Текст книги "Повесть о неподкупном солдате (об Э. П. Берзине)"

Автор книги: Гунар Курпнек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Часть вторая
Первая весна

Шла весна. Первая весна Нового мира.

Она пришла, как приходят все весны, – с грохотом ливневых гроз, с могучим шумом половодья, с грачиной перебранкой на верхушках берез.

Неповторимая.

Потому, что была первой.

Первой в истории Советской России.

Голодная, разутая, она бродила в гулкой тишине опустевших заводских цехов, шла за плугом крестьянина, перепахивавшего помещичьи межи, стиснув зубы, почти безоружная, рвалась в контратаки против отборных офицерских полков на Юге, на Западе, Севере и Востоке.

Она была везде – весна!

На фронте…

На германском фронте весна ознаменовалась вдруг наступившей тишиной. Тишиной, в которой взмученные, изболевшиеся сердцами солдаты услышали журавлиное курлыканье – могучий клич стосковавшейся земли.

3 марта был подписан мирный договор между Советской Россией и странами австро-германского блока.

Двенадцать дней спустя конференция премьер-министров и министров иностранных дел держав Антанты в Лондоне приняла решение не признавать Брестский договор и высказалась за развертывание военной интервенции в Советской России.

Господ дипломатов нимало не смутило, что интервенция фактически началась неделей раньше. 9 марта в Мурманском порту с крейсера «Глори» высадился английский десант.

Англичане торопились.

Они всегда торопятся, когда представляется возможность урвать кусок «во имя короля».

Французы отстали на 9 дней. Их крейсер «Адмирал Об» вошел в Мурманск 18 марта.

Потом пришли японцы и американцы. Им тоже нужен был свой кусок. Японскому императору – свой, императорский. Американской «демократии» – свой, «демократический».

Шла весна восемнадцатого года.

Первая Советская весна.

1

Над Новодевичьим монастырем кричали галки. Хриплые голоса их, казалось, не в состоянии были потревожить сонную одурь московской окраины. Привычными оставались и устои околомонастырской жизни. Беззвучно, как тени, скользили монахи и монахини, истово крестились на златоглавые купола извечные странники и странницы. Кудревато, как летом, ползли по небу весенние облака. Плясали зайчики в грязных лужах.

Непривычная эта картина с мертвящим покоем и ханжеской святостью в первое время навевала на Эдуарда Петровича злую тоску. Хотелось ворваться в монастырь и крикнуть там, чтобы всем богам тошно стало:

– Граждане! Что вы делаете! Опомнитесь!

Куда там! Приходилось часами сидеть в казарму, наблюдать, как стрелки чистят орудия, вести бесконечные споры со снабженцами по поводу снарядов, хомутов и лошадей. Каждый вечер Берзин выслушивал до зубовного скрежета однообразный рапорт дежурного о том, что в первом легком артиллерийском дивизионе никаких происшествий не произошло. Никаких происшествий!

А кругом – революция. Со всех сторон лезут враги… Голод, разруха. Берзину хотелось действовать, а тут…

Петерс строго-настрого приказал: в городе появляться как можно реже. Изредка присылал коротенькие записки: жди, не волнуйся. Справлялся о рыжем парне.

– Он тебя обязательно разыщет!

И верно. Однажды, когда Эдуард Петрович шел в горсовет– для дивизиона надо было изъять лошадей у московских извозчиков – у Манежа его остановил неожиданный окрик:

– Эдуард Петрович! Сколько лет!

Это был Аркашка. Если бы не предупреждение Якова Христофоровича, Бёрзин посчитал бы эту встречу случайной. Но Аркадий признался:

– Искал я вас. По всем казармам. Латышей повидал – тыщу! Боевые ребята.

– Зачем же я вам понадобился?

– Думал, может, чем помочь надо… Харчишки там… Или одежонкой…

– С чего бы это? Мне ничего не надо. Спасибо.

– Я ведь не за так, – проникновенно заговорил Аркашка. – Поучили бы вы меня… А я бы за это… Воблы, скажем… или солонины.

– Чему же мне вас учить? Стрелять? И так умеете…

– Стрелять, это верно, могу. А вот чтобы по всем правилам человека с ног… Как Алеху… Помните? Вот бы мне так уметь!

– Боксу, значит, хотите обучиться?

– Вот-вот!

– А зачем вам бокс?

Аркашка воровато огляделся и, вплотную придвинувшись к Берзину, задышал на него перегаром:

– Агент я! Понимаете, агент Чека. Вот, смотрите, – он достал из кармана плотную бумагу, протянул Берзину. – Агент Чека!

– Агент? Это здорово! – Эдуард Петрович не верил своим глазам, вчитываясь в скупые строки удостоверения.

Черным по белому там было написано: «Александр Валеев – сотрудник ЧК».

«Нахально работают», – подумал Берзин, а вслух произнес:

– Ну, раз такое дело – придется дать вам пару уроков.

– Вот спасибочко-то! Век буду помнить!

Договорились встретиться послезавтра у Балчуга.

Вернувшись в казарму, Эдуард Петрович написал Петерсу коротенькую записку: «Встретил рыжего. Просил обучить его боксу. Как быть?» и послал с нарочным на Лубянку. Возвратившись, тот доложил:

– Приказано ждать. Будет сам вечером.

Время тянулось мучительно медленно. Из открытого окна доносился крик галок. Визгливый женский голос монотонно, с какой-то щемящей грустью все звал и звал:

– Гееенка! Ужинаааааать! Гееенка! Ужинаааать!..

Потом, врываясь в обыденные замоскворецкие звуки, донесся четкий ритм маршировавших стрелков.

– Вихри враждебные веют над нами…

Лилась песня. И с акцентом произносимые слова ее показались Эдуарду Петровичу вдруг необычно близкими. Он не всегда вдумывался в смысл популярных песен, хотя и любил их напевать. Но в этот предвечерний час необыкновенно остро воспринял именно слова, а не мелодию знаменитой «Варшавянки».

– В бой роковой мы вступили с врагами…

Когда он кончится, этот бой, и что ждет нас там, впереди? Роковой бой? Почему, собственно, роковой? Да, для врагов, для темных сил – роковой.

Вот и он вступил в свой бой. «Свой бой!» Эдуард Петрович представил себе, как под личиной бывшего офицера, ненавидящего Советскую власть, он проникает в змеиное логово врагов и… Какую маску надеть на себя? Может, прямо сказать – я, мол, всегда был против большевиков? Ждал, дескать, только случая, чтобы перейти на вашу сторону…

Петерс с одного взгляда понял, что переживает его друг. Молча поздоровался, уселся на койку, закурил:

– Встретились, значит? Рассказывай!

Берзин поведал о встрече с Аркашкой. Петерс некоторое время молчал, потом с досадой хлопнул себя по колену:

– Не пойму, за дураков, что ли, они нас принимают. Прямо не верится, что за спиной этого Аркашки стоит матерый волчище Рейли…

– Чем ты недоволен? Может быть, я…

– Ты тут ни при чем, – успокоил его Петерс. – Подумать только – назвался агентом Чека! Агентом, ты понимаешь? Хотя любой спекулянтке известно, что сотрудники Чека никогда не называют себя агентами. Только сотрудниками! И потом – зачем предъявлять мандат…

– Фальшивый, – неуверенно предположил Берзин.

– Нет, документ может быть и подлинным. У нас в Чека немало левых эсеров. Они кому угодно выдадут мандат. Были уже такие случаи.

Петерс снова помолчал. Положив тяжелую лобастую голову на ладонь, он думал о своем. Случайно взглянув на сухую, жилистую руку Якова Христофоровича, Берзин вспомнил, что еще до войны царские охранники содрали с рук Петерса кожу – «сняли перчатки», так называли эту пытку палачи. Сейчас руки имели обычный вид, разве только чуть-чуть розовее и нежнее была на них кожа…

Не в силах совладать с нахлынувшими чувствами, он спросил:

– Тяжело тебе, Яков? Устал?

– Что? – не понял его Петерс и, увидев теплый взгляд друга, улыбнулся. – Между нами говоря – устал. Чертовски! Но это – сугубо между нами. Понял? – не ожидая ответа, продолжил. – Так вот: почему настораживает случай с мандатом? Получен он от эсеров. Это ясно. Значит…

– Значит, Рейли связан с эсерами? – Берзин вопросительно взглянул на Якова Христофоровича.

– Совершенно верно! Если Аркашка связан с Рейли, то он – с эсерами. Цепочка! Но ее звенья надо еще проверить…

– Поручите это мне!

– Ни в коем случае! У тебя другая задача…

– Учить боксерским приемам бандита! – горько усмехнулся Берзин.

– Напрасно ты так легко относишься к этому делу. Напрасно! – увидев протестующий жест Берзина, Яков Христофорович внутренне улыбнулся его горячности. – Хорошо. Допустим, ты при следующей встрече намекаешь Аркашке, что…

– Недоволен большевиками! Так и скажу!

– Ну и провалишь все дело. С первых шагов.

– Почему? Ведь он враг…

– Это мы с тобой знаем, что он враг. Но он-то играет чекиста. Понял, борода? Скажи ты ему, что ненавидишь Советскую власть, и он знаешь что с тобой сделает? Разумеется, если его башка набита не мусором. Он пристрелит тебя на месте, как того – Алеху…

– Пристрелит?

– Будь спокоен! И начнет бахвалиться – уничтожил, мол, злостного врага народной власти. Разведет, в общем, антимонию.

– Но позволь, какую же мне роль перед ним играть?

– Роль? – понурый вид Берзина неожиданно привел Якова Христофоровича в веселое настроение. – Ты, я вижу, забил себе голову детективщиной. Выбрось мысли о какой-то роли. Серьезно тебе говорю. Ты им нужен такой, какой есть. Оставайся пока самим собой. Только так! Если меня не обманывает чутье – они сами подскажут тебе твою роль…

– Вот видишь, – обрадовался Эдуард Петрович, – роль все-таки будет.

– Да! Но не сейчас.

Они подробно обсудили, как действовать в ближайшее время. При встречах с Аркашкой Берзин должен был не подавать виду, что знает его истинное лицо. Держаться надо просто, с достоинством.

2

Рига встретила его нежной зеленью парков, весенним цветением садов Задвинья.

Все так же бесшумно скользили по городскому каналу лебеди, торопились куда-то прохожие, так же стоял на вокзальной площади городовой.

Так же, как четыре года назад.

Ничего, казалось, не изменилось.

Будто не было каменных берлинских колодцев, туманной хмари окраин и печальной Шпрее.

Прежде чем перейти мост, Эдуард долго стоял на набережной Даугавы. Катились к морю волны, шныряли буксиры, басовито перекликались пароходы.

И то ли от этих знакомых с детства голосов, то ли от нестихающего чувства неудовлетворенности за бесцельно, как ему казалось, проведенные в Германии годы, на душе было по-осеннему грустно. Хотелось чего-то необычного, невиданного…

Может, наняться матросом вон на тот обшарпанный парусник и уйти на нем куда-нибудь на Мадагаскар или Корсику? Мадагаскар! Корсика! Слова-то какие! Сразу видишь бездонное голубое небо, пальмы, ослепительно* желтый песок. Экзотика! Но нет – парусник дальше Виндавы не ходит, да и море…

– Пошли со мной! – надтреснутый с хрипотцой голое припортовой царевны вернул его к действительности. – Дорого не возьму.

– Пошла к черту!

Подхватив чемодан, он зашагал через мост. Вот тебе и экзотика!

Несколько дней не выходил из дома. Валялся на кровати, пробовал читать.

Мать только вздыхала и вытирала передником непрошеную слезу.

Отец молчал.

Однажды Эдуард прочел в газете об открытии выставки художника Пурвита. Долго раздумывал – идти или нет. Ему хотелось вновь взглянуть на чудные пейзажи настоящего мастера, проникнуться их живительным, светлым весенним духом. Но когда подумал, что придется встречаться с однокашниками по художественному училищу, отвечать на расспросы – нет уж, лучше сидеть дома.

И все-таки не выдержал. Пошел!

Посетителей в тот день было немного. Не оказалось и знакомых. Он долго ходил по выставке, внимательно, словно впитывая в себя ритм и поэзию красок, изучал каждое полотно, восхищался, удивлялся и мучительно завидовал вечно ищущему и вечно новому Пурвиту. Только теперь Эдуард окончательно понял, как мало он знал и умел, и от этого еще сильнее защемило сердце.

У выхода столкнулся с Пурвитом. Тот сразу узнал бывшего ученика и искренне обрадовался.

– Берзин! Вот неожиданная встреча! Вернулись? Рассказывайте, как там Берлин?

Так уж случилось, что обычно сдержанный и не очень говорливый Берзин разоткровенничался с Пурвитом – человеком хоть и знакомым, но не до такой степени, чтобы поверять ему сокровенное. Очевидно, виной тому было только что пережитое и передуманное на выставке, а может быть, – улыбка Пурвита – понимающая и грустная, да еще затаенная печаль в его глазах. В общем Эдуард рассказал ему о своих сомнениях, о недовольстве собой.

Пурвит слушал молча, не прерывая. И только нервные пальцы отбивали какой-то замысловатый такт по подоконнику, возле которого они остановились.

– Понял я вас, молодой человек. И завидую! – Увидев недоумевающий взгляд Берзина, повторил – Завидую! Сомнениям вашим, тревогам. Наконец – молодости. И еще вот что, – он помедлил, раздумывая. – Вам надо сменить обстановку. Берлин, он, знаете, удручающе действует на психику… Попробуйте написать несколько пейзажей. Общение с природой прочистит вам мозги. Поезжайте к морю. Напишите пару этюдов. И покажите мне. Обязательно! А сомнения ваши… Нет, не бросайте их! Только ленивцы и трусы живут без тревог и сомнений.

Такой вот оказалась эта встреча. Правда, Берзин не сразу принялся за работу. Неделю-другую словно по инерции он еще оставался дома, листал старые альбомы с детскими рисунками, читал, подолгу сидел у окна и невидящими глазами смотрел на сонную улицу. На расспросы матери отвечал односложно: все в порядке, не беспокойся. Отец только качал головой – влюбился он там в Берлине, что ли?

Потом неожиданно в солнечный июньский день собрал краски и поехал на взморье. Ходил по пляжу, всей грудью вдыхая соленый воздух. Бросив этюдник на песок, разделся и долго лежал, слушал бесконечный говор волн, над которым белыми парусами скользили чайки.

Только теперь он почувствовал себя по-настоящему дома!

Прочь усталость, хандру и пессимизм! Да здравствует жизнь!

Искупавшись, принялся строить для ясноглазой голенькой девчушки фантастический замок из жидкого песка, чем привел в неистовый восторг наивное дитя человеческое. Бродил по дюнам до темноты, а когда спохватился ехать домой – поездов уже не было. Заночевал тут же на дюнах, положив под голову этюдник.

С первыми лучами солнца принялся за работу и не бросал ее целых две недели. Загорел, обветрился.

Пурвит, когда он принес ему свои работы, улыбнулся:

– Помог мой рецепт? Рад за вас…

Он не спеша перебрал десяток этюдов. Три отложил в сторону.

– Об этих стоит поговорить. Оставьте их мне. На досуге поразмыслю…

На следующий день началась война.

Берзин как-то не задумывался, что ее костлявые пальцы могут постучаться и в его дверь. Но они постучали, правда, немного позднее…

А пока что он продолжал ходить к Пурвиту, писал этюды, думал, читал.

Отец ворчал: мог бы найти себе настоящую работу. Кстати, «Феникс» набирает учеников. По теперешним временам через годик стал бы слесарем. Да и лоб, глядишь, не забреют…

Но он не хотел идти на завод. Верил – художник из него получится. А потому нечего размениваться. Но на работу все же поступил. В порт. Грузчиком.

Тут Берзин впервые столкнулся с людьми, которые думали не только об искусстве и хлебе насущном…

Случилось это хмурым осенним днем. На улице – сплошная завеса дождя. Вдвоем с напарником они перетаскивали тюки с хлопком из пакгауза под навес. Работали вяло.

Напарник – пожилой, худощавый рабочий, назвавшийся Нестеровым, – то и дело пристраивался отдохнуть и клял на чем свет стоит господа бога и небесные хляби его. Берзин заметил, что Нестеров все время трет щиколотки, и спросил, не ревматизм ли беспокоит.

– Ревматизм? – переспросил Нестеров, и тугие желваки заходили на его скулах. Задрав брючины, он показал Берзину красные рубцы. – Кандальная болезнь. Слыхал про такую?

Берзин опешил. Перед ним сидел один из тех людей, которых он еще в детстве видел шагавшими под глухое бряцанье цепей из Централки на вокзал. Как-то он спросил у отца – за что их заковали. Тот положил руку на худенькое мальчишеское плечо и ответил:

– За справедливость, сынок…

И вот теперь перед ним – живой «каторжник». Пряча усмешку в усы, он расспрашивал – неужто парень не слыхал про каторгу, тюрьмы, про революцию? Разумеется, Берзин слышал! В пятом году он даже видел, как рижские рабочие многотысячной массой запрудили улицы, знал, что по ним стреляли жандармы.

– Вот-вот, парень! Как раз за те демонстрации я и угодил в Сибирь. Брата моего убили, а я, значит, в Сибирь…. Только-только вернулся. А ты кто ж такой будешь, что тебя политика не касается? Из купцов? Дворян?

– Отец у меня рабочий, – словно оправдываясь, смущенно проговорил Берзин. – А сам я художник… Вернее, хочу стать художником.

Нестеров ничего не ответил. Только под утро, когда все тюки были перенесены, он переспросил:

– Художник, говоришь? – И, будто отвечая на чей-то вопрос, сказал. – Давай, учись! Художники нам тоже понадобятся.

Кому – нам? Когда понадобятся? На эти вопросы Эдуард не получил тогда ответа. Да, признаться, и не искал их.

Все заслонила любовь.

Она пришла к нему в образе хрупкой, невысокой девушки по имени Эльза.

Эльза! Эльза! Эльза!

Он повторял это имя тысячи раз, и каждый раз оно звучало по-новому.

Грустная и веселая, улыбающаяся и хмурая – это была любовь!

Крутой взлет бровей, шелковистые пряди волос у висков, губы, не знавшие поцелуев, – это была любовь!

Слова – важные и пустые – тихий шелест ветвей старых вязов у Бастионной горки – это была любовь!

Она была во всем – в небе и звездах, в отсветах тусклых фонарей на улице Зиргу, в сугробах, наметенных рождественской вьюгой.

Она была везде, где бродили Эльза и Эдуард – двое из бесконечной армии влюбленных.

Она была обычной и неповторимой, зримой и невидимой, нежной и властной, хрупкой и сильной.

Она – этого они тогда не знали – была на всю жизнь?

Они сидели рядом на берегу канала и слушали тишину. А может, биение собственных сердец? С чем сравнить неповторимую торжественность этих часов и минут? Несчитанных минут и часов! Если собрать вместе все часы, отведенные людям для любви, сколько было бы счастья!

– Ты фантазер, – сказала она. – Кто же мерит любовь временем?

– А чем?

– Не знаю. Может быть, счастьем?

– Счастье – счастьем?

– Непременно! – Она помолчала. – А что такое счастье, ты знаешь?

– Знаю! Помнишь, у Фауста: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» Это и есть счастье, когда можно сказать такие слова.

– А ты был когда-нибудь счастлив?

– Не знаю.

Беззвучно, с какой-то неведомой высоты, падал снег, скрипел под ногами редких прохожих.

Эльза и Эдуард ничего не слышали.

– А может, счастье – только мгновенье, коротенькое мгновенье? Разве может оно продолжаться всю жизнь?

– Наверное, не может.

– А любовь? Почему это в романах вечно одно и то же – великая любовь. Будто другой любви не бывает. Особенной!

– Как у нас?

– Как у нас…

Да, они считали, что у них особенная любовь.

Что ж, может, это действительно так было. Ведь каждая любовь неповторима, как свет солнца, дуновение ветра и плеск волны.

Потом снова пришла весна, и снова Эдуард выезжал на этюды. И так уж получилось, что в каждом этюде, в каждом наброске присутствовала тоненькая хрупкая девушка…

Он задумал написать ее портрет – яркий, полный света и жизни – на фоне голубого неба и пенистой волны. С улыбкой Джоконды… Нет, не Джоконды, а Эльзы! Ведь у нее своя улыбка! Самая лучшая! Самая-самая…

Портрет остался ненаписанным. Грохочущим вихрем и в его жизнь ворвалась война.

Она надела на Эдуарда Берзина форму солдата, навесила на его плечи сначала унтер-офицерские, а затем и погоны прапорщика. Наградила Георгиевским крестом и произвела в полковые адъютанты.

Художник стал солдатом.

Влюбленный остался влюбленным.

3

Дагмара сказала:

– Живу, как в тумане. Ни света, ни тепла. Грязь, матерщина, – она зябко закутала оголенные плечи в цветастый халат. – Надоело! Жить надоело! Возьми меня с собой, Сидней!

– С собой? Куда? – Рейли приподнялся с кушетки, взял с ночного столика папиросу, закурил. – В мрак? В пропасть?

– Нет! В Англию. Там я снова стану человеком.

Рейли ничего не ответил. Пустил кольца дыма в потолок и, наблюдая, как они медленно расплываются, попросил:

– Дай что-нибудь выпить. Голова трещит после вчерашнего. Старею, что ли?

Вчера был Борис Викторович, Грамматиков, несколько незнакомых офицеров, которых привел Савинков. Начали говорить о деле, потом напились, как свиньи, и вот теперь трещит голова, во рту будто рота ночевала… А тут еще Дагмара с ее ноющими разговорами. Впрочем она) неплохо выглядит…

– У тебя чудесное тело, – сказал он, когда Дагмара принесла рюмку коньяка.

– Тело! Тело! Всем только и нужно мое тело. То же самое говорит и Борис.

– Савинков? Замечательный человек! Мы с ним делаем историю…

– Делаете историю и делите любовницу?

– Ты стала циничной? Скверно.

Дагмара вскочила, зло сверкнула глазами.

– А кто меня сделал такой? Кто? Ты и твои друзья! Рейли встал, потянулся и в дверях коротко бросил: – Без истерик! Распорядись, чтобы привели в порядок квартиру. Будет шеф.

Он пошел в ванную и, пока из пузатой колонки бежала горячая струя, с пристальным вниманием рассматривал в зеркале свое лицо. Время от времени он устраивал себе такие смотрины. Было это не любование собой. Нет! Лицо разведчика – его визитная карточка, говорил он друзьям. Надо, чтобы оно всегда, в любой момент принимало то выражение, которое необходимо для дела. И он, как актер, отрабатывал перед зеркалом мельчайшие оттенки в выражении лица.

В первый момент на него смотрел усталый, погрязший в мелких страстишках человек: потухшие глаза, обрамленные поникшими крыльями бровей и набрякшими мешками под глазами; безвольно расплюснутые губы, мягкий, будто отвисший подбородок. Рейли брезгливо поморщился и провел рукой по лицу. И сразу же между круто выгнувшихся бровей пролегла жесткая складка, рот сжался в хищную усмешку, подбородок энергично выдался вперед. И только мешки под глазами так и остались нестертыми. Он помассировал их пальцами – безрезультатно. Решил: «Надо воздержаться от спиртного». Снова провел ладонью по лицу. Теперь на него смотрел добродушный, веселый парень. Ничем не примечательный, обычный.

Лежа в ванной, Рейли с удовольствием думал о том, что, несмотря на превратности судьбы, он еще не потерял своего замечательного дара мгновенно изменять выражение лица, дара перевоплощения.

Потом мысли, цепляясь и перескакивая, вернули его к действительности. Мгновенным взором он окинул гигантское поле битвы, битвы, где главнокомандующим был он – Рейли, а солдатами – все эти Савинковы, Грамматиковы, Корниловы, Деникины. И, черт побери, локкарты! Пусть тешат они себя своей эфемерной властью. Он-то знает, в чьи руки судьба вложила эту власть! Пусть считают его пешкой в крупной игре, которая ведется на бескрайних русских просторах. Пешки они – а не он! Потому что к нему, а не к ним тянутся нити заговоров, мятежей, диверсий, саботажа. Не у них, а у него в руках сила, способная покончить с большевиками. К нему, а не к ним приходят и приходят добровольцы, желающие отдать жизнь за «свободную Россию». Это он, а не они, посылает их в Петроград и Казань, Ярославль и Вологду и приказывает: ждите сигнала. Моего сигнала!..

Скоро придет Локкарт. Предстоит не совсем приятный разговор. Упрямый шотландец никак не хочет понять, что расстановка сил после подписания Брестского мира-сильно изменилась. И изменилась не в лучшую для нас сторону! Большевики, ух, как он ненавидит само это слово – победили в главном, кардинальном вопросе своей политики– вопросе о мире. С этим нельзя не считаться…

Блаженно отдуваясь, Рейли вылез из ванны, растер мускулистое тело лохматым полотенцем. Снова оглядел себя в зеркале и остался доволен – свежий, энергичный вид, усталости как не бывало.

Он присел на табурет, закурил… Земля! Мир! Вот чем побеждают большевики. Что можем мы им противопоставить? Штыки? Да! Голод? Да! Но этого мало! Бесконечно мало! С первых дней приезда в Россию он считал, что большевистскую власть надо взорвать изнутри. Пока это не удалось сделать. Несмотря на все старания Савинкова и его «Союза». Пока! Но, кажется, сейчас наступил момент действовать. Левые эсеры на чем свет клянут сторонников Ленина. Это хорошо! Значит, в Советах раскол. Значит, не сегодня-завтра надо ожидать, что эсерам дадут по шапке. Разумеется, они захотят вернуть власть. Что ж, мы поможем им… Добавить бы к этой ситуации провокацию… Такую, чтобы весь мир был потрясен коварством большевиков… Что-нибудь придумаем…

Весь этот день Рейли терпеливо ожидал Локкарта. Бродил по огромной квартире, курил, перебрасывался словами с Дагмарой. Квартира была холодной, пахла пылью, мышами, коньяком и еще чем-то далеким и знакомым. Он все старался припомнить, где слышал такой же запах. Потом вспомнил – так пахли никчемные, но заботливо хранимые матерью вещицы в его доме – ларец с потускневшим изображением Георгия Победоносца, какие-то давно пустовавшие футляры и тусклые флаконы из-под духов… На Рейли вдруг нашло наивно-лирическое настроение. Как в детстве, захотелось забиться в уголок, прижаться щекой к холодной стенке шифоньера и унестись мечтами в розовую даль.

И невдомек было Рейли, что этот запах – запах прошлого, увядания и смерти – до конца жизни будет казаться ему запахом юности, надежд и свершений…

Локкарт пришел под вечер. Потребовал у Дагмары коньяка и, подняв рюмку, провозгласил:

– Пью за нас с вами! За наш успех, за нашу победу!

Потом уселся в кресло и рассказал, что сегодня левые эсеры, как он выразился, «опомнились и порвали с большевиками». Локкарт говорил, а Рейли казалось, что произносит он свои тирады, чтобы успокоить самого себя.

– А вы уверены, Брюс, что левые эсеры способны всерьез противостоять большевикам? – в лоб спросил Рейли.

Локкарт перешел к; окну, зачем-то потрогал тяжелый парчовый занавес и глубокомысленно произнес:

– В этой схватке, Сидней, победит тот, у кого в руках окажется больше золота. Я не очень-то верю в левых эсеров и их лидера – мадам Спиридонову. В их действиях слишком много чувств и мало расчета. Правда, мой коллега Гренар все утро пытался убедить меня, что левые эсеры – серьезный противник большевиков, но…

– Гренар мыслит мушкетерскими категориями, – вставил не без ехидства Рейли. – У него в подчинении много дельных людей – смелых, решительных, умных, но сам он…

– Я вас понял, Сидней. И полностью согласен. Мы и пальцем не пошевельнем, вздумай Гренар связаться с левыми эсерами… А теперь – подведем баланс. Дагмара, милочка, оставьте нас одних, пожалуйста.

Он достал лист бумаги, провел жирную линию посередине. На одной половине написал: «за большевиков», на второй: «против большевиков». Потом принялся быстро строчить, не обращая внимания на Рейли, который ходил по комнате и ворчал: глупая затея, детские штучки, кому это нужно.

Закончив писать, Локкарт протянул Рейли листок:

– Бухгалтерия, Сидней, великая наука! Иногда она помогает видеть невидимое.

Подойдя к окну – в комнате начало темнеть – Рейли прочел:

За большевиков:

1. Мир с Германией

2. Декрет о земле

3. Популярность в народе

Против большевиков:

1. Оккупация немцами значительной территории

2. Армия Краснова

3. Армия Деникина

4. Наш десант в Мурманске

5. Выход левых эсеров из Совнаркома

6. Голод, разруха

– Что скажете? – Локкарт посмотрел на собеседника.

– Раз уж речь зашла о бухгалтерии, – Рейли устало откинулся в кресле, – то надо, чтобы дебет сходился с кредитом. А у вас, Брюс, они не сходятся. Наши силы вы подсчитали приблизительно верно, а вот большевиков…

– Вы считаете, что большевики сильнее?

– Безусловно. К тем пунктам, которые вы отдали нашим противникам, я бы прибавил еще несколько.

– Какие?

– Их армию, например…

– Это несерьезно, Сидней. Согласитесь, что армия, кое-как слепленная пару месяцев назад, без офицеров, без оружия и стратегического центра – это не армия!

– И все-таки она воюет! Вам нужны факты? Нарва – раз! Харьков – два!..

– Бои под Харьковом – блеф! Большевики были разгромлены, а город взят.

– Верно. Но какой ценой? Еще две-три таких победы и нам придется худо. Очень худо. Итак, Харьков – два! Бои в Донбассе…

– Случайные стычки!

– Позволю себе вновь не согласиться с вами, Брюс. В таких вот, как вы говорите, стычках и рождается армия. С этим нельзя не считаться. Замечу попутно, что из Центра в Донбасс было послано много оружия. У меня есть точные сведения. Это начинает походить на централизованное снабжение. Вы понимаете? Что касается стратегического центра – то Генштаб красных все больше и больше начинает оправдывать свое назначение.

– Но ведь там сидят и наши люди! – Локкарт начал терять терпение.

– Правильно! И я горжусь, что любое важное решение Генштаба попадает ко мне скорее, чем в Кремль. И все-таки…

– Вы пессимист, Сидней! Безнадежный пессимист…

– Нет, Брюс. Я трезво смотрю на вещи…

– Я бы сказал – слишком трезво. Слишком!

– Не… не понимаю вас…

– Вам не хватает широты взгляда, Сидней. Вы погрязли в своих профессиональных делах и, – Локкарт почувствовал, что закипает бешенством, но не в силах был уже остановиться, – способны только нюхать, а не мыслить…

– Вот как! – металлическим голосом воскликнул Рейли.

– Да – так!..

– Вам легко рассуждать. – Рейли впился глазами в Локкарта. – Рассуждать всегда легче, чем действовать…

– Вы банальны, – перебил его Локкарт.

– Пусть так! Зато я твердо знаю: в случае неудачи дипломата Локкарта большевики лишь объявят persona non grata и с миром выдворят из этой проклятой страны. Меня же – английского разведчика – немедленно поставят к стенке…

– Вы боитесь?

И тут случилось то, о чем ни Локкарт, ни Рейли впоследствии не любили вспоминать, но что наложило неизгладимый отпечаток на их взаимоотношения. Они поругались! Поругались самым вульгарным образом, как ругаются торговки рыбой на центральном рынке Парижа или Сухаревские перекупщики краденого. Этот авантюрист, видите ли, трезво смотрит на вещи, а он – Локкарт, выходит, дурак и невежда! Я! И только я буду руководить всеми вашими действиями! И я волен давать такое толкование политическим событиям, какое сочту нужным. Не вам меня учить, господин сверхсекретный агент!..

И через десять лет Рейли не забудет этого разговора. В своих мемуарах он больно уколет Локкарта, язвительно заметив по поводу заговора против Советов, что его «детальный план я разработал сам, хотя впоследствии он был приписан Локкарту».

В тот вечер, не без помощи Дагмары, они помирились и даже распили бутылочку рейнвейна на брудершафт, но… Но остались врагами на всю жизнь!

– Оставим наши споры и раздоры, – сказал Локкарт. – Давайте подумаем, как лучше использовать споры и раздоры между большевиками и левыми эсерами.

Они разошлись глубокой ночью, составив план совместных действий.

Разошлись, недовольные друг другом.