себе. Выпейте же, падре.

«Падре, падре! Какой я тебе падре! – неожиданно разозлился Тилтинь. – Вычитал где-то это слово и щеголяет, не понимая разницы между пастором и падре». Вслух эту мысль пастор, разумеется, не высказал ни сейчас, ни позже, хотя Борис Викторович продолжал его так называть.

Понравилось, видно, Борису Викторовичу это слово – падре.

Часть третья
Чекист начинался так

Эта комната обычна.

И необычна.

Здесь работает Дзержинский.

Был ли в ЧД человек мягче, добрее?

Был ли в ЧК человек суровей, жестче?

Он, как никто в ЧК, познал важный закон времени– времени, когда не приходилось считаться ни со своими потерями, ни считать трофеи. Это знание дало ему право написать:

«Я постоянно, как солдат, в бою, быть может, последнем».

Но он никогда не терял дороги к людям и поэтому никогда не блуждал в затхлом лабиринте самоощущений.

Он любил людей, как жизнь.

И отдал жизнь за людей.

Он был – Дзержинский.

Спустя двадцать лет о нем вспоминали, когда надо было оправдать неоправданные жестокости.

Между тем он никогда не был жесток.

Суров – да!

Потому что жил в суровое время.

Эта комната обычна и необычна.

…Небольшая, с одним, выходящим во двор, окном.

Прямо против дверей – письменный стол…

Стол – прямо против дверей.

Дзержинский любил смотреть людям в глаза и, чтобы когда распахивались двери кабинета, сразу понять, кто перед ним.

«…Я живу тем, что стоит передо мной, ибо это требует сугубого внимания и бдительности, чтобы одержать победу».

Спустя двадцать лет люди нередко стали ошибаться в людях. Потому что верили одному человеку. А этот человек ошибался… Он был только человеком!

…Этажерка с книгами.

Только теми, которые нужны для работы.

Он не терпел беззакония.

Сурово карал за каждое его проявление.

И имел право сказать:

«Я нахожусь в самом огне борьбы… Но сердце мое в этой борьбе осталось живым, тем же самым, каким было и раньше».

…На этажерке с книгами, в простенькой деревянной рамке – фотография пятилетнего мальчика.

Это сын – Ясик.

У мальчика грустное, задумчивое личико. Простое, открытое, похожее на тысячи, миллионы других.

И, может быть, именно поэтому он так самозабвенно любил сына, детей.

И, может быть, поэтому он так яростно ненавидел врагов революции…

Спустя двадцать лет эти великие чувства стали приписывать только одному человеку. Но тот любил прежде всего самого себя.

…На стене, позади письменного стола, в плюшевой рамке фотография Розы Люксембург.

Их связывала большая дружба.

Дружба людей, поставивших перед собой одну цель. Их разделяли расстояния и время.

И все-таки они всегда были вместе, потому что ценили и уважали друг друга.

Спустя двадцать лет в забвении оказались сотни имен людей, связанных большими идеями, большими делами, большой дружбой, горячими сердцами.

…Под фотографией Розы Люксембург – небольшой плакатик:

«Дорога каждая минута!»

Да, он умел ценить время!

Свое и чужое.

Сколько дней или часов, или минут проживаешь за всю жизнь?

У иных вся жизнь – в бездейственном ожидании. Такие комкают свою жизнь и выбрасывают ее дни, как бумагу, как вечный черновик, за которым так и не приходит беловая рукопись.

Он сразу жил набело!

Говорил в молодости:

«Жизнь даже тогда радостна, когда приходится носить кандалы».

И сразу жил набело!

С самого начала!

Шесть раз в тюрьме! Минуты, часы, дни, месяцы. Годы!

Три раза в ссылке!

Время! Его всегда не хватало. «Все мое время – это одно непрерывное действие».

Поэтому:

«Дорога каждая минута!»

Спустя двадцать лет вхолостую были израсходованы миллионы часов, превратившихся в сроки заключений, в глубочайшие человеческие трагедии.

К счастью, то время ушло. И никогда не вернется! Никогда!

Простая, обычная комната.

В ней работал Дзержинский.

1

Яков Христофорович вошел в кабинет Дзержинского, положил на стол фотографию мужчины лет сорока двух – сорока пяти. Толстые губы плотно сжаты. Большие, навыкате глаза. Лицо спокойное, уверенное.

Феликс Эдмундович внимательно вгляделся в фотографию.

– Так вот он какой, этот грозный Рейли. Примечательное лицо, особенное. Умное? Или хитрое? – задал сам себе вопрос и тут же ответил. – И умное, и хитрое. Скорее так. И еще – подвижное. Легко преображается, меняется. Как у хорошего актера. Легкий грим, накладные борода, усы или брови – и вот уже нет Рейли. Одним словом – твердый орешек. Придется вам с ним повозиться.

– Есть одна идея, Феликс Эдмундович, – произнес Петерс. – Я уже говорил вам, что иностранные дипломаты не прекращают интересоваться красными латышскими стрелками. В последнее время через своих агентов они стараются втянуть в авантюру Эдуарда Берзина – командира легкого артиллерийского дивизиона…

– Берзина? Бородатый, высокий? Знаю! Он мастерски стрелял по Морозовскому особняку.

– Я познакомился с ним на фронте, под Ригой. Оттуда мы вместе пришли в Петроград. Он хотя и беспартийный, но революции предан душой и телом.

Слушая Петерса, Дзержинский встал из-за стола, прошелся по кабинету, потом остановился напротив Якова Христофоровича и с улыбкой заметил:

– Каждый день через ваши руки проходит бездна предательств, лжи, подлостей, а вы…

Эдуард Петрович Берзин. Фото 1928—30 гг.

– А что я? Не вижу ничего зазорного в том, что хорошо отзываюсь о человеке, если он того заслужил.

– И я не вижу, – рассмеялся Дзержинский. – Потому вы и удивительный.

– Обыкновенный.

– Пусть будет так, вечный вы спорщик. Ох, как нам важно сохранять в себе человеческое тепло! Не годится для работы в Чека тот, кто стал черствым.

Он помолчал немного и потом спросил:

– Так что с этим Берзиным? Какая у вас идея?

Петерс подробно рассказал Дзержинскому о встречах Берзина с пастором Тилтинем, о связях последнего с латышскими националистами, с Рейли и Савинковым.

– Через Берзина мы предполагаем подобраться к Рейли и к тем, кто за ним стоит. Возможно, к Локкарту.

– Что ж, идея неплохая, – заметил Дзержинский. – Нам во что бы то ни стало надо узнать, что задумали иностранцы. Мы с вами, Яков Христофорович, будем плохими интернационалистами, плохими большевиками, если не сумеем доказать всему миру, рабочим и крестьянам всех стран, что дипломаты Антанты, международная буржуазия стремятся задушить нашу революцию не только открытой интервенцией, но и диверсиями, ударами в спину. Вы понимаете, это политически очень важно!

– Сделаем, Феликс Эдмундович!

– И, как вы считаете, Берзин справится с этой задачей?

– Поработать придется крепко…

– Поработать кому? Ему или нам?

– И нам и ему.

– Посоветуйтесь с Ксенофонтовым, Фоминым, Лацисом. Такие дела надо решать сообща, – Дзержинский снова помолчал, собираясь с мыслями. – Совсем обнаглели господа дипломаты! Какой мятеж или заговор ни взять – всюду их рука… Савинков, левые эсеры…

– Ярославские события…

– Да, и ярославские, и рыбинские – везде замешаны то англичане, то французы, то американцы…

– А чаще всего – все вместе. – Петерс невесело усмехнулся. – Корни всюду одни…

– И идут они в тихие посольские или консульские особняки. Надо действовать! Действовать, не дожидаясь, пока послы первыми пойдут в атаку. Мы должны навязать им свою волю, а не они нам. Так что торопитесь, готовьте своего бородача.

2

Получив от Рейли известие о том, что вербовка красного латышского командира проходит успешно, Локкарт решил форсировать события. Прежде всего надо было обсудить создавшуюся обстановку с коллегами по дипломатическому корпусу. Разумеется, на первых порах он и не думал посвящать их в свои тактические планы. Но общую стратегическую линию надо было выработать совместно.

Локкарт понимал, что в затеваемую авантюру следует втянуть возможно большее число участников. «Руководить будем мы с Рейли, а отвечать (в случае неудачи, конечно) придется всем», – решил Локкарт и пригласил на совещание в миссию тех из дипломатов, кто хоть в малой степени имел влияние в определенных русских кругах.

Пришел дряхлеющий Де Витт Пуль – американец. Не очень умный, не очень воспитанный, но большой дока во всевозможных финансовых и политических операциях. Он привел с собой Коломатиано – хитрого и многоопытного разведчика, грека русского происхождения. Без него Де Витт Пуль в той сложной обстановке не мог и шага ступить.

Пришел француз Гренар – говорливый и жеманный интриган. Локкарт недолюбливал француза за его постоянную привычку вмешиваться в чужие дела. Свою неприязнь он по инерции распространял и на Вертамона – французского разведчика – хотя тот славился в среде коллег своей храбростью и умением обвести вокруг пальца любого агента (кроме Рейли и Коломатиано, разумеется).

Пришли еще пять-шесть дипломатов, аккредитованных при Советском правительстве. Они нужны были Локкарту для своеобразного фона, на котором он мог бы блистать подобно комете на фоне тусклого неба. Впрочем при необходимости кошельки этих господ, а точнее – казны государств, которых они представляли, могли бы пригодиться.

Сейчас все эти дипломаты сидят за круглым столом в роскошной гостиной английской миссии. Огромная настольная лампа бросает на стол яркий сноп лучей, и, преломляясь в его полированной поверхности, лучи падают на лица гостей причудливыми бликами.

Наблюдателю, случись ему присутствовать на этом секретном совещании, бросилась бы в глаза весьма примечательная деталь: лица дипломатов освещены ярко, лица же и фигуры разведчиков, сидящих за спинами своих начальников, тонут в сумеречном полумраке. Кажется, они здесь и нет их…

Беседа за круглым столом идет неторопливо, в духе соблюдения всех правил дипломатического этикета. Но слова, как известно, даны дипломатам, чтобы скрывать мысли.

На правах хозяина дома разговор начинает Локкарт.

Локкарт (вслух): Господа! Мы собрались здесь для того, чтобы еще и еще раз сказать себе, своим правительствам, своему народу: мы готовы, не щадя сил, вести борьбу против красной опасности, против власти так называемых Советов. Во имя этой священной цели, господа, я призываю вас забыть о территориальных и коммерческих притязаниях наших стран в России, забыть о личных обидах, выгодах или разногласиях, которые, увы, порой случаются между нами. Я призываю вас к единству во имя спасения цивилизации от варваров…

Локкарт (мысленно): Напрасно усмехаетесь, господин Гренар. Вам-то хорошо известно, для чего предназначены такие речи. И не делайте вид, что у вас прекрасное настроение. Я-то знаю: оно испорчено левыми эсерами, их «петушиным восстанием». Кстати, пока вы якшались с этими дилетантами от политики, наш десант высадился в Мурманске. Как вам это нравится? Хе-хе-хе…

Гренар (мысленно): Вижу, Брюс, тебя что-то развеселило. Уж не кажется ли тебе, мой милый, что мы откажемся от русской нефти и от русского угля? Ведь я-то понял, что ты имел в виду, призывая нас отказаться от притязаний. Не выйдет, друг мой! Не выйдет! Левые эсеры, конечно, не та лошадка, на которой можно было бы выиграть весь заезд… Но в Мурманске высадился и наш десант. Мы еще повоюем! Крепко повоюем! И тебе, хитрый шотландец, не удастся выбить меня из седла…

Гренар (вслух): Меня глубоко тронули прочувствованные слова моего друга Локкарта (вежливый поклон в сторону Локкарта), который призвал нас к единству. Временная неудача с левыми эсерами нас не обескуражила, господа! Наоборот – она вселила в нас уверенность, что с большевистским строем можно и должно покончить изнутри. Из-нут-ри! Мы и впредь будем искать и, безусловно, находить внутри этой страны силы, способные заменить у власти красных дикарей! С этого часа, нет, господа, с этой минуты силы, находящиеся в нашем ведении, поступают в общее распоряжение. Что касается средств, то мы готовы субсидировать любое полезное начинание, направленное против Кремля.

Вертамон (мысленно): Мой хозяин умеет подать себя. Ишь, как разошелся! Можно подумать, что за этой говорильней что-нибудь стоит… Кое-какая агентура у нас есть, конечно. Но надежных, людей мало, чертовски мало! Разорившиеся купчики да помещики, беспутное офицерье, шизофреники – разве с ними свергают правительство? Нам бы дюжину-другую настоящих мушкетеров! Боевых, смелых!

Вертамон (вслух): Господа! Буду краток. Наша агентура готова взяться за дело. Она, уже действует в Петрограде, Казани, Рыбинске, здесь – в Москве. Большинство наших агентов – смелые, преданные люди.

Рейли (мысленно): Подонки твои агенты, дружище! И ты это знаешь не хуже меня. Вот мои агенты – совсем другое дело. А латыши? Скоро они, будут у нас в кармане. Тогда посмотрим, кто кого?

Рейли (вслух): Рад доложить вам, господа, что наши ряды непрерывно пополняются активными бойцами. Одна только Москва насчитывает тридцать восемь тысяч офицеров, большинство из которых готово выступить по нашему первому сигналу. Действовать – таково заветное желание каждого из нас!

Де Витт Пуль (вслух): Мне нравится решительность этого молодого человека. Решительность и решительность– вот что нам необходимо в этой стране. Мы – американцы – пришли в вашу Европу для того, чтобы помочь вам добить Вильгельма. Здесь, на Востоке, наши парни научат вас бить большевиков. Я присоединяюсь к мнению господина Локкарта – надо объединиться, чтобы раз и навсегда покончить с большевиками, эсерами и разными там кадетами.

Де Витт Пуль (мысленно): Пока вы здесь болтаете и делаете вид, что русские богатства вас не интересуют, наша эскадра на всех парах мчит во Владивосток хорошенький десантик… Представляю, как разъярится этот чванливый англичанин, какой крик поднимет этот хилый французик, когда узнают, что десант высадился и что меха, золото, лес уплывают из рук их соотечественников… А большевиков действительно надо выбросить из Кремля…

Коломатиано (мысленно, с великой тоской): Господи! Везет же Рейли и Вертамону! Начальство у них, как начальство: один чуть хитрее, другой чуть наглее, В общем-то| жить можно… А мой старик – сущий чурбан? Путает большевиков с эсерами, анархистов с монархистами… Дуб стоеросовый…

Вслух этих мыслей Коломатиано не высказал. Он вообще отличался молчаливостью, чем создал себе славу человека умного, глубокого, хотя в сущности был не столько умен, сколько хитер, изворотлив и злобен.

– Рад, господа, что наши мнения сходятся. Думается, что сегодняшнее совещание было весьма и весьма полезным, – Локкарт помедлил, искоса взглянул на Рейли. – В ближайшие десять дней мы сообщим вам конкретный план действий. План этот в общих чертах готов, но нам необходимо уточнить некоторые детали… Не правда ли_г Сидней?

– Совершенно верно! Добавлю от себя: план крайне смел и со стороны может показаться авантюрой. Но когда авантюра удается, господа, авантюристов называют великими людьми…

Спустя месяц участники совещания клялись и божились, что этой встречи не было.

Спустя десятилетия участники совещания или вообще не вспоминали об этой встрече, или называли ее «чаепитием на английский лад»…

3

После встречи с Савинковым, после обстоятельного разговора с Рейли пастор Тилтинь почувствовал себя уверенней. Он уже не раздумывал, как держать себя с Берзиным, что спрашивать у него, как отвечать на вопросы.

«Надо брать быка за рога», – решил Тилтинь и стал выжидать удобный момент.

Такой момент наступил в яркий воскресный день, когда один из агентов Рейли донес, что Берзин с утра отправился в Сокольники, захватив этюдник. Пастор взгромоздился на велосипед и, обливаясь потом, поехал отыскивать своего подопечного. Он долго трясся по булыжным мостовым, пока не добрался до безлюдной аллеи, где его» поджидал, Аркашка.

Встретились как добрые друзья. Тилтинь посочувствовал Аркашке, увидев огромный синяк, набухший под глазом бывшего налетчика. На что Аркашка, сплевывая сквозь зубы, вяло ответил:

– Блямбу эту мне вчера сам товарищ Релинский приложил. А за что – секрет государственной важности.

Аркашка был страшно доволен, что Тилтинь избавил его от необходимости стоять как попка на солнцепеке и ждать, покуда Берзину не надоест писать свои этюды. Вдобавок Биба получил от пастора велосипед, мгновенно оцененный многоопытным Аркашкой не меньше, как в шесть бутылок первача. Вечером того же дня состоялось чудесное перевоплощение велосипеда в самогон.

Не без труда Тилтинь отыскал Берзина в глухом уголке Сокольнического парка. Было бы глупо, конечно, делать вид, что встретил он Берзина случайно. Поэтому пастор предпочел вовсе не объяснять, каким образом он оказался там, где Эдуард Петрович писал свои этюды.

Вначале разговор зашел о природе. Мельком взглянув на полуготовый этюд, Тилтинь саркастически заметил:

– Не понимаю, что вас привлекает в этой тусклой, мертвой природе?

– Природа не бывает мертвой, пастор. Взгляните на эти гордые сосны. Они кивают друг другу кронами, словно живые существа… Помните? «Сломила буря, бешена и зла, высоких сосен стройные тела»…

– Не люблю Райниса, – поморщился Тилтинь. – Его стихи сеют ненависть между людьми… Однако, что же вам понравилось в этом русском парке?

– Впервые слышу выражение «русский парк», – усмехнулся Берзин. – Разве есть…

– Вы меня отлично поняли, – скривил губы пастор. – Да, есть «русский парк», «русское небо», «русская земля»! И есть «латышская земля», «латышское небо», «латышский парк».

– «Латышская вода», «латышский воздух», и все это вы объединяете понятием «латышский дух» – не так ли?

– Совершенно верно! Впрочем, не об этом я хочу с вами говорить. – Тилтинь разлегся на траве, наблюдая, как Берзин кладет мазки на этюд. – Вы все еще верны своему искусству?

– Почему бы нет? – вопросом на вопрос ответил Берзин.

Он чувствовал, что сейчас последует главный, самый важный вопрос, во имя которого явился сюда этот «знаток души человеческой». Но вопрос оказался неожиданным.

– Слышали, – спросил Тилтинь, заливаясь звонким смехом, – господа большевики объявили в Петрограде неделю свободной любви! Пикантно… хе, хе…

– Не гневите бога, святой отец! – нарочито испуганно воскликнул Берзин. – Помнится, на фронте, под Ригой, я восхищался, слушая ваши молитвы по убиенным солдатушкам. Столько в них было святости, столько небесной благодати. И вдруг…

– Поражены метаморфозой? Увы и ах, сын мой, наше смутное время творит из святого грешника, а из грешника– святого. Примеров тому несть числа… Вот совсем на днях я прочел в большевистском официозе прелюбопытнейшее объявление. И даже выучил его наизусть…

– Как молитву? По ком?

– По прошлому, сын мой, по прошлому. – Тилтинь молитвенно сложил руки и прогнусавил. – «Профессор богословия сельскохозяйственного Воронежского института Тихон Попов извещает своих бывших коллег о снятии сана и вступлении в губернскую организацию большевиков…»– пастор замолк и впился колючими глазами в Берзина. Впрочем он тут же начал хохотать. – Как молитва?

– И вы всерьез верите, что этот человек отрекся от своих убеждений?

– Разные бывают люди, прапорщик. Вот вы, например, не отказались от своих красок, а я…

– Вы изменили лютеранской церкви?

– Нет! Но я стал пастором без паствы. Впрочем, это печальное обстоятельство не помешало мне остаться латышом и любить свою маленькую родину так, как не любит ее никто. – Голос пастора дрогнул.

– Ого! Самомнение у вас…

– Причем тут самомнение! – воскликнул Тилтинь. – Просто я готов пожертвовать всем во имя ее спасения. И хочу спросить вас, прапорщик, готовы ли вы к тому же?

Эдуард Петрович помедлил с ответом, стал не спеша собирать кисти и краски. Потом взглянул на застывшего в настороженной позе пастора.

– Судя по тону, каким задан этот вопрос, вы придаете ему большое значение? Не так ли?

– Так!

– Тогда вот что я вам отвечу: я очень люблю Латвию, скучаю по ней и готов на все, чтобы она была свободной.

– На все?

– Абсолютно!

– Тогда позвольте еще вопрос: согласились бы вы сменить знамя, если бы…

– Если бы?..

– Если бы некая патриотическая организация предложила вам вступить в ее ряды?

– Говорите прямо, Тилтинь! Что вы от меня хотите?

– Хорошо, будем говорить прямо. Наша организация предлагает вам вступить в ее ряды, с тем чтобы вы могли активно бороться за освобождение своей родины.

– Что я должен буду делать?

– Я же сказал – бороться! Активно бороться, – пастор вытер лоб большим клетчатым платком. – Я верю в вашу порядочность, Берзин, и поэтому скажу больше: вам придется повернуть жерла своих орудий против тех, кому вы сейчас служите.

– Против Советской власти?

– Да, против большевистских лидеров: господина Ленина, господина Свердлова, мадам Коллонтай, господина…

– Не утруждайте себя перечислением ненавистных фамилий, пастор. Я вас понял.

– Тем лучше. Добавлю, что помимо чисто морального удовлетворения эта борьба принесет вам немалые материальные, выгоды.

– Какие?

– Ну, скажем, крупную сумму денег… имение в Курземе, виллу в Эдинбурге, чин полковника.

– А вы щедры, господин пастор, – усмехнулся Берзин. – За чужой счет…

– Почему за чужой? – обиделся Тилтинь. – Деньги нашей организации – мои деньги…

– Деньги меня не интересуют, пастор, И если я решу, как вы выразились, сменить знамя, то сделаю это по соображениям нравственным, патриотическим.

– Рад слышать такой ответ. Он доказывает, что мы в вас не ошиблись, – пастор встал, протянул Берзину руку. – Вы истинный сын Латвии, прапорщик.

Берзин пожал руку пастора и, увидев, что Тилтинь собирается уходить, недоуменно повел плечами. Это движение не ускользнуло от цепкого взгляда пастора.

– Вы чем-то недовольны, Берзин?

– Откровенно говоря – да!

– Чем?

– Но ведь мы не договорились о главном, что я должен делать? Практически.

– Напористый вы человек, Берзин. Это мне нравится. Но, к сожалению, дальнейшие переговоры с вами буду вести не я…

– А кто же?

– Не так быстро! Не так быстро! Всему свое время.

– Но должен же я знать, под чье командование поступаю.

– Могу пока сказать одно: человек, с которым вам придется иметь дело, представляет могущественную державу…

– Значит, это будет иностранец?

– Разве это меняет дело?

– Нет, но… Чувствуешь себя уверенней, когда работаешь вместе с соотечественниками.

Пастор покровительственно похлопал Берзина по плечу.

– Нам надо выходить на мировую арену, Берзин. И чем больше у нас будет друзей в Европе и Америке, тем лучше для Латвии… Значит, договорились? На днях вас разыщет наш человек. Он назовет себя Константином. С ним вы будете иметь дело… А сейчас, извините, тороплюсь.