Текст книги "Повесть о неподкупном солдате (об Э. П. Берзине)"

Автор книги: Гунар Курпнек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

8

В ту ночь, расставаясь с Рейли, капитан Кроми и не подозревал, что несколько месяцев спустя его жизнь оборвет револьверный выстрел. Оборвет на пороге его же собственной официальной резиденции. Да и рыжий парень никак не мог знать, что красноармейская пуля положит его – бывшего налетчика, человека без рода и племени– рядом с именитым английским моряком…

Но человеку не дано предвидеть собственную судьбу, заглянуть даже в самое близкое будущее. И поэтому капитан Кроми – молодой, красивый, храбрый, любимый женщинами – после встречи с Рейли продолжал также безропотно нести тяготы службы военно-морского атташе.

Мы не знаем, о чем беседовали два капитана армии его величества короля Англии. Но Рейли расстался с другом не без сожаления. Снова окунуться во мрак! Снова страхи, скитания по чужим квартирам чужих людей. Разговор с Кроми был таким… таким по-английски уютным, спокойным, хотя речь шла о делах отнюдь не спокойных… И сам Кроми – славный парень…

Нет, Рейли, конечно, не подозревал, что в середине лета того же восемнадцатого года он в последний раз увидит славного Кроми распростертым в луже собственной крови. При всей своей зоркости и дальновидности матерого разведчика Сидней Рейли не в силах был приподнять тяжелую завесу будущего.

Прошлого – да! Оно следовало по его пятам, кошмарами являлось во сне, тупыми револьверными рылами вгрызалось в биографию.

«Вторым Лоуренсом» называли Сиднея Джорджа Рейли в Великобритании. Слава его как разведчика обошла все континенты. Ему посвящали передовицы и стихи. Его автографы были так же драгоценны, как размашистые росписи знаменитых теноров и политических деятелей. О нем грезили девицы с Пикадили и юные потомки разорившихся лордов. Его имя стало синонимом «английского духа» и «английского мужества».

И лишь немногие посвященные знали…

что отцом его был ирландский моряк, но родила его в Одессе русская женщина…

что в юности он изведал муки творчества – писал плохенькие стихи…

что рано узнал всю подноготную пошлого мещанского мирка, в котором вращалась мать…

что он дал себе слово любыми способами вырваться из этой среды.

И уж, конечно, никто не знал, что молодого Рейли день ото дня грызло и томило честолюбие.

Только в конце жизни он признается в этом танцовщице Пеппите Бабадилла – одной из многих женщин, встреченных им на жизненном пути, волею случая ставшей его официальной женой.

От отца Сидней унаследовал непобедимую страсть к приключениям. Со временем эта страсть превратилась в авантюризм и стала частицей его характера, характера человека энергичного, твердого, смелого, но наделенного мелкими страстишками. Зависть и алчность, как тень, ходили по его пятам. До первой мировой войны они преследовали Сиднея в Петербурге – в крупном концерне по изготовлению морского оружия. Владельцы концерна – граф Шуберский и Мандрогович доверили ему святая святых – коммерческую и секретную связь с промышленными туза-

ми Германии, в том числе со знаменитыми гамбургскими судостроительными заводами Блюма и Фосса.

Но что значила для него второстепенная роль служащего? Он хотел играть первую скрипку! И Рейли идет на крупную авантюру, которая сделала его…

Однажды, приехав в Лондон, он явился в адмиралтейство и предложил его чопорным чиновникам ценнейшие сведения о немецкой судостроительной промышленности. Сведения были приняты сначала с недоверием, потом – с величайшей признательностью. А затем – буквально накануне войны – Сидней переправил в Лондон секретные данные о германском подводном флоте.

В четырнадцатом году он оказался в Японии – «доверенным представителем» Русско-Азиатского банка. Какие финансовые операции совершал он в Стране восходящего солнца – неизвестно. Впрочем, пробыл он там недолго и переправился за океан. Здесь он имел весьма интересные и весьма конфиденциальные беседы с американскими банкирами и владельцами военных заводов.

О! Америка с ее бешеным темпом жизни и бешеными деньгами произвела на Рейли огромное впечатление. Он собирался даже остаться здесь навсегда и, пользуясь высокими связями, заняться коммерческой деятельностью.

Но, увы! Сидней Рейли был не просто «свободным» гражданином «свободного» мира, а «Эсти-I». Английская разведка – Интеллидженс Сервис – не упускала из виду своего агента. Его спешно отозвали в Лондон.

В шестнадцатом году Рейли перешел швейцарскую границу и оказался в Германии. И здесь совершил то, чего не удавалось ни одному секретному и сверхсекретному агенту. Надев форму офицера немецкого военно-морского флота, он (не без помощи старых друзей, конечно) проник в германское адмиралтейство и выкрал официальный код немецкой военно-морской разведки.

Несколько лет спустя эту операцию назвали «едва ли не самым блестящим образцом разведывательной работы в первую мировую войну…»

И вот Сидней Джордж Рейли снова оказался в России.

9

Теперь он сидел в тесной каморке на пятом этаже огромного мрачного дома и слушал, что ему рассказывает Аркашка. Комната, заставленная разнородной мебелью, пыльная и затхлая, принадлежала отставному чиновнику почтового ведомства, так, по крайней мере, утверждал Грамматиков. Однако Рейли был уверен, что хозяин – из бывших жандармских шпиков. Адвокат клялся и божился, что это свой человек, но Рейли относился к нему с недоверием. И не столько к нему, как к соседям – переселенцам из подвалов – которых Аркашка величал «господами-товарищами». Впрочем приходилось мириться. Черт с ними, в конце концов, – и с хозяином и с новыми квартирантами.

Аркашка, без сомнения, безбожно врал, рассказывая, как ловко провел большевиков в ресторане Палкина. Не такие уж они безмозглые, эти чекисты. Ведь пронюхали, что…

Усилием воли Рейли стряхнул с себя мгновенное оцепенение. «Самоанализом займемся потом», – привычно подумал он и перевел мысли в другое русло.

Сегодня предстояла встреча с Савинковым. Надо было твердо решить, кого из офицеров втянуть в затеянную грандиозную игру.

Большевики создают свою армию. Мы сделаем так, чтобы все их военные тайны делались достоянием нашей разведки. Задача по нынешним временам нетрудная, но людей надо подобрать надежных…

– Так вот этот бородатый латыш и положил нашего Алеху, – рассказывал Аркашка. – Ну а мне пришлось его того…

– Латыша? – занятый своими мыслями, не понял Рейли.

– Да нет! Алеху! Десятый раз толкую.

– Вот что, друг-Аркашка! – в голосе Рейли послышалось раздражение. – Меня твой Алеха и латыши не интересуют. Понял? Говори толком, с кем из чекистов тебе удалось связаться?

– Константин Георгиевич, – Аркашка сделал вид, что обиделся. – Да нешто я вам не докладываю? Вот с тем самым латышом…

– Опять ты про свое!

– Дайте рассказать. Этот бородатый и есть самый что ни на есть чекист. Гад буду, если не так! – Аркашка сплюнул с досады.

– А откуда это известно?

Аркашка хитро прищурился и горделиво произнес:

– Я их средь тыщи распознаю! По-научному сказать– опыт-с. Тюряга, она свое дает.

– Ээ, нет! – Аркашка протестующе отмахнулся. – Что он – шмаровоз или маклер какой? Облик у него, как вам сказать, – он не мог подобрать слово, – ну, как у Грамматикова…

– Интеллигентный?

– Во, во! Учился, говорит, в самом Берлине. На этого, на богомаза…

– Живописца, наверное, художника?

– Точно! Невесту имеет в Риге. Эльзой зовут. Мудрено!

– Откуда ты все это узнал? Что он тебе – в ресторане исповедовался?

– Зачем в ресторане? Мы с ним потом встретились. Два раза. – Аркашка хитро усмехнулся. – Душевно так поговорили. Сначала на угольке. Уголек он с солдатами разгружал, – пояснил Аркашка, увидев, что Рейли все еще слушает с недоверием. – А второй – в этом самом, как его… Ну, возле раздетых статуй…

– В Летнем саду, – догадался Рейли. Аркашкин рассказ начал его интересовать. – И что же он сказал – служу, мол, в Чека…

– Нет! Рази он придурок? – Аркашка многозначительно поднял палец. – Он из офицеров! Обхождение с нашим братом знает.

– Офицер, говоришь? Что ж ты сразу не сказал, баранья твоя голова. Статуи, уголек, богомаз!.. – Рейли мгновение подумал. – Хотя это тоже немаловажные детали. Он что – жаловался на судьбу, на большевиков?

– Нет. Чего не было, того не было. Спросил только, не знаю ли я человека, с которым можно переправить письмо в Ригу. Невесте, значит.

– Ну а ты?

– Подумаю, мол. Может, и сыщется.

– Так, так, так! – Рейли подхватил налету возникшую мысль. – Это хорошо! А в каких частях он служит? Узнал?

– И без того понятно. В латышах. Сейчас караульную службу несут. Уголек лопатят…

– Латышский стрелок? В Смольном бывает? В охране Ленина?

– Так он мне и сказал! Здрасьте, дескать, вам! Я Ленину храню, а вы кто будете?

– Не паясничай! Не знаешь, так и говори. – Рейли взглянул на часы. – Теперь проваливай. И постарайся узнать об этом латыше как можно больше. С ним самим необязательно встречаться. Действуй через солдат. Если надо– заплати. Понял?

– Все ясно, Константин Георгиевич! Будет исполнено в лучшем виде.

После ухода Аркашки Рейли стал с горечью размышлять о превратностях человеческой судьбы. Ну что у него общего с этим Аркашкой?

В юности, в период увлечения морской романтикой, Киплингом и прочей чепухой, он часто шатался по припортовым кабакам. Однажды натолкнулся на избитого до полусмерти вора и, в порыве слюнявого сострадания, перевязал ему голову. Затащил даже домой и несколько дней отпаивал разными снадобьями. С тех пор Аркашка как собака привязался к своему спасителю и оказывал ему массу услуг. И кто знает, может быть, втянул бы он Сиднея в какое-нибудь уголовное дело… Выручил случай. Аркашка исчез и месяца два не подавал о себе вестей. Сидней совсем было решил, что Аркашку пришили в какой-нибудь пьяной драке, как вдруг явился к нему какой-то забулдыга и категорически потребовал, чтобы Рейли вступился за Александра Мефодиевича Бибу (только тогда Рейли узнал, что у Аркашки, оказывается, есть и настоящее имя, и отчество, и даже фамилия). Пришлось переговорить с Грамматиковым. Но и адвокат не помог – Аркашке дали восемь лет каторги за вооруженный налет на банк.

Дальнейшую его судьбу Сидней Рейли узнал уже в Петрограде из первых уст.

– Была моя жисть пестрой, как тот персидский ковер, – со слезинкой в голосе поведал Аркашка. – Два года с лишком, как мордой об стол, бился я в Акатуе. Потом – подвезло с дружками. Отдали мы концы и смылись за кордон. Поминай как звали! Адью, мерси…

Аркашка странствовал из страны в страну, из города в город, занимался своим «ремеслом», пока накануне войны не «влип по-мокрому». Случилось это в Вене, и щепетильные австрияки переправили его прямиком русским властям, а те не замедлили упрятать в Акатуй – с «привеском» в пять лет. Здесь за свои похождения в среде «аристократической» Европы он получил прозвище Голубая Кровь.

– Выручили меня матушка-революция и батюшка Александр четвертый, он же гражданин Керенский. А не то куковать бы мне в этом распроклятом Акатуе до самого что ни на есть второго пришествия. – Так закончил свой рассказ словоохотливый Александр Мефодиёвич Биба – Аркашка – Голубая Кровь.

…Задумавшись, Рейли не заметил, как в комнате появился Борис Викторович.

– Мечтаете, господин турецкий коммерсант? – сказал Савинков тихим вкрадчивым голосом.

– Так, вспомнилось былое. – Рейли поткал протянутую руку. – Хотя и говорят, что воспоминания – удел стариков, порой и нам, зрелым мужам, не мешает оглянуться, поразмыслить. Не так ли?

Савинков не ответил. Он скинул с себя длиннополую шинель и предстал в обычном виде – щеголеватый, подтянутый. Пригладил волосы и искоса взглянул на Рейли.

– Советы в Москву перебираются. Слыхали?

– А как же! Об этом говорят на всех перекрестках. – Рейли побарабанил пальцами по столу. – Меня, Борис Викторович, удивляет…

– Вы еще способны чему-нибудь удивляться? – не совсем вежливо перебил его Савинков.

– Представьте – могу. Так вот, меня удивляет простодушие, если хотите – наивность красных господ. Раззвонить по всему Питеру о смене столицы! Какая-то детская доверчивость!..

– Не так все просто, Константин Георгиевич. Большевики не боятся случайностей.

Рейли сделал вид, что не понял собеседника.

– Случайностей? Что вы имеете в виду?

– То же, что и вы, господин Рейли, – последовал быстрый ответ.

Оба рассмеялись, довольные друг другом.

– Будем откровенны, Борис Викторович, – начал Рейли. – Две-три хорошенькие мины на пути правительственного поезда и…

– И Россия пойдет по другому пути. Заманчивая перспектива! Признаться, мои люди уже действуют.

– Вот как! Рассказывайте, рассказывайте!

Борис Викторович помедлил. Рассказывать, в сущности, было нечего. Все попытки взорвать эшелоны пока что кончались неудачей. Возможно, конечно, мину удастся заложить. Но… Десятки этих проклятых «но»! Не станешь же говорить о них англичанину.

– Не в моих правилах, Константин Георгиевич, выдавать Чекселя. Поживем – увидим. Одно скажу – очень трудная операция. Очень! Охрана поезда поручена латышам– этой железной гвардии социалистического Ватикана. Так, кажется, называют их ваши соотечественники? И второе, собственно, это ответ на ваше замечание о наивности недоверчивости большевиков. Трезво оценивая обстановку, нельзя не признать, что Советы пользуются изрядным доверием народа. Изрядным! К сожалению, это так. И нам совами нельзя обольщаться иллюзиями.

– Латыши! Всюду эти проклятые латыши! – Рейли не скрывал раздражения. – Чем они заслужили милость большевиков? Сегодня я уже второй раз слышу о латышах.

– Смею вас заверить, Константин Георгиевич, что теперь вы будете слышать о них каждый день. – Савинков говорил спокойным, ровным голосом. Казалось, он все заранее взвесил и обдумал, все предрешил. – Латышская проблема становится проблемой номер один, и пока мы не подобрали ключ к этой крепости…

– Ключ, говорите? – Рейли снисходительно усмехнулся. – Я вам дам его! Я!

Борис Викторович улыбнулся про себя. Теперь начнет «якать». Понесло. Но, к его удивлению, Рейли замолк и круто повернул разговор.

– Вы обещали сообщить мне имена офицеров, способных войти в доверие к большевикам. Удалось что-нибудь сделать?

– Конечно. – Савинков достал из кармана несколько визитных карточек и одну протянул Рейли. – Вот этот явится к вам завтра-послезавтра. А этот, – он подал вторую карточку, – прибудет в Москву. Адреса явок им известны. Пароль – такая же визитная карточка с надорванным правым верхним углом.

Рейли вчитывался в фамилии, занесенные в карточки.

– Фриде… Где я встречал человека с такой фамилией? Подождите, не тот ли это полковник, чья сестра…

– Мария Фриде – актриса, фанатичная католичка, – Савинков слегка улыбнулся: Рейли играет в простачка. Что ж, пусть себе тешится.

– Вот, вот! Теперь вспомнил. Полковник Фриде – из обрусевших немцев. Кажется, был вхож в дом… – Рейли не договорил. Вздохнул. – Как быстро бежит время!

– Увы! Это так! – подтвердил Савинков.

Помолчали. Рейли думал о том, что только неожиданный отъезд в Берлин, после которого он надолго расстался с Россией, помешал Марии Фриде стать его любовницей.

Фанатичная католичка? Что за чепуха! А впрочем– прошло столько лет, и Мария могла отдаться богу С женщинами это бывает… А Дагмара? Что сталось с этой порхающей по жизни балериной?

«Эк его разморило, – размышлял Савинков, глядя на мечтательно прикрывшего глаза Рейли. – Женщины – вечное наше искушение. Мария Фриде, говорят, была его любовницей? Не узнаешь ты, милый мой, теперь бывшую московскую красотку. Поизносилась. Да и все мы. Эх, жизнь!»

Они сидели вдвоем в захламленной комнате и, вспоминая прошлое, тешили себя надеждами на будущее. И никто из них не подозревал, что это будущее не принесет им ни власти, ни денег, ни красивых элегантных женщин, ни даже красивой человеческой смерти.

10

Смерть ходила рядом с жизнью по петроградским улицам.

Голодными призраками пробиралась в дома…

холодом сжимала сердца…

плевалась огнем винтовочных выстрелов…

полчищами золотопогонников ползла и ползла с юга, севера, востока, запада.

В эти предвесенние дни Эдуард Петрович не знал покоя ни днем ни ночью. Массу времени отнимала караульная служба. Ночами по городу рыскали банды грабителей– взламывали склады, магазины, квартиры. Тащили все – гвозди и хлеб, цемент и муку, меха и доски.

В казарме было холодно. Лишь изредка стрелки добывали ведро-другое угля и топили огромную, как вагранка, печь. В таких случаях дневальный открывал дверь в комнату командира и в ней становилось чуть-чуть теплее, чем на улице.

В один из таких «теплых» вечеров, когда Эдуард Петрович читал потрепанный томик Диккенса, в комнату зашел взводный Карл Заул – высокий, плечистый – первый силач в роте. Басисто откашлявшись, он зычно доложил:

– Вас какой-то монах спрашивает.

– Монах?

Да, назвался отцом Ва-ра-ха-си-ем, – Заул с трудом выговорил это мудреное имя. – Говорит, веди к командиру. Дело,мол, чрезвычайной важности.

– Но раз так – зови!

Монах Варахасий оказался тщедушным человеком с седеющей гривой, редкой бороденкой, но удивительно лохматыми бровями, из-под которых смотрели печальные глаза.

Как только они оказались одни, монах сразу приступил к делу.

– Сообщение мое, гражданин командир, будет такое. Про купца Мавра Титыча Толубеева не приходилось слышать? Нет. Так вот, оный Мавр Титыч имел до революции лавку с колониальными товарами. Жил, в общем, в достатке. Жаден был – про то вам любой обыватель на Васильевском подтвердит. Теперь же, как случилась революция, совсем залютовал. Тащит к себе в амбары все, что плохо лежит. Целую шайку сколотил! Людям, извиняюсь, кушать нечего – а у него полны закрома муки, круп разных, колбас, рыбы копченой и соленой…

– Откуда же вам это известно?

– Не верите? – монах тяжко вздохнул. – Вот всегда так: как увидят мое обличье – веры нет. А я, может, к новой жизни приобщаюсь! – неожиданно громко воскликнул Варахасий. – Может, для меня самого это обличье, – он приподнял рясу, – как петля на шее. Может, я сан сменю…

Монах неожиданно повернулся и направился к двери.

– Постойте! Постойте, чудак вы человек, – Берзин схватил его за руку. – Я ведь для порядка спросил. Надо же мне знать, откуда вам все известно про купца…

– В доме у него я проживаю. В доме! Из монастыря нашего – Рогачевского – я еще перед войной подался. С тех пор проживаю на квартире у брата моего заместо няньки…

– Как это, няньки?

– Очень даже просто: детей его пестую. Имею за это стол и кроватное место. Сказать по совести, худо живем… Изголодались… Особливо детишек жаль… И как я вижу, что, значит, Советская власть о детях беспокойство имеет… Решил вам про купца Толубеева… Вот так-то…

– Вот теперь я все понял. Спасибо вам, гражданин Вара…

– Василием меня в миру звали. Василием Кузьмичом Овчинниковым. Так-то…

Берзин протянул «монаху» руку. Тот мгновение выжидал, будто не понимая, ему ли подал руку красный командир, а потом крепко сжал ее в двух шершавых ладонях:

– Спасибо вам, гражданин командир! За доверие спасибо!

– Это я вас должен благодарить, гра… товарищ Овчинников. За помощь Советской власти. Не волнуйтесь, мы вашего Мавра потрясем! Крепко потрясем!

Встреча с бывшим монахом надолго запомнилась Эдуарду Петровичу. Запомнилась, очевидно, потому, что это был первый случай, когда к нему, красному командиру, со своей – нет, не своей, а именно всеобщей бедой-болью обратился человек, чье сознание пробудила революция. Бывший монах почувствовал себя человеком! Это же великолепно!

В бездонной мошне купца Толубеева действительно таилось много добра. Целых три грузовика с продовольствием вывезли оттуда стрелки. Мавр Титыч ругался, божился, бил себя в грудь, грозился «дойти до самого Ленина»– словом, разыграл обычный в таких случаях спектакль.

Когда Берзин рассказал об этом случае Петерсу, Яков Христофорович ничуть не удивился. Ежедневно в Чека приходили десятки людей и сообщали о случаях саботажа, диверсий, краж – делились своими бедами и надеждами.

– Все яростнее становится сопротивление врагов, – говорил Петерс. – Не успеешь покончить с одной шайкой– появляется другая. Как только они себя не именуют: «Белый крест», «Черная ночка», «Всё для родины» и «Союз реальной помощи». Думаешь, мы смогли бы с ними справиться без помощи народа? В нем – наша сила!

Петерс рассказал Эдуарду Петровичу, что теперь все ясней и ясней становится прямая связь между интервентами и внутренней контрреволюцией. Их цементируют дипломаты. Пока что не удалось схватить за руку – хитры, дьяволы! Но рано или поздно они попадутся. И случится это тем быстрее, чем скорее Чека будет иметь свою контрразведку. Республике надо, просто необходимо иметь своих людей в стане врагов! Знать их планы – значит, заранее отводить удары.

Эдуард Петрович начинал понемногу разбираться в работе чекистов. Еще не отдавая себе полностью отчета в их многогранной, кипучей и смелой деятельности, он чувствовал важность, первостепенную значимость этого нелегкого, опасного труда. Сам человек отважный – это показал фронт – он искренне восхищался товарищами Петерса.

– Смелость, отвага? – Петерс улыбнулся. – Есть, конечно, и это. Мы же ставим выше всего в чекистах ум, прозорливость, смекалку, если хочешь, – даже хитрость! И, конечно, преданность революции. Величайшую преданность!

Перед отъездом Советского правительства в Москву было решено доверить охрану эшелонов латышским стрелкам. И Берзин стал чаще видеться с Яковом Христофоровичем, который, как выражался Эдуард Петрович, «преподал ему чекистскую азбуку». Петерс особенно интересовался встречами с рыжим парнем.

Эдуард Петрович никак не мог взять в толк, что нужно от него этому хитрому пройдохе. Обычно разговор велся в полушутливой форме. Аркашка сыпал словечками, смысл которых Берзин не всегда понимал. Некоторые из них запомнил и передал Якову Христофоровичу.

– Типичный воровской жаргон, – уверенно определил он. – Твой приятель, наверное, хлебнул тюремной похлебки.

Предположение это подтвердилось. Однажды Аркашка похвалился, что лично знаком с Марией Александровной Спиридоновой – лидером левых эсеров.

– Герой-баба! – ухмыльнулся Аркашка. – У нас в Акатуе ее иначе, как Машкой-солдатом, и не звали.

– Ты был в Акатуе? На каторге?

– А где я не был? – Аркашка запел неожиданно приятным голосом:

 
Я пел на суше и на море,
Я пел от радости и с горя…
 

И продолжал, подмигнув Эдуарду Петровичу:

– Потаскала меня жизнь на своем горбу! Все больше по колдобинам, – Аркашка грязно выругался. – Все нутро выжгла жизнь-житуха!

В тот же день Берзин сообщил об этом разговоре Якову Христофоровичу. К удивлению Эдуарда Петровича, тот отнесся к словам Аркашки об Акатуе очень недоверчиво.

Этот народ падок на выдумки. Сочинит себе красивую биографию и щеголяет ею, будто новыми калошами. Надо проверить.

И во время следующей встречи Аркашки с Эдуардом Петровичем, мимо них не торопясь прошел худенький старичок с бородкой клинышком. Он бросил мимолетный взгляд на разговаривающих и прошел дальше. Берзин постарался быстрее отвязаться от Аркашки и помчался к Петерсу.

– Ну как? Тот или не тот?

– Можешь успокоиться – Александр Мефодиевич Биба был в Акатуе.

– Кто, как? Какой Александр?

– Твой – Аркадий. Он же Голубая Кровь. Один мой старый знакомый – бывший политкаторжанин провел немало лет в Акатуе. Так он опознал в нем одесского налетчика Бибу. Но самое любопытное – Аркашка Голубая Кровь еще в шестом году был близко знаком с другим одесситом – Сиднеем Джорджем Рейли. А этот английский шпион недавно появился в Питере. Значит…

– Значит, незнакомцем был Рейли?

– Какой быстрый! Предположительно – был. – Петерс задумчиво взглянул на друга и, как бы размышляя вслух, продолжал: – Что им от тебя надо? На днях встретил Петерсона. Рассказал, что кто-то из чекистов интересовался твоей биографией… По телефону…

– Ничего не понимаю!

– Я опросил своих – никому твоя персона не нужна. Понял?

– Не совсем…

– Эх ты, медведь! – рассмеялся Петерс. – Звонили-то оттуда, – он сделал ударение на последнем слове. – Кто-то собирается втянуть тебя в какую-то игру…

Разговор этот произошел перед самым отъездом и Москву.