Текст книги "Повесть о неподкупном солдате (об Э. П. Берзине)"

Автор книги: Гунар Курпнек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

7

Широко, напевно лилась песня. Была в ее словах и мелодии тихая грусть. Та грусть, которая берет за сердце, когда судьба забрасывает людей далеко от дома, от близких, родных.

«Вей, ветерок, неси челнок…» – пели стрелки, и Берзину показалось на миг, что нет вокруг ни белоствольных подмосковных березок, ни костра, вокруг которого они сидели, ни будничных тревог и забот, которыми он жил все это время.

Все, все унесла с собой песня!

И почудилось ему на миг, что, как тогда, в детстве, идут они с отцом по берегу спокойной Лиелупе, выбирают омут, куда забросить нехитрую свою рыболовную снасть. Отец беззлобно ворчит оттого, что Эдуард никак не может без оглушительного в этой тишине всплеска закинуть удочку. А потом добродушно посмеивается над сыном, когда тот завистливо рассматривает отцовский улов – пяток крупных красноперых окуней, да приблудшего невесть откуда карася – сонного, важного…

И еще чудится ему, что Эльза держит его под руку и они идут по аллее парка «Аркадия», и хор гимназистов где-то за густой чащобой зелени поет эту самую песню: «Вей, ветерок, неси челнок…»

Смолкла песня. И сразу стал явственно слышен шепот берез над головой, голоса перекликавшихся стрелков.

Кто знает, может, песня тому виной, а может, редкая минута отдыха располагала к задушевности, но только разговоры пошли у стрелков о доме, о далекой и такой близкой родной стороне.

– У нас в Угале, – услышал Берзин басистый голос Карла Заула, – кабаны, что твои быки! Честное слово! Охота знатна. Бывало, выйдем на зорьке, снег под ногами скрип-скрип…

– Отец, наверное, лодку налаживает, – раздался глухой, с хрипотцой колос, в котором Берзин не без труда узнал обычно звонкий тенорок Яна Зунта, наводчика. – Сейчас самое время салаку промышлять. Небось, всю ночь не спал, неводок чинил…

– …в девятьсот пятом, – уловил вдруг Эдуард Петрович конец кем-то произнесенной фразы. – И пошел я прямиком из Централки в Сибирь. Восемь лет, день в день… Ох и много же человек может! Только захотеть!

Гулял по верхушкам берез ветерок, шелестел сочнозеленой листвой, а Берзин все лежал на спине и всматривался в перистые облака. Хорошо здесь, в Ходынских лагерях! Второй только день длится эта спокойная, беззаботная жизнь, а люди уже привыкли: помягчели, подобрели как-то. Да и сам Берзин будто купался в живительных лучах солнца.

Солнца! Как говорил тогда Петерс? «Солнышка бы нам всем не мешало…» Где он сейчас Яков Христофорович? Мечется, наверное, по своему кабинету или пошел на операцию– бандитов крушить. Когда же кончится эта жизнь? И кончится ли вообще? Ведь давно пора стрелкам домой, к женам, ребятишкам, матерям, к работе мужской. Давно! Ведь нельзя же всю жизнь воевать! Всю… жизнь!

Годы пройдут, десятилетия – жизнь совсем иная будет. И скажут дети наши или внуки – старики были молодцы! Спасибо им! Эх! Заглянуть бы хоть одним глазком в ту, другую жизнь! Ну заглянешь, и что? Что ты им можешь сказать? А ничего говорить не буду. Спрошу я их, только один вопрос задам. Самый простой: зря мы лили свою кровь или нет?

И еще вот что: пусть придет ко мне смерть. Сегодня или завтра. Пусть умру я в каком-то грядущем сражении – а они будут, обязательно будут! – все равно люди, дети наши скажут: он погиб в революцию. За революцию! Так думал Эдуард Петрович под ласковый шепот белоствольных русских берез. Думал, заглядывал вдаль и не знал, что в эту самую минуту…

Скачет по пыльному проселку гонец…

Скачет, везет в потрепанной полевой сумке приказ Вациетиса…

Скачет гонец, скачет…

Вот уж совсем близко цоканье копыт. Вырвался конь на мирную подмосковную поляну и встал как вкопанный.

– Тревога! В ружье!

Тревога! Короткое слово подняло бойцов!

И будто не было песни, воспоминаний о доме родном, будто сразу же растаяли мирные перистые облака.

Клубы черного жирного дыма взметнулись к небу. Померк светлый летний день над Москвой.

Горели склады…

На Каланчовке…

У Зацепы…

У Рогожской…

На Пресне…

Тлели мешки с мукой, горели бочонки с маслом, костром пылали говяжьи туши, огненной рекой извивалось по земле янтарное постное масло.

Гооело в огне продовольствие, которого было так мало в большом городе и котррое было так нужно людям!

Горело продовольствие…

На Пресне…

У Рогожской…

У Зацепы…

На Каланчовке…

На Каланчовке пожар гасил дивизион Берзина, рабочие железнодорожники.

Кидали в огонь песок, лили ведрами воду, качали старенькую помпу. Зажмурив глаза, бросались в дым, в пекло. Спасали, что можно было спасти.

По Москве распространялись листовки:

«Гражданам России!

Чтобы скрыть от народа правду о действительных причинах нехватки продовольствия, комиссары умышленно поджигают продовольственные склады, обрекая наших жен, детей, матерей на голодную смерть. Долой большевистскую власть!»

Гасли пожары. И только смрадный дым тянулся и тянулся над крышами домов.

Плакали стрелки не то от дыма, не то от чего-то другого…

От ярости…

От боли…

Таинственно шептались березки в подмосковных перелесках.

8

События следовали одно за другим.

С 28 июня по 1 июля проходил III съезд партии левых эсеров. Он одобрил политику своего Центрального Комитета. Съезд вынес резолюцию о борьбе против продотрядов, комитетов бедноты, против создания Красной Армии. Съезд постановил разорвать Брестский мир.

1 июля в Ярославль прибыл левый эсер Петров, чтобы получить у начальника местного гарнизона 40 пулеметов, тысячу винтовок, 100 тысяч патронов, 4 легких и одну гаубичную батарею.

3 июля в Витебск командирован эсер Овсянкин с заданием отправить в Москву 400 дружинников.

4 июля из Петрограда в Москву послано 80 человек в распоряжение главного штаба боевой охраны левых эсеров.

4 июля открылся V Всероссийский съезд Советов.

6 июля начался мятеж левых эсеров.

Вечером 6 июля Эдуард Петрович получил приказ из штаба дивизии: в час ночи двинуться в центр города и занять позиции в районе Солянки.

Двигались по опустевшим ночным улочкам Замоскворечья обычным порядком, выставив походное охранение. У храма Христа Спасителя Берзин приказал остановиться. Надо было обождать стрелков первого латышского полка.

Эдуард Петрович присел на ступеньки какого-то дома, закурил. Батарейцы перекликались негромкими голосами.

– Подводит нас пехота, товарищ командир, – обратился к Берзину Карл Заул. – Видать, кашу чечевичную доедает.

Шутка эта прозвучала невесело. На нее никто не откликнулся. Помолчали. Потом Заул, ни к кому не обращаясь, задумчиво произнес:

– Странно выходит: мы за Советы и эсеры за Советы. Зачем воюем? – Заул испытующе взглянул на Берзина.

– Объяснял же вам Петерсон. Не дошло?

– Объяснить-то комиссар объяснил, – он замялся. – А все-таки… На фронте проще было – немцы там, мы – тут. Ну и пали, пока снаряды есть. А теперь пойди разберись что к чему.

Подошло еще несколько человек. Закурили.

– И что ты, Заул, антимонию разводишь, – вступил в разговор наводчик Ян Зунт, худощавый, болезненного вида солдат. – Революция приказ дала? Дала! Ну и бей их в хвост и в гриву. А то зачем, почему? – Зунт сплюнул с досады. – Мне, думаешь, легко дальномером по московским домам и церквам шарить. А ничего – надо привыкать…

– Вот что я вам скажу, товарищи,– Берзин встал. – Обсуждать приказ командования перед боем – не солдатское дело. После поговорим, почему Эсеров надо разбить… А привыкать целиться по московским домам и церквам, товарищ Зунт, вам не придется. Бой этот необычный.

– По местам! – пронеслась команда и прервала разговор.,

И опять, глухо позвякивая на ходу, колонна двинулась вперед.

Центром мятежа был отряд Попова, расположившийся в Трехсвятительском переулке. Сюда, в штаб мятежников, перебрался и ЦК левых эсеров. Здесь же были сосредоточены и их главные силы– 1800 стрелков, 80 кавалеристов, 4 броневика, 48 пулеметов, 8 орудий. Подступы к штабу со стороны Покровских ворот, Чистых прудов и Яузского бульвара были защищены окопами и заставами с пулеметами.

Узнав от Ильича об убийстве Мирбаха, Дзержинский выехал к месту происшествия. Здесь ему сообщили, что Блюмкин и Андреев скрылись в отряде Попова. Феликс Эдмундович немедленно отправился в Трехсвятительский переулок.

Его хорошо знали в лицо, и автомобиль беспрепятственно миновал эсеровские кордоны. В штабе было многолюдно. Дзержинского поразило, что все куда-то торопились. Причем торопливость эта была вызвана отнюдь не штабными делами. Матросы – а их было большинство в этом муравейнике – сновали туда-сюда, и каждый нес что-нибудь в руках: один связку неизвестно откуда добытых баранок, другой – новенькое обмундирование, третий, жадно облапив, – несколько буханок белого хлеба. «Откуда только Попов набрал этот сброд», – брезгливо подумал Дзержинский и вошел в комнату командира. За столом, заваленным теми же баранками, в небрежной позе сидел Попов. Молодое безусое лицо его старили набрякшие мешки под глазами.

– Где Блюмкин? – в упор спросил Дзержинский.

– А я почем знаю? – с издевкой ответил Попов. – Сказывали ребята, на извозчике укатил. Ищи-свищи!

– Врешь! – Дзержинский с трудом сдерживал себя. – Дай слово революционера, что его здесь нет…

– Слово? Это можно, – обдав Дзержинского водочным перегаром, уступчиво сказал Попов. – Да что вы товарищ Дзержинский, придираетесь? Я к этому непричастен. Хоть у ребят просите. Верно я говорю? – обратился он к находившимся в комнате матросам. Те зашумели, размахивая руками. – Вот видите, ребята подтверждают. Нужен мне этот Блюмкин! Делов полон рот…

В это время в комнате появился Саблин – один из лидеров эсеровской партии. Увидев Дзержинского, он подскочил к нему:

– Попался! Хватай его, ребята!

– Не сметь! Я – председатель ВЧК! За самоуправство этот господин ответит перед революцией, – Дзержинский спокойно повернулся к солдатам. – Приказываю разыскать Блюмкина и арестовать!

– Здесь приказываем мы! – вскипел Саблин. – Вы арестованы, Дзержинский!

Увидев, что никто не двинулся с места, Саблин бросился вон из комнаты и через минуту вернулся с отрядом матросов, которым командовал Прошьян. Ни слова не говоря, они набросились на Феликса Эдмундовича.

– Вы арестованы и будете находиться под стражей до особого распоряжения нашего командования, – заявил Прошьян.

– Предатель! – с ненавистью произнес Дзержинский. – Ты действуешь по указанию английских и французских банкиров!

…Дивизион Берзина шел по набережной Москвы-реки к Солянке.

Стлался над рекой туман. Стайка чаек, невесть откуда залетевшая сюда в этот, предрассветный час, напомнила Эдуарду Петровичу «иные берега, иные волны». Но он быстро стряхнул с себя воспоминания.

Настала пора действовать!

Вместе с Заулом и еще двумя стрелками он взобрался на крышу высоченного дома. Отсюда довольно хорошо были видны прилегающие кварталы, а дали, безбрежные дали, тонули в тумане.

Эдуард Петрович всей грудью вдыхал свежий, с легким привкусом дыма – где-то еще продолжались пожары – воздух. И какое-то неизъяснимое чувство легкости, свободы и еще чего-то возвышенного охватило его в эти минуты. Будто в детстве, захотелось ему взвиться ввысь…

– Ишь, черти! Варвару-великомученицу оседлали, – сказал Заул не то с восхищением, не то с осуждением. – Пулемет на самой колокольне. Видите?

Берзин молча кивнул. Он уже давно, приметил пулеметное гнездо на церковной колокольне ц прикидывал, как лучше сбить оттуда мятежников.

– Прямой наводкой их! – предложил Заул.

– Церквуху жаль. Попробую-ка шугануть их отсюда…

Он не договорил. Короткая пулеметная очередь прошила железную крышу у их ног. Пришлось укрыться за трубами.

– Дайте винтовку, – потребовал Берзин у стрелка.

– Не взять их отсюда, – засомневался тот.

– Попробуем!

Старательно прицелившись, Берзин выстрелил. Пуля впилась в кирпичный барьер перед пулеметчиком. И сразу же – ответная очередь. Как только пулемет замолк, Берзин еще и еще раз выстрелил. Видно было, как тело пулеметчика сползло в сторону.

– Раз, два – и нет котенка! – воскликнул Заул, поднимаясь из-за трубы. – Ловко вы его, товарищ командир.

– Трем стрелкам пробраться на колокольню и забрать пулемет. Установить его вон там, – он показал рукой на яузский мост. – На случай обхода.

Еще раз прикинув, где лучше расставить орудия, Берзин спустился вниз.

Одно орудие установили на углу Варваровки и Солянки, другое – на самой Солянке. Позже это орудие перекатили в малый Ивановский переулок.

Заул, успевший снять пулемет с колокольни и установить его на перекрестке Солянки и Подколокольного переулка, приволок кошелку с бутылками, баранками, салом и какими-то старушечьими чепцами – кружевными, на шелковой подкладке.

– Откуда это? – брезгливо поморщился Берзин.

– Рядом с пулеметчиком нашел. Запасливый мужик. Может, угостимся, а?

– Продуктами поделись с товарищами, а это, – Эдуард Петрович пнул ногой тряпки, – выбрось!

– Разрешите, товарищ командир, и тряпки припрятать, – попросил Заул. – Ребята затевают спектакль ставить, так и эти чепчики могут пригодиться.

Берзин безразлично махнул рукой – делай как знаешь.

Внезапно над их головой распахнулось окно и из него высунулась длинная щетинистая физиономия.

– Мародеры! Красные жандармы! – раздался скрипучий голос.

Заул сделал вид, будто снимает с плеча карабин. Физиономия тут же крылась. Окно захлопнулось.

– Ну и герой! – Заул презрительно сплюнул. – Кукарекнул и с насеста.

Берзин подошел к орудию в тот момент, когда артиллеристы следили за тем, как со стороны Трехсвятительского переулка приближался длинный, нескладный матрос, обвешанный ручными гранатами и опоясанный пулеметными лентами.

– Парламентер! – воскликнул наводчик и удивленно добавил – А флаг-то, флаг-то какой!

Парламентерский флаг действительно имел необычный вид. К длинной палке была привязана белая тряпица, отороченная тонкими кружевами.

– Не иначе как бабья сорочка в ход пошла, – высказал предположение один из стрелков.

– Факт, – авторитетно подтвердил Зунт. – Моя жинка таких барских сорочек перестирала без счету.

Шагов за десять парламентер остановился и стал размахивать «флагом».

– Слушайте меня, латыши! От имени командующего московским гарнизоном Попова предлагаю сложить оружие и сдаться…

В ответ раздался дружный свист и улюлюканье. Эдуард Петрович видел, что парламентер продолжает говорить, но слова его тонули в поднявшемся шуме. Выждав минуту-другую и дав стрелкам возможность излить негодование, он поднял руку:

– Тише, товарищи! Разве так встречают посла главнокомандующего? Человек добра вам желает, а вы кричите…

– И то верно, – в тон командиру подхватил Заул. – Может, нам того… Стать под его белокружевное знамя?

Дружный хохот снова пронесся среди батарейцев. Каких только соленых солдатских словечек не бросали в лицо парламентеру! А он стоял посреди мостовой и вытирал лиловым платком багровое лицо. (Этими запомнившимися почему-то красками – лиловой и багровой – Эдуард Петрович впоследствии набросает яркий акварельный эскиз фигуры парламентера.)

– Большевистская власть обречена! – с пафосом воскликнул матрос, когда крики поутихли. – Одни вы продолжаете их защищать. Братья! Латыши! Переходите на нашу сторону!

– Вот что, гражданин матрос, – Берзин вышел вперед. – Прекратите эту комедию. Передайте тем, кто вас послал, что красные латышские стрелки верны революции. Сдавайтесь или получите по шее!

Матрос хотел еще что-то сказать, но Берзин скомандовал:

– Кру-гом! Марш!

Неуклюже повернувшись, «парламентер» побрел прочь. И долго, пока его фигура маячила в переулке, вслед неслись забористые шутки артиллеристов.

Тем же утром 7 августа заговорила батарея полевых орудий мятежников, установленная в Трехсвятительском переулке. Стреляли по Кремлю. Снаряды ложились на Малый дворец. Впрочем, огонь не принес особого вреда.

Революционное командование решило нанести мятежникам ответный артиллерийский удар. Проще всего было уничтожить штаб эсеров огнем тяжелой артиллерии. Но от этого могли пострадать соседние дома и кварталы. Атаковать контрреволюционеров силами пехотных подразделений было также невозможно. Большинство красных полков находилось в Ходынских лагерях.

В штабе Вациетиса понимали, что промедление может привести к самым тяжелым последствиям. Требовалось нанести массированный удар по мятежникам, предпочтительно– по их штабу. В тот момент, когда командование решало, откуда и какими силами начать атаку, поступила докладная от Берзина о готовности вести огонь прямой наводкой по особняку Морозова.

Докладную эту Эдуард Петрович написал после того, как, прикрываясь хлопьями тумана, пробрался к самим позициям эсеров и обнаружил, что сюда сравнительно легко можно доставить орудие.

Стрелки буквально на руках принесли пушку, изготовили ее к стрельбе прямой наводкой. Отослав с нарочным докладную Вациетису, Эдуард Петрович стал ждать ответа.

По достоинству оценив предложение Берзина, Вациетис тут же отдал приказ открыть огонь. Но пока этот приказ дошел до дивизиона Берзина, прошло не менее, часа…

За этот час обстановка в Ивановском переулке и на Солянке изменилась.

Парламентер-матрос, очевидно, доложил своему начальнику о расположении артиллерийских позиций. Потому что вскоре в слуховое окно особняка высунулся пулеметный ствол, пошарил из стороны в сторону, будто присматриваясь к действиям батарейцев, и застрекотал длинными, захлебывающимися очередями. Первая из них подняла фонтанчики каменной пыли на булыжной мостовой метрах в тридцати от орудия. Последующие очереди были точнее. Стрелки залегли и ответили ружейным огнем. Потом сообразили, что если немного переместиться, то из-за домов пулемет их не достанет, и короткими перебежками вышли из-под огня. Только наводчик Зунт с двумя стрелками остались возле орудия.

Эсеровский пулеметчик еще несколько раз прострочил опустевшие позиции и умолк. Эдуард Петрович отправил в штаб еще одного нарочного: когда открыть огонь?

Наконец пришел долгожданный приказ. И сразу же заухало орудие. Невооруженным глазом было видно, как в стенах особняка одна за другой появлялись бреши.

Паника довершила то, что начали артиллеристы: мятежники бежали к Покровскому бульвару и дальше – мимо Курского вокзала и Таганки – на Рогожскую заставу. Но их здесь уже ждали. Многие были арестованы, а некоторые так и не поднялись с пыльной булыжной мостовой…

В наступившей после выстрелов тишине Берзин и стрелки услышали спокойные, размеренные шаги высокого, худощавого человека.

Это был Дзержинский.

Выбравшись из разгромленного штаба левых эсеров, он неторопливой походкой подошел к орудию, движением руки остановил начавшего было рапортовать Берзина и сказал очень простые, совсем обыденные слова, которые в знак благодарности обычно говорят друг другу люди. Спросил фамилию командира, что-то чиркнул на обрывке бумаги, пожал стрелкам руки и той же размеренной походкой спустился к Солянке.

«Железные нервы у человека», – подумал Эдуард Петрович.

9

Локкарт в бешенстве отшвырнул газету, исподлобья взглянул на Рейли.

– Как же согласуется поражение левых эсеров с вашими планами? – спросил он, продолжая начатый разговор. – Или, может быть, Попов и его отряд бежали из Москвы по вашему указанию?

– Не иронизируйте, Брюс. Я привык смотреть правде в глаза. Неудача с левыми эсерами доказывает, что французы и мы делали ставку не на ту карту…

– Вот как! – Локкарт не скрывал раздражения. – Может быть, вы подскажете, как об этом сообщить в Лондон?

– Никак!

– То есть? – Локкарт опешил. – Вы предлагаете…

– Да, да, замолчать этот печальный инцидент.

Локкарт и сам понимал, что сейчас благоразумнее всего промолчать: знать, мол, ничего не знаю об эсеровском мятеже. Да, но Гренар, без сомнения, доложит в Париж… Черт бы побрал этого французского консула! Вечно суется, куда его не просят. Придется попросить его смягчить краски, тем более что он и сам не заинтересован выставлять себя в невыгодном свете. Как все это неприятно!

– Выпьем, Брюс, за тех, кто в пути, – не совсем вежливо прервал размышления Локкарта Рейли, протягивая рюмку. – Иными словами, предлагаю тост за нас с вами. Ведь мы – вечные странники.

– Вы сегодня в миноре, Сидней. – Локкарт отпил из рюмки, почмокал губами. – Превосходный коньяк! Где вы его достаете?

– Запасы моей Дагмары. Но вы так и не ответили на тост…

– Вы ждете каких-то особых слов? Их у меня нет. Так же, как нет желания говорить о делах.

– Вижу, Брюс, что неудача с левыми эсерами вас… как бы это точнее выразиться, – Рейли вопросительно взглянул на собеседника. Тот устало махнул рукой. – Впрочем, оставим этот разговор. «Король умер! Да здравствует король!» Продолжим путь, предначертанный нам всевышним. Мы же вечные странники! Мы люди…

– Знаете, что я вам скажу, Сидней? Лет через двадцать, когда вы приметесь за мемуары, все эти словечки вам, может быть, и понадобятся для описания своих подвигов. Сейчас же, простите, они просто неуместны.

– И все-таки я повторяю: «Король умер! Да здравствует король!»

– Вы хотите предложить что-то взамен левых эсеров?

– Как вы догадливы! Поразительно! – Рейли не скрывал иронии. – Вот уже полчаса я стараюсь привлечь ваше благосклонное внимание к плану наших дальнейших действий, а вы…

– Напрасно стараетесь! Сегодня я не склонен думать о делах. Поговорим лучше о женщинах. Налейте!

– Хорошо, будем говорить о женщинах, – согласился Рейли и наполнил рюмки. – Кстати, в том плане, который я хочу вам предложить, прекрасному полу отводится значительная роль.

Локкарт капризно поморщил нос: черствый человек этот Сидней. Вместо того чтобы спокойно пить коньяк самому и не мешать другим предаваться маленьким житейским радостям, лезет со своими планами. Это, конечно, хорошо, что он не потерял голову в такое время, но нельзя же быть до такой степени бесчувственным.

– Вижу, вы хотите сегодня меня доконать, – последнее слово Локкарт произнес по-русски. – Делайте это побыстрее. Я хочу еще повидать Гренара.

«Знаю, о чем ты будешь с ним говорить. Постараешься, чтобы он отправил в Париж удобное тебе донесение», – подумал Рейли. Отпив из рюмки, он начал издалека:

– Прежде чем говорить о существе самого плана, я хотел бы, Брюс, предпослать ему маленькое введение. Точнее– сообщить биографические данные человека, который будет осуществлять задуманную мной операцию.

– Нет, нет! Только без биографий! Хватит с меня жизнеописаний проходимцев.

– Уверяю вас, что эта биография абсолютно респектабельна. И даже поучительна с точки зрения высокой морали. Мой герой – выходец из гущи народа, или, как выражаются господа большевики, имеет настоящее пролетарское происхождение. Однако это не помешало ему с юношеских лет увлечься искусством и в двадцать лет окончить Берлинскую Академию художеств.

– Живописец-неудачник! Деклассированный элемент! Можете не продолжать! Дальнейшие перипетии мне известны.

– Ошибаетесь! – Рейли не на шутку обиделся, но одержал негодование. – Эти перипетии не подходят под уготованный вами привычный стандарт. Человек, о котором я рассказываю, обладает железной волей, решительным характером, наконец, личной храбростью. На фронте получил награды, удостоен офицерского звания. Замечу, что это не какая-нибудь штабная крыса, а строевой офицер, не раз поднимавший солдат в атаку.

– Это еще ничего не доказывает. Пусть себе ходит в атаки на красных…

– Он им служит.

– Кому это – им?

– Красным! Большевикам!

– Ого! Это уже становится интересным. Продолжайте! – Локкарт стал внимательнее прислушиваться к Рейли.

– Самое интересное вы еще услышите, Брюс. – Рейли не скрывал торжества. – Да, он служит большевикам! Служит верой и правдой! Но он ненавидит их всей душой. Странное противоречие, не правда ли?

– Ничуть! Я знаю десяток дипломатов, которые поступают точно так же. Гренар, например, лютой ненавистью ненавидит республику – он монархист, вы это знаете, – а служит ей не за страх, а за совесть. Обстоятельства!

– Вы правы, Брюс. Обстоятельства порой нам не подвластны. Но я продолжу. Мечта этого человека – увидеть родину свободной и независимой.

– Родина – это, разумеется, Россия?

– Нет! Латвия!

Услышав последнее слово, Локкарт мгновенно сообразил: Сидней заручился поддержкой какого-то командира крупного латышского соединения и готовит его к роли, которую так бездарно сыграл Попов. А может быть… Нет! Локкарт чувствовал, как от мелькнувшей мысли лоб покрылся холодной испариной. Не может быть, чтобы Сидней, при всех его исключительных способностях разведчика, мог завербовать себе агента в латышских частях, охраняющих Кремль. Это была бы просто невероятная удача!

– Весьма интересно, – рассеянно пробормотал Локкарт, делая вид, что не очень внимательно слушает Рейли.

– Мои люди установили, что командир легкого артиллерийского дивизиона…

– Артиллерийского дивизиона? – Локкарт не скрыл ноток разочарования в голосе.

– Да, дивизиона. Вы ожидали, что он командует охраной Кремля?

– Ничего я не ожидал. Продолжайте!

– Могу вас порадовать: дивизион имеет непосредственное касательство к охране большевистского правительства. Так вот, его командир весьма тяготится службой, скучает по Риге, где оставил невесту…

– Все эти психологические нюансы не так уж важны. Меня интересуют два вопроса: первый – в какой стадии находится вербовка этого латыша в наши ряды? Второй – пользуется ли он доверием большевиков?

– Отвечу сначала на второй вопрос. – Рейли поднял с пола брошенную Локкартом газету, на первой странице которой было опубликовано правительственное сообщение о ликвидации левоэсеровского мятежа. – Это сообщение вас огорчило, Брюс. Смею вас заверить, что и мне оно не 90

доставило радости. Меня утешает сейчас только то, что в подавлении мятежа самое активное участие принимал…

– Ваш латыш?

– Да, его орудия вели огонь прямой наводкой по особняку левых эсеров.

– Хорошенькое утешение!

– Что поделаешь, Брюс. Такова жизнь! Не помню, какой-то древний полководец сказал, что в каждом поражении скрывается частичка грядущих побед.

– Вот откуда взялось ваше: «Король умер! Да здравствует король!» Под умершим вы подразумевали, очевидно, Попова. А здравствующий…

– Берзин. Эдуард Петрович Берзин. Что касается вашего первого вопроса о стадии вербовки, то позвольте самому Эдуарду Берзину ответить на него.

Рейли был человеком действия. Но он был и актером. И сейчас, выдавая желаемое за действительное, он играл перед Локкартом придуманную, для себя роль – роль всезнающего агента, которому подвластны и сами люди-человеки, и их характеры, и даже само будущее.