Текст книги "Повесть о неподкупном солдате (об Э. П. Берзине)"

Автор книги: Гунар Курпнек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

10

Темной ноябрьской ночью семнадцатого года на вокзале в Валке появился высокий, сухопарый человек. Несмотря на гражданское пальто, черную с узкой тульей шляпу и серые в крупную клетку брюки, в нем без труда можно было угадать военного. Стараясь остаться незамеченным, человек скромно уселся в полутемном углу зала для пассажиров. Прикрыв ладонью плохо выбритое лицо, он задремал под неумолчный говор вокзального люда.

Вот так прозаически кончилась военная карьера человека, чье имя было широко известно на германском фронте в латышских соединениях, о ком с восторгом писали репортеры, кто олицетворял собой «латышский дух», «латышское мужество» и «латышскую преданность матери Латвии». Точнее сказать, конец этой карьере наступил еще четыре месяца назад, когда стрелки 1-го Даугавгривского стрелкового полка наотрез отказались выполнить приказ своего командира и не вышли на позиции, дабы лечь костьми во имя призрачной идеи «спасения матери Латвии». Идею эту усиленно пропагандировали офицеры, оставившие по ту сторону фронта свои имения, свои фабрики и своих любовниц, или питавшие надежду обзавестись ими после войны. К последним принадлежал командир Даугавгривского полка.

Очевидцы рассказывают, что, когда делегаты стрелков сообщили полковнику решение солдат, их «любимый» командир заплакал. Злые солдатские языки уверяли, что в тот момент плакал не он сам, а звездочки на полковничьих погонах. Власть его с тех пор стала такой же призрачной, как и отстаиваемая им идея «войны до победного-конца». Большевики стали хозяевами положения!

Ну а после 7 ноября полковой командир утратил даже иллюзию власти. Полковник Фридрих Андреевич Бриедис стал просто гражданином Бриедисом.

И вот жалкий Валкский вокзал. Грязь, мешочники, сутолока. Нелепая черная шляпа, пальто с чужого плеча…

Он вздрогнул от чьего-то осторожного прикосновения. Услышал свистящий шепот:

– Вы из Себежа?

– Нет, я из Пскова.

– Будьте осторожны. Вот документы и деньги.

Почувствовал – в правый карман пальто втиснулась-тугая пачка бумаг.

– Спасибо!

– Счастливого пути!

Полковник Бриедис – краса и гордость «латышского воинства», кавалер Георгиевских крестов, опора «истинных латышей» – стал человеком без прошлого и настоящего.

Той же ночью бывший командир Даугавгривского полка бежал от своих солдат на Даугавпилсском поезде.

Некоторое время таинственные глубины явочных квартир, дешевых номеров провинциальных гостиниц и любвеобильные объятия проституток скрывали бывшего латышского полковника. Он отдохнул душой и телом и решил, что настала пора браться за дело. А то ведь – не дай бог! – кто-нибудь опередит его и тогда – поминай как звали и карьеру, и…

Зимой 1918 года полковник Фридрих Бриедис появился в Москве.

Почти одновременно с ним в Москве оказался другой полковник – Карл Гоппер.

Он всегда считал себя немного фаталистом. Однако вера в судьбу, а точнее сказать – в свою счастливую звезду– не мешала ему самому энергично пробиваться по служебной лестнице, пробиваться, расталкивая локтями и плечами своих незадачливых коллег. И поэтому, когда Карл Гоппер стал командиром первой латышской бригады, сослуживцы ничуть не удивились – он прямиком шел к намеченной цели. И ничего, что во имя этой цели Карл Гоппер положил под Ригой не одну сотню латышских стрелков, бросив их в атаку на немецкие окопы без предварительной артиллерийской подготовки. Ведь цель, как давно известно, оправдывает средства. Тем более такая заманчивая, как генеральский чин.

Кто знает, может быть, Карлу Гопперу так бы и шагать по солдатским трупам от чина к чину. Но в один не совсем прекрасный для него день его солдатушки попросту выгнали своего командира из бригады. В начале сентября семнадцатого года полковой комитет 1-го Даугавгривского полка пришел к заключению, что полковник «является корниловцем и подлежит аресту». По иронии судьбы эта резолюция была принята в том самом полку, который когда-то командовал ближний друг Гоппера – полковник Бриедис.

Не дождавшись генеральского чина, Гоппер, подобна Бриедису, бежал от возмездия солдат.

Через несколько лет он опубликует свои воспоминания, озаглавив их несколько претенциозно: «Четыре катастрофы». Как ни странно, в число катастроф своей генеральской карьеры он не включил самую первую – бегства с фронта под напором своих же солдат…

Прибыв в революционный Петроград, Гоппер рьяно принялся за сколачивание офицерских отрядов, предполагая бросить их в бой против большевиков. Но, увы! Имя Гоппера было слишком хорошо известно в офицерских кругах. И даже лютые враги молодой республики отказывались стать под команду полководца-карьериста. Собрав около 120 человек, Гоппер вскоре вынужден был их распустить, а сам поспешно уехал из Петрограда в Москву, надеясь скрыться здесь от чекистов, а если удастся – вновь попытаться создать контрреволюционные офицерские отряды.

Вот тут-то, в Москве, и довелось встретиться двум полковникам-беглецам – Гопперу и Бриедису. Вот что писал в своих мемуарах Гоппер: «Как оказалось, полковник Бриедис был уже более месяца в курсе московской обстановки и высказал надежду, что в Москве удастся создать крепкую офицерскую организацию, способную очистить древнюю столицу от большевиков и протянуть руку генералу Алексееву. Такое положение соответствовало нашим

стремлениям… Национально настроенная часть стрелков и офицеры, оставившие свои полки после большевистского переворота, готовы были на всякую жертву, чтобы вырвать победу у немцев, а своей ближайшей задачей считали борьбу с большевизмом, как пособником немцев. Я… решил остаться в Москве для совместной работы с полковником Бриедисом.

К этому времени] (начало февраля) полковнику Бриедису удалось нащупать в Москве около двенадцати различных офицерских организаций, по большей части, впрочем, лишь начинающих организовываться, и с некоторыми из них установить связь. В наших планах было установить крепкую связь с более крепкими организациями, либо с нашей группой влиться в одну из них и добиваться объединения возможно большего числа отдельных организаций с учреждением общего центра и выработки общего плана будущей работы и действий».

Итак, Гоппер ясно определил себе цель. Нужны были средства.

И вот однажды вечером в комнате, где нелегально проживал бывший полковник и будущий генерал (заметим в скобках, что Гоппер позднее стал-таки генералом, получив вожделенный чин из рук Колчака), появился Бриедис. К тому времени Фридрих Андреевич носил полувоенную форму. Но на сей раз он пришел в штатском облачении. На вопрос Гоппера, чем вызван этот маскарад, Бриедис ответил многозначительным шепотом:

– Сегодня решается наша с вами судьба. Надо соблюдать величайшую осторожность.

– Похоже на плохой детективный роман, – презрительно фыркнул Гоппер.

– Когда вы узнаете, зачем я пришел, вы измените свое мнение, – все так же таинственно ответил Бриедис.

– Так говорите скорее!

– Вам придется пойти со мной в одно место…

– Куда?

– Тс-с-с! Не спрашивайте ни о чем. Пошли!

Хочешь не хочешь, пришлось бывшему командиру выполнять требования бывшего подчиненного. Они долго кружили по каким-то темным закоулкам. Гопперу казалось, что Бриедис нарочно выбирает самые жуткие трущобы, для того чтобы взвинтить ему нервы. Надо сказать, что, несмотря на кажущуюся дружбу, эти два человека никогда не доверяли друг другу. Теперь же Гопперу постоянно казалось, что Бриедис отодвигает его на задний план, пытается принизить его. В свою очередь Фридрих Андреевич подозревал, что друг Карлуша при первом удобном случае, во имя спасения «своего я», без зазрения совести выдаст его чекистам или выстрелит в затылок в таком вот глухом переулке, каким они пробирались теперь…

Оба облегченно вздохнули, оказавшись перед обитой клеенкой дверью, ведущей в полуподвал. Бриедис зажег спичку, и в ее дрожащем свете они прочли какую-то фамилию, выгравированную на медной дощечке. Бриедис два раза постучал в дверь, выждал несколько секунд и постучал еще три раза. Дверь сразу же открылась. На пороге стояла полная брюнетка, одетая в шелковое кимоно.

– Нам нужно видеть Марию Ивановну, – произнес Бриедис.

– Пожалуйста! – с легким поклоном женщина впустила путников в квартиру. – Мы вас ждем.

Действительно, их ждали. В столовой, за хорошо сервированным столом, сидели два человека. Одним из них был Борис Викторович Савинков, вторым – его адъютант, носивший странную кличку «Флегонт».

К удивлению пришедших, «Марией Ивановной» оказалась вовсе не хозяйка дома, а сам Борис Викторович. Над этим долго смеялись, причем Борис Викторович очень живо поведал несколько курьезов из своей богатой конспиративной практики. Бриедис также хотел рассказать пару эпизодов на эту тему, но одумался: уж очень добродетельной и невинной казалась хозяйка дома. Как бы изумился Бриедис, знай, что Степанида Стефановна– так, кажется, ее звали, – в прошлом была известной ростовской бандершей и на своем веку повидала такое… Начавшийся с шуток разговор вскоре, однако, приобрел совсем не шутливый характер. Борис Викторович поинтересовался, чем предполагают заняться «господа латышские офицеры».

– К величайшему нашему прискорбию, большая часть латышских стрелков настроена пробольшевистски, – говорил он таким заунывно-спокойным тоном, будто речь шла о неудавшейся коммерческой операции. – Придется господам офицерам оправдать доверие истинных сынов России и послужить ее спасению.

– Мы готовы к любым действиям, – заверил его Карл Гоппер. – Разумеется, в составе возглавляемой вами организации.

– Вот как? Вы слыхали о «Союзе Защиты Родины и Свободы»?

– Как же! Как же! От себя лично и от имени своих друзей заверяю вас, что дело, за которое вы боретесь, – наше кровное дело. – Бриедис передохнул после этой тирады и более спокойным голосом продолжал. – Здесь, в Москве, имеется большая группа латышских офицеров… Если позволите, я назову некоторых из них? – И, получив согласие, продолжал: – Полковник Болштейн, офицеры Коцинь, Кауфитис, Лиелайс, Штифт, Пуппе, Креслинь, Кронберг, Рубис…

– Довольно, довольно! – улыбнулся Савинков. – Эти труднопроизносимые фамилии…

– Всех этих людей я знаю лично и готов ручаться, что они будут смелыми бойцами, – счел нужным вставить и свое слово Гоппер.

– Что ж, хоть наше время учит не доверять даже лучшим друзьям, – Савинков искоса взглянул на полковников, – все же таким людям, как вы и ваши друзья, мы верим полностью.

Произнося эти слова, Савинков не кривил душой. Прежде чем встретиться с Гоппером и Бриедисом, он через своих агентов навел справки, которые подтвердили, как юн выразился про себя, «кредитоспособность латышей». Фактические данные, поступившие в распоряжение Савинкова, навели его на мысль о том, что хорошо было бы прибрать к рукам ту часть латышского офицерства, которая с первых дней революции выступала против большевиков. При этом, как казалось тогда Савинкову, офицеров-латышей можно будет использовать трояко: как строевых командиров в армии генерала Алексеева, как разведчиков-диверсантов в тылу большевиков и, наконец, как пропагандистов в красных латышских частях.

Надо было с первой встречи дать понять Гопперу и Бриедису, что в «Союзе Защиты Родины и Свободы» не только рассуждают о том, как свергнуть большевиков, но и действуют. Действуют!

Начал Савинков издалека:

– Вы назвали свою организацию…

– «Латышским национальным солдатским центром», – услужливо подсказал Гоппер.

– Да, да! Припоминаю. Что ж, дай бог, чтобы этот союз послужил великому делу освобождения Латвии из-под немецкого и большевистского ига. Выпьем за это! – И, когда бокалы были осушены, продолжал: – Но, господа, мы с вами солдаты. А солдаты – люди действия. Не так ли?

– Совершенно верно, – в один голос подтвердили Гоппер и Бриедис.

– Именно поэтому я позволю себе нарушить мирное течение нашей дружеской беседы просьбой весьма делового характера. – Савинков сделал незаметный жест, и хозяйка квартиры вышла из комнаты. После этого Борис Викторович обратился к адъютанту. – Флегонт, дружочек, проследи, чтобы нас не подслушивали. – Уловив недоуменные взгляды Гоппера и Бриедиса, Савинков снисходительно улыбнулся и, дождавшись, когда Флегонт закрыл за собой дверь, продолжал: – Поверьте моему конспиративному опыту: чем меньше ушей нас слышит, тем лучше… Итак, просьба моя и моего союза в следующем: надо найти в красных латышских полках командира, который мог бы активно сотрудничать с нами. Обязательное условие: этот человек должен быть вхож в Кремль…

– Понимаю! – многозначительно заметил Гоппер. – Террористический акт…

– Отнюдь нет! Точнее сказать – пока нет. Этот командир должен быть с безукоризненной репутацией. Он может быть даже большевиком! Даже большевиком, понимаете?

– Это немыслимо! – Бриедис встал, прошелся по комнате. – Я не встречал еще ни одного большевика, который изменил бы своей вере!

– Я был более высокого мнения о вас, полковник. – Савинков хитро прищурился. – А вы как считаете, господин Гоппер?

Гоппер некоторое время молчал, делая вид, что тщательно обдумывает предложение Савинкова, хотя сразу же понял, что Борис Викторович ловко столкнул его лбом с Фридрихом Андреевичем. Отказаться сейчас, значит, навсегда испортить отношения с Савинковым. Но и задание чертовски трудное! Прав Бриедис.

– Большевика мы вряд ли найдем, – по-деловому начал он. – Но среди беспартийных… тем более бывших офицеров…

– Хорошо, господа! – Савинков решительно поднялся. – Я вижу, вы не решаетесь сказать ни да ни нет. Поэтому я решил облегчить стоящую перед вами задачу и назову вам человека, к которому мы решили… Точнее сказать, которого мы думаем сделать своим союзником. Это человек, недовольный большевистской властью, тоскующий по родине и готовый на все, только бы поскорее оказаться рядом со своей милой.

– Вы нас заинтриговали, Борис Викторович, – сказал Гоппер. – Кто же этот таинственный незнакомец?

– Берзин. Эдуард Берзин. Вам знакомо это имя, господа?

– В наших частях столько же Берзиней, сколько в русских Ивановых. – Гоппер наморщил лоб. – Я знаю, по крайней мере, пятерых-шестерых.

– Он служил в четвертом полку, – пояснил Савинков.

– Да. Вы его знаете?

– Еще бы! Нас вместе наградили Георгиевскими крестами. Подождите, не вы ли, господин полковник, вручали их?

– К сожалению, нет. Это сделал генерал Клембовский. Но я был на церемонии и отлично помню этого Берзина. Хороший был офицер. Смелый, решительный. Жаль, что его нет среди нас.

– Он должен быть с нами! – твердо сказал Савинков. – И это зависит от вас, господа.

– Вы считаете,! что одному из нас надо встретиться с Берзиным и перетянуть его на свою сторону? – Гоппер выжидательно посмотрел на Савинкова.

– Совсем наоборот! Вы оба ни в коем случае не должны показываться ему на глаза.

– Кто же тогда?

– На этот вопрос должны ответить вы. Вы сами! По ряду причин человек, встречавшийся с Берзиным, выходит из игры. Поэтому вам поручается подыскать надежного агента, который подберет ключ к сердцу вашего земляка. Помните, этот ключ откроет нам ворота Кремля…

11

В Москве стало спокойнее. Будто и не было левоэсеровского мятежа. Поутихли пожары. И даже налеты бандитов потеряли прежнюю лихость, как-то поблекли. Но относительное спокойствие было чисто внешним. И стрелки, и сам Берзин чувствовали, что в городе, не прекращаясь ни на час, идет борьба между старым и новым, что контрреволюция только затаилась, выжидая благоприятный момент, чтобы вцепиться в горло молодой республике.

Не проходило и дня, чтобы к Берзину не являлись стрелки. И все с одной просьбой – отправить на фронт. Даже Карл Заул, всегда отличавшийся каким-то равновесием в поступках, любивший к месту и не к месту бросить пословицу, вроде: «наше дело телячье, попил пойло– ив стойло», – даже Заул пришел как-то в каморку Берзина и полюбопытствовал: скоро там добровольцев на фронт отправлять будут? Меня, мол, не забудьте…

Да и сам Берзин после боя в Трехсвятительском переулке почувствовал, что теперешняя спокойная жизнь – это не жизнь, что надо ехать на фронт, что надо сегодня, нет – сейчас биться за то великое дело, которое стало его родным, кровным делом и без которого, вне которого он уже не мыслил себя.

Встретив комиссара дивизии Карла Петерсона, Берзин задал ему тот же вопрос, что изо дня в день задавали ему самому стрелки: скоро ли на фронт?

– Что, понюхал пороху и в бой захотелось? – комиссар хитро подмигнул. – Сам, брат, ловлю случай забраться в теплушку. Да все не получается.

– А если всем вместе? Соберем боевых ребят и – в путь-дорогу.

– Дисциплина не позволяет, – комиссар бросил внимательный взгляд на Берзина. – К тому же у тебя есть важное дело. Забыл?

Нет, о поручении Петерса Эдуард Петрович не забывал. Только вряд ли «те» захотят с ним теперь встречаться. Артиллерийский налет на Морозовский особняк был описан во всех газетах. И фамилия Берзина в этих описаниях также упоминалась.

– Напрасно сомневаешься, Эдуард Петрович, – успокаивал его Петерсон. – Если заговорщики всерьез тобой заинтересовались, это их не остановит. Наоборот! Им как раз очень нужно, чтобы ты был настоящим красным героем. Понимаешь? Ведь заполучить какого-нибудь сомневающегося, колеблющегося хлюпика – дело нехитрое. Но что это даст? А вот привлечь на свою сторону командира, который совсем недавно громил врагов революции, – это, скажу я тебе, колоссальный выигрыш. И пропагандистский и тактический. Подумай сам, какую демагогию они смогут развести потом по поводу того, что на их сторону перешел человек, стрелявший прямой наводкой по штабу эсеров… И еще одно: ведь ты, по их мнению, должен перетянуть красных стрелков на ту сторону. Для этого надо, чтобы стрелки тебе верили. Ну а доверие завоевывается в бою. Так-то вот, борода…

Однажды вечером к Берзину пришел стрелок Кар-клинь – молчаливый, всегда хмурый парень лет двадцати. Эдуард Петрович знал, что у Карклиня всю семью убили немцы. Сестренка, два братишки, мать, отец, бабка – все легли в одну могилу неподалеку от родного хутора. Язеп Карклинь стал не по летам яростным. Ожесточился.

На приглашение Берзина присесть Карклинь зло прищурился, скривил тонкогубый рот.

– Спасибо! Я постою. – Он снял фуражку, скомкал ее тонкими нервными пальцами. – Хочу доложить вам, товарищ командир. Сегодня возле казармы слонялся подозрительный тип. Говорил по-латышски. Расспрашивал, что вы за человек.

– Надо было притащить его ко мне, – сердито бросил Берзин.

– Правильно. Мы так и хотели сделать. Да он вырвался… убежал.

– Растяпы! Где ваша революционная бдительность? Прозевали!

– Верно, прозевали, – Карклинь принялся шарить по карманам. – Но не совсем. Кое-что этот тип оставил. Вот, смотрите…

Карклинь протянул Берзину продолговатый предмет, в котором с трудом угадывался футляр для очков.

– Выронил в суматохе. А я подобрал. Потоптали футлярчик сапогами, ну да ничего… Разобрать можно.

– Что разобрать?

– А вот смотрите, – стрелок с трудом раскрыл помятый футляр и показал Берзину надпись, сделанную на внутренней стороне крышки. – Ти-т-н. Видите? И крест.

– Видеть-то вижу, но ничего не понимаю. – Берзин недоуменно пожал плечами.

– А я хоть и не чекист, а сразу скумекал, чей это футляр.

– ?

– Пастора Тилтиня помните?

– Тилтиня? Так он в Москве? И вы его видели?

– Нет, я не видел. Те стрелки, что намяли ему бока, его признали. Я спрашивал. Ух, попадись он мне в руки, – Карклинь сверкнул глазами, – я бы показал ему, где раки зимуют…

– Спасибо, товарищ Карклинь. Увидите Тилтиня – не упускайте!

– Уж будьте спокойны!

Вскоре, однако, Берзину самому довелось встретиться с Тилтинем…

12

Пастором он стал по воле отца, считавшего Фрицхена слабохарактерным, не энергичным и вообще – размазней.

– Купца из тебя не получится – умом не вышел, В юнкерское училище поступить – начальство заест, муштра. Да и какой из тебя офицер? С цыплячьей-то грудью! В адвокаты? Изворотливости нет… Быть тебе пастором! Ни ума особого, ни сил физических сие ремесло не требует.

Фриц Тилтинь внял мудрому совету своего батюшки и стал пастором. Как это нередко бывает со священниками, вера в бога у него была чисто внешней. Он исправно нес не слишком обременительные тяготы службы в одном из маленьких рижских приходов – крестил, конфирмировал, заключал брачные союзы и провожал умерших в мир иной. Службу эту считал не хуже и не лучше другой. Так что на батюшку своего, который к тому времени покинул сию обитель скорби и печали, Фрицхен не был в обиде.

Молодой пастор считал себя человеком просвященным и мирских соблазнов не чурался. К тому же каноны лютеранской церкви вовсе не запрещали святым отцам приобщаться к благам мира сего. В меру, конечно! Фриц Тилтинь был далек от того, чтобы, скажем, прелюбодействовать, напиваться до положения риз или, чего доброго, играть по крупной на тотализаторе, как это делают иные ксендзы и попы. Умеренный в еде и страстях, он вел спокойный образ жизни, чем снискал почтение богобоязненных старушек и внимание начальства. Но начальства не церковного, которое сквозь пальцы глядело на «шалости» некоторых молодых священников. Пастора Тилтиня довольно быстро заметило начальство жандармское…

Случилось так, что некая старушка перед смертью поведала своему пастору о тяжком грехе, не дававшем ей со спокойной совестью отойти туда, откуда нет возврата.

– Каюсь, macitaja kungs[4]4
  Господин пастор (латыш.)


[Закрыть], сына своего, Айвара, я не могла воспитать угодным господу нашему, – говорила старушка, молитвенно сложив ладони. – Вырос он богохульником…

– Молитесь, и господь в снисхождении своем простит сей грех, – монотонно ответствовал пастор, не подозревая, что умирающая готовится открыть ему такое, отчего трусоватый Фрицхен лишится сна и покоя.

– Печатник он у меня, – шептала старушка. – Подмечала, иной раз приходит домой и высыпает из карманов… это самое… из чего складывают книги. Штифт!

– Шрифт, наверное!

– Он, проклятый! Шифт и есть!

– В воровстве повинен ваш сын…

– Хуже, macitaja kungs, хуже! Буквы эти, то есть… ну, – в общем – железки, передает он куда след, а там печатают… против царя! – последние слова старушка произнесла таким зловещим шепотом, что пастору стало не по себе. – И меня нечистый попутал. В погребе прятала я эти самые… ш… ш… штифты… Каюсь!

«Типография! Подпольная типография!» – пронеслось мгновенно в голове пастора, и холодная испарина выступила на лбу.

Старушка благополучно преставилась, а Тилтинь, дабы не утруждать свою совесть политическими тайнами, переложил их на плечи тех, кому подобает заниматься такими делами, – жандармов. Его поблагодарили за истинно патриотические чувства, а потом известили, что преступники получили по заслугам.

С тех пор пастор Фриц Тилтинь стал числиться в жандармских списках сначала как безвозмездный, а потом и как платный осведомитель. Работа эта вначале тяготила его – как-никак, лишние заботы. Но со временем, кроме приятных хрустящих бумажек, стала приносить даже моральное удовлетворение. Подумать только! Он, безвольный «размазня», вершит судьбами людей, вершит не только «словом божьим», но и делами! Как радовался бы папенька, узнай он, что его сын может одним мановением руки отправить на каторгу десяток смутьянов!

По правде сказать, не так-то уж часто приходилось Тилтиню «вершить судьбами». После революции пятого года паства научилась держать язык за зубами, и только изредка Тилтиню удавалось вытянуть из нее что-либо полезное для охранки.

Гораздо больший урожай он пожинал во внеслужебное время. Свой досуг Тилтинь проводил в обществе муз. А точнее, одной из них – Мельпомены – покровительницы театров.

За несколько лет до войны в Риге действовали многочисленные общества любителей театрального искусства. Самодеятельные актеры ставили Ибсена, Гауптмана, Горького, Райниса, спорили о новых постановках МХАТа. Двери этих обществ были открыты для всех. В них вошел и Фриц Тилтинь. Вошел и стал завсегдатаем, хотя сам и не участвовал в театральных представлениях, ссылаясь на свой сан. Зато он принимал живейшее участие в обсуждении спектаклей и различных литературно-театральных проблем. Прослыл «левым». И никто из кружковцев не подозревал, что служитель культа, ставший служителем Мельпомены, добросовестно служил и царской охранке, подробно описывая в своих донесениях, что, когда и кем говорилось предосудительного.

На какое-то время война прервала поток этих донесений. Но вскоре, после того как Тилтинь прочно утвердился в должности пастора второй латышской стрелковой бригады, жандармерия вспомнила о своем добровольном помощнике и предложила ему доносить о настроении солдат и господ офицеров. И Тилтинь привычно взялся за прежнее дело.

Революция положила конец этим делам. Понимая, что ничего хорошего от «взбунтовавшейся черни» ему ожидать не следует, он бежал сначала в Ярославль, потом перебрался в Рыбинск, а оттуда – в Москву. Здесь-то и подобрал бывшего пастора бывший полковник Бриедис. Подобрал голодного, напуганного, жалкого и определил письмоводителем в «латышский национальный центр».

И вот поздним майским вечером, когда Тилтинь сидел в отведенной ему «центром» конуре и выжимал из себя призыв к красным стрелкам бороться за «родную Латвию» и уходить из Красной Армии, вошел Бриедис и бесцеремонно прервал эти литературные муки.

– Берзина из четвертого полка знали? – спросил Бриедис.

– Берзина? Хм! Это какого же? Того, что погиб…

– Нет, не того! Живого! Эдуарда Берзина, прапорщика.

– Ах, Эдуарда! Знал, конечно! И даже имел честь встретиться! с ним совсем недавно.

– Вот как! – насторожился Бриедис. – Рассказывайте!

– Да тут и рассказывать, собственно, нечего. Я шел по улице, a он проехал верхом. Я обратил на него внимание только потому, что лошадь под ним была ужасная – какая-то водовозная кляча.

Бриедис испытующе оглядел тощую фигуру Тилтиня и потребовал:

– Завтра с утра вы отправитесь к Новодевичьему монастырю, отыщете казармы, где стоит дивизион Берзина, и…

– Предупреждаю, – каким-то дрожащим фальцетом вставил Тилтинь, – ни в какие переговоры с этим красным дьяволом я вступать не стану.

– Вы поступите так, как прикажем мы! – Бриедис решительно оборвал этот лепет. – Помните, что нам достаточно сообщить на Лубянку о вашей отнюдь не пасторской деятельности в охранке и, – он сделал вид, что прицеливается, – ваше тело будет покоиться в ненавистной русской земле.

Перепуганный Тилтинь готов был провалиться сквозь землю, лишь бы не слышать этого хриплого голоса. Он-то надеялся, что его связь с охранкой была, что называется, тет-а-тет. Оказывается… Не знал пастор Тилтинь, что об этой связи были прекрасно осведомлены командиры полков и даже батальонов, что должность бригадного пастора он получил, в сущности, по ходатайству некоего жандармского полковника.

– Рекомендую особенно не артачиться, – продолжал Бриедис. – Тем более что дело вам поручается пустяковое. Ни в какое сравнение не поставишь его с прежним, – полковник криво усмехнулся.

– Что я… что я должен ему… сказать, – через силу выговорил Тилтинь.

– Наконец-то я слышу речь не юноши, а мужа, – усмешка Бриедиса превратилась в сверкающую улыбку. – А сказать вы ему можете все, что' взбредет в голову. Поговорите о Красотах Новодевичьего монастыря, повздыхайте о бренности мира сего, о великих русских усопших, покоящихся на Новодевичьем кладбище. В общем, придумайте сами.

– И это все? – выдохнул из себя Тилтинь, веря и не веря в легкость задачи.

– Пока все. Сейчас важно, чтобы вы просто встретились с Берзиным. Случайно встретились, понимаете? Дальнейшие указания получите после этой встречи. Жду вас завтра вечером у себя.

И, уже собираясь уходить, в дверях Бриедис добавил:

– Постарайтесь невзначай узнать настроение Берзина. И еще одно: вы просили полковника Гоппера помочь вам эмигрировать?

– Да, в Англию, – подтвердил Тилтинь.

– Перед отъездом полковника в Ярославль я имел с ним специальную беседу по этому поводу. Решили мы так: если вы успешно справитесь с этим поручением, вам будет предоставлена возможность уехать в Англию.

Никакой «специальной» беседы между полковниками не было. Просто они договорились: если Тилтинь выполнит поставленную перед ним задачу – подготовит почву для вербовки Берзина – то честь и хвала пастору, а если не выполнит – одному из сподручных Бриедиса придется убрать Тилтиня.

Кнут и пряник всегда оказывали магическое действие на людей, подобных Тилтиню. Получив надежду покинуть эту проклятую богом страну, пастор почувствовал, как силы вливаются в его жилы. Беда только в том, что он не знал, какого ответа ждет от него Бриедис, то есть хотел ли он, чтобы Берзин был правоверным большевиком или наоборот – противником новой власти. По опыту работы в охранку Тилтинь знал, что начальству следует докладывать не то, что есть на самом деле, а то, что оно пожелает.